Под тем же небом I
Я проснулась от того, что кто-то осторожно коснулся моего плеча, и, разлепив веки, увидела Рамонса — он стоял надо мной с тем самым выражением лица, какое бывает у людей, которые будят спящего ребёнка и заранее знают, что тот будет недоволен.
— Госпожа Фиора, родители прибыли ночью, вас не стали будить, а сейчас накрывают завтрак, — произнёс он своим обычным ровным тоном, в котором, однако, проскальзывала тёплая и почти отеческая нотка.
Я приподнялась, щурясь от яркого утреннего света. В кресле у окна было неудобно — шея затекла, книга, которую я читала перед сном, сползла на пол и лежала там раскрытыми страницами вниз. Я подобрала её, машинально разгладила загнувшийся уголок и зевнула, натягивая плед до подбородка.
— Конечно не стали, — пробормотала я. — Как всегда.
Рамонс улыбнулся уголками губ — так, как улыбаются люди, которые знают больше, чем говорят, но не собираются этим делиться раньше времени. Он служил дому Мунрэй дольше, чем я жила на свете, и, кажется, давно перестал удивляться чему бы то ни было. В детстве я даже думала, что он умеет читать мысли — иначе как объяснить, что он всегда появлялся ровно в тот момент, когда был нужен, и никогда не задавал лишних вопросов?
Он бесшумно вышел, а я ещё пару минут сидела, разглядывая сад за окном. Утро было ясным, солнечные лучи уже пробивались сквозь кроны деревьев и рисовали на траве причудливые узоры. Сад казался безмятежным, но внутри у меня поселилось странное чувство — будто что-то важное произошло без моего участия.
Вчерашний спор в библиотеке до сих пор не шёл из головы. Азарилл сидел на подоконнике с книгой о Батрасе и перелистывал страницы чересчур быстро — так читают не из интереса, а из упрямства. Я заметила это сразу, ещё до того, как он раскрыл рот. А когда он заявил, что великие битвы, герои и марсионы — «просто сказки», мне стало не по себе. Он не просто сомневался — он отмахивался, будто боялся, что история может оказаться правдивее, чем ему хотелось бы. Я ушла первой, потому что иногда молчание полезнее спора, особенно с братом, который слышит только себя.
За столом уже сидели все. Мама улыбнулась мне так, словно видела не несколько часов назад, а целую вечность, и от этой улыбки сразу потеплело внутри. Отец выглядел невозмутимым — пожалуй, даже чересчур невозмутимым для человека, который вернулся домой посреди ночи. Азарилл сидел напротