Послевкусие
Поединок закончился, и арена постепенно пустела. Зрители расходились, обсуждая увиденное: кто-то восхищался техникой Ллойда, кто-то качал головой, глядя на упрямого мальчишку, который проиграл, но так и не упал. Азарилла уже увели с песка, и трибуны, ещё недавно гудящие сотнями голосов, теперь наполнялись только шумом шагов и редкими выкриками запоздавших торговцев.
Азарет спускался по каменной лестнице медленно, не глядя по сторонам. Его лицо, как всегда, было безмятежным — бесстрастная маска, за которой не угадывалось ни облегчения, ни тревоги. Он уже знал, что сейчас последует: граф Оливер Миклейн не упустит возможности перекинуться парой слов после такого зрелища.
— Магистр Мунрэй, — голос графа раздался за спиной ровно в тот момент, когда Азарет ступил на нижнюю ступень. — Задержитесь на минуту.
Азарет обернулся. Оливер стоял чуть выше, опираясь рукой на перила, и смотрел на него с тем особым выражением, какое бывает у людей, привыкших получать ответы на незаданные вопросы. Его парадный камзол сиял чистотой, ни единой пылинки, хотя весь день он провёл на трибуне под открытым небом.
— Граф, — Азарет чуть склонил голову. — Рад, что поединок состоялся. Ваш сын показал впечатляющий результат.
— Мой сын показал то, чему его учили, — Оливер спустился ещё на пару ступеней и остановился напротив. — А вот ваш, признаться, удивил меня куда больше. Я ожидал увидеть подающего надежды юношу, а увидел… — он сделал короткую паузу, подбирая слово, — …упрямство, граничащее с безрассудством.
— Вы хотели поговорить о моём сыне? — спокойно спросил Азарет.
— Отчасти, — Оливер чуть улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Я хотел поговорить о ситуации в целом. Вы, безусловно, знаете, о чём я.
Азарет молчал, давая графу возможность продолжить, и тот, выдержав короткую паузу, заговорил чуть тише:
— До меня дошли слухи, магистр. О том, что в окрестностях моего графства видели чужаков, оставляющих странные символы. Слухи — вещь ненадёжная, но когда они доходят до графа, это означает, что кто-то уже начал задавать вопросы.
— Слухи часто преувеличены, — ответил Азарет ровно. — Но, безусловно, бдительность никогда не бывает лишней.
— Вот и я так подумал, — Оливер скрестил руки на груди, и его взгляд стал острее. — Поэтому я уже отправил небольшое разведывательное подразделение прочесать восточные леса. На всякий случай.
На мгновение в воздухе повисла тишина. Азарет чуть наклонил голову, и его голос прозвучал с той особенной интонацией, с какой говорят о вещах, не требующих лишних свидетелей:
— Вы, безусловно, мудрый правитель, граф. Забота о безопасности земель — ваш долг, и никто не вправе оспаривать ваши решения. Я лишь замечу — с той же любезностью, с какой вы делитесь со мной этими сведениями, — что в делах такого рода спешка иногда обходится дороже, чем осторожность.
Оливер прищурился.
— Вы говорите так, будто знаете больше, чем хотите сказать, магистр, — произнёс он медленно, и в его голосе прорезалась та самая сталь, которая обычно скрывалась за придворной любезностью. — Если вам известно что-то, что следует знать мне, я бы предпочёл услышать это сейчас, а не потом, когда мои люди вернутся с плохими новостями.
— Мне известно лишь то, что знает любой человек, знакомый с историей империи, — ответил Азарет, не меняясь в лице. — Символы, о которых вы говорите, появлялись и раньше. Иногда за ними стояли обычные разбойники, иногда — нечто более… организованное. Я бы советовал вашим людям быть осторожными и не вступать в прямой контакт без крайней необходимости. Наблюдение, граф, часто даёт больше, чем открытое столкновение
Оливер выслушал его и медленно кивнул. Он не был до конца удовлетворён ответом, но понимал, что магистр не скажет больше ни слова по доброй воле. Выпытывать было бесполезно — Азарет Мунрэй славился своим умением говорить ровно столько, сколько считал нужным, и ни словом больше.
— Я учту ваш совет, магистр, — сказал он наконец. — И, пожалуй, удвою патрули на восточной границе. Если ваши опасения подтвердятся, я немедленно отправлю донесение в столицу.
— Это разумно, — кивнул Азарет. — А теперь прошу меня извинить — мне нужно найти сына.
Оливер посторонился, пропуская его, и Азарет зашагал вниз по лестнице. Если граф и заметил странный блеск в глазах магистра — что-то среднее между сожалением и мрачной решимостью, — то не придал этому значения. Азарет же, дождавшись, пока шаги стихнут, медленно выдохнул и направился к выходу с арены. Его задача здесь была выполнена: граф предупреждён ровно настолько, насколько это возможно без раскрытия лишнего. Дальше Оливер будет действовать сам — и, судя по всему, уже начал.
Ллойд Миклейн стоял в тени колоннады, всё ещё в доспехах, и смотрел на опустевшую арену. Его меч, ещё час назад сверкавший на солнце, теперь висел в ножнах, а на лице, вопреки победе, не было и тени торжества. Он хмурился, и морщинка между бровей — совсем как у отца — залегла глубоко и упрямо.
— Ты победил, — раздался голос за спиной. — Почему у тебя лицо человека, который проиграл?
Ллойд обернулся. Граф Оливер стоял, скрестив руки, и разглядывал сына с тем особым выражением, в котором смешивались гордость, недоумение и лёгкое раздражение.
— Я победил, — медленно повторил Ллойд, будто пробуя слово на вкус. — Но он улыбался, ты видел? Он стоял безоружный, истекающий кровью, и улыбался. Я не понимаю этого.
Оливер подошёл ближе и положил руку сыну на плечо.
— Ты и не должен понимать, — сказал он. — Мальчишка Мунрэй — странный противник. Он дерётся не ради победы, а ради чего-то другого. Это делает его непредсказуемым — и, возможно, опасным в будущем. Но сегодня ты выиграл, и это главное, не позволяй его странностям испортить твой триумф.
— Я не испортил, — Ллойд покачал головой. — Просто… он не был слабаком, отец. Я думал, он сломается после первого удара, а он вставал. Снова и снова… Этого я не ожидал.
Оливер помолчал, глядя на сына с новым, более внимательным выражением.
— Это называется характер, — сказал он наконец. — Технике можно научить, а характер — нет. Запомни это, и запомни ещё кое-что: сегодня ты дрался с ним, а завтра, возможно, будешь драться бок о бок. Мир меняется, Ллойд, и враги становятся союзниками быстрее, чем нам хотелось бы.
Ллойд поднял глаза на отца, но ничего не ответил. Он снова посмотрел на арену — туда, где песок всё ещё хранил следы их боя, — и в его груди шевельнулось странное, незнакомое чувство. Не уважение — пока нет, но что-то очень близкое к нему.
В это же время на другой стороне арены, в небольшой комнате для мастеров, куда не долетал шум расходящейся толпы, сидели двое. Эллиор опустился на скамью напротив Археля, и в его движениях не было привычной грубоватой расслабленности — он двигался так, как двигаются люди, которым предстоит тяжёлый разговор.
Архель, напротив, выглядел совершенно невозмутимо. Старый мастер откинулся на спинку кресла, перебирая пальцами край своего рукава, и смотрел на Эллиора с тем же выражением, с каким смотрел на него во время поединка: цепко и внимательно, но с неизменной долей иронии.
— Ну что ж, — произнёс Архель, когда тишина затянулась, — ваш ученик проиграл, но, кажется, вы не слишком расстроены… Это настораживает.
Эллиор не ответил на шутку. Он подался вперёд, положив локти на колени, и заговорил низким, серьёзным голосом:
— Бои — вещь увлекательная, мастер Архель. Я сам посвятил им жизнь, но сейчас есть темы поважнее.
Архель чуть приподнял бровь, и его пальцы замерли на рукаве.
— Темы? — переспросил он, и в его голосе мелькнула тень понимания. — Не нужно продолжать, Эллиор. Если вы собираетесь спросить меня о том, о чём я думаю, — то мой ответ: я ничего не знаю.
— Вы даже не дослушали, — заметил Эллиор, не отводя взгляда.
— Я старик, — Архель развёл руками, — но ещё не выжил из ума. Вы хотите говорить о знаке, о тех, кто его оставляет, о том, что случилось с эльфийской деревней и с бывшим главой вашего дома, — он сделал паузу и добавил с нажимом: — Я ничего об этом не знаю и знать не хочу.
Эллиор выпрямился и посмотрел на него в упор.
— Вы единственный, кто сталкивался с ними и выжил, — сказал он без обиняков. — Мы напали на след, сэр Архель. Впервые за долгое время, и нам нужна любая зацепка.
Архель долго молчал. Потом вздохнул и покачал головой, и в его глазах впервые за весь день не было ни тени веселья.
— Вы даже не представляете, о чём просите, Эллиор, — сказал он тихо. — Я дал себе клятву, что больше никогда не свяжусь с ними… Никогда. Я чудом остался жив — вы знаете эту историю, хотя я и не люблю её рассказывать, но то, с чем я столкнулся тогда… — он осёкся и, помолчав, закончил почти шёпотом: — Вы даже не представляете, что это за группа. Я не знаю, кто они, я не знаю, откуда они приходят, я знаю только, что те, кто пытается их выследить, либо умирают, либо исчезают.
— Я не боюсь смерти, — спокойно ответил Эллиор.
— Я знаю, — Архель поднял на него глаза, и в них читалась та самая мудрость, которую дают только годы и пережитые потери. — Именно поэтому я и говорю вам: не гонитесь за местью призраку прошлого. Вы хотите отомстить за бывшего главу — я понимаю, но месть застилает глаза, а с завязанными глазами вы не увидите того, кто стоит прямо перед вами.
Эллиор хотел возразить, но Архель остановил его жестом.
— Я сказал всё, что мог, — закончил он. — А теперь, если позволите, я пойду. Мой ученик только что выиграл бой, и мне нужно его поздравить.
Он встал и, опираясь на посох, направился к выходу. У самой двери он задержался и, не оборачиваясь, добавил:
— И всё же, Эллиор… ваш мальчик сегодня сделал то, чему нельзя научить, берегите его. Как я и говорил ранее — такие, как он, либо меняют мир, либо погибают первыми.
Дверь закрылась, и Эллиор остался в одиночестве.
Азарилл сидел на той самой скамье в раздевалке, где всего час назад сжимал рукоять меча и думал о тирамису. Теперь меч лежал рядом, а мысли текли совсем в другом направлении. Он смотрел на свои руки — всё ещё дрожащие, в мелких порезах, — и криво усмехался.
— Ну и устроил же ты представление, Мунрэй, — пробормотал он себе под нос. — «Я всё равно уже купил тирамису». Гениально, просто гениально. Теперь весь Штруберт будет думать, что сын магистра не только бездарный мечник, но ещё и придурок.
Он откинулся на спинку скамьи и закрыл глаза. В висках всё ещё гудела кровь, а где-то глубоко внутри, под слоем ледяной пустоты, тихо тлело что-то странное — не ярость и не надежда, а какое-то новое, ещё не знакомое ему чувство. Кажется, это был стыд пополам с гордостью.
— Ты закончил себя критиковать?
Азарилл вздрогнул и открыл глаза. В дверях, прислонившись плечом к косяку, стоял Балтис. Он держал лук в опущенной руке, и выражение его лица было, как всегда, непроницаемым.
— Я не критикую, — буркнул Азарилл. — Я анализирую.
— Это так теперь называется? — Балтис вошёл внутрь и сел на скамью напротив, положив лук рядом с собой. Некоторое время он молчал, и Азарилл уже решил, что разговор окончен, но вдруг лучник заговорил.
— Когда мы с Эллиором были детьми, мы жили в Устрене, — сказал он негромко, глядя куда-то в стену. — Это грязный и шумный город на востоке. Мы жили в трущобах, вчетвером в одной комнате, и такие бои, как сегодня, были там обычным явлением. Только там не было правил, не было судей и не было отца, который мог бы всё остановить.
Азарилл замер, боясь пошевелиться. Балтис никогда не говорил о себе — и уж тем более не ему.
— Поначалу я тоже проигрывал, — продолжил лучник. — Всяким выскочкам, которые думали, что сила решает всё. Я был мелким, тощим, и меня роняли на землю чаще, чем я успевал поднять кулаки. Но со временем я понял: каждый проигрыш — это урок. Не тот, что дают в академиях за партами, а тот, что впечатывается в кости и остаётся там навсегда. И однажды эти проигрыши превратились в опыт, который был необходим, чтобы отточить мастерство.
Он наконец перевёл взгляд на Азарилла, и в его глазах мелькнуло что-то почти тёплое.
— Ты можешь учиться по книгам в уютном доме, где из противников только манекен, — сказал он. — Но для большой мечты требуются шаги побольше. И первый шаг ты сегодня уже сделал.
Азарилл сглотнул.
— Я проиграл, — тихо сказал он.
— Да, — согласился Балтис. — И этот проигрыш стоит десятка побед, которые ты мог бы одержать над манекеном в саду.
Он встал и взял лук.
— Пошли, прогуляемся. Штруберт красив в это время дня.
И они вышли.
Улицы Штруберта встретили их послеполуденным солнцем. Лавочники уже сворачивали свои прилавки, булочник выкатывал последнюю тележку с кренделями, а из окон трактиров доносился запах жареного мяса и пряностей. Азарилл шагал рядом с Балтисом, и странное чувство — смесь благодарности, смущения и какого-то нового спокойствия — медленно заполняло пустоту внутри. Он всё ещё не чувствовал дыхания Безумного Волка, не чувствовал той звериной ярости, что когда-то вела его в бой. Но теперь он знал: можно идти маленькими шагами вперёд и без неё. По булыжной мостовой Штруберта, вдыхая запах свежей выпечки и слушая, как ветер шелестит рыжей черепицей над головой.
Они свернули на главную площадь, и Азарилл вдруг остановился. Прямо перед ним, на углу возле фонтана с бронзовой фигурой первого графа Миклейна, красовалась вывеска: «Кондитерская мадам Флоры». Та самая, о которой он вспоминал ночью перед поединком. Засахаренные орехи в меду, воздушное безе, тающее на языке, и Фиора, которая тащила его сюда каждый раз, когда они приезжали в Штруберт.
— Подожди, — сказал он Балтису и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь.
Внутри пахло ванилью, корицей и чем-то ещё — сладким, уютным, совершенно несовместимым с тем, что он пережил час назад. За прилавком стояла полная женщина в переднике — видимо, сама мадам Флора, — и раскладывала пирожные по коробкам.
— Добрый день, молодой господин, — она подняла глаза и улыбнулась, но, заметив его рассечённую губу и синяк на скуле, чуть нахмурилась. — Ох, да вам, кажется, нужен не десерт, а лекарь.
— Лекарь подождёт, — ответил Азарилл, невольно улыбнувшись в ответ. — Мне нужно тирамису, лучшее, что у вас есть.
Мадам Флора понимающе кивнула и скрылась за дверью подсобки, а Азарилл стоял и вдруг поймал себя на мысли, что глупо и криво улыбается, но совершенно искренне. Он проиграл бой, он выглядел как побитый щенок, его тело ломило от усталости, а внутри по-прежнему было пусто — но он стоял в кондитерской и покупал тирамису для сестры, как и обещал. И от этого становилось чуточку легче.
Мадам Флора вернулась с аккуратной коробочкой, перевязанной бечёвкой, и Азарилл, расплатившись, вышел обратно на площадь. Балтис ждал его у фонтана и, увидев коробку в его руках, чуть приподнял бровь.
— Тирамису? — спросил он без особого выражения.
— Тирамису, — подтвердил Азарилл. — Я обещал себе.
Балтис ничего не ответил, но Азариллу показалось, что в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.
Они пошли дальше — мимо закрывающихся лавок, мимо трактира, из которого уже доносились звуки вечерней музыки, мимо старого книжного магазина с пыльными витринами. Штруберт затихал, сворачиваясь в себе после долгого дня, и в этом засыпающем городе было что-то удивительно мирное. Азарилл шагал, прижимая к груди коробку с тирамису, и думал о том, что завтра они вернутся домой. Что Фиора, наверное, уже приготовила очередную колкость, а мама будет хлопотать на кухне. Что отец, как всегда, ничего не скажет, но посмотрит так, что всё станет ясно без слов. И что это — возвращение домой, к тем, кого он любит, — важнее любого поединка, любой победы и уж точно важнее любого поражения.
— Спасибо, — сказал он вдруг, не оборачиваясь к Балтису. — За историю, и за то, что вытащил меня из той раздевалки.
Балтис помолчал, и Азарилл уже подумал, что ответа не будет, но лучник вдруг произнёс:
— Не за что, ты напомнил мне меня самого, только моложе и глупее.
Азарилл хмыкнул.
— Это комплимент?
— Это констатация факта, — ответил Балтис, и Азарилл готов был поклясться, что услышал в его голосе улыбку.
Они вышли на окраину города, туда, где уже виднелась карета, ожидавшая их у дороги. Солнце клонилось к закату, окрашивая черепичные крыши в золотисто-розовый цвет. Азарилл остановился на мгновение, окинул взглядом город, в котором сегодня проиграл свой первый настоящий бой, и вдруг понял: он вернётся, когда-нибудь — обязательно. Потому что этот город, сам того не зная, стал частью его пути.
— Едем? — спросил Балтис, уже открывая дверцу кареты.
— Едем, — кивнул Азарилл и шагнул внутрь, всё ещё прижимая к груди коробку с тирамису.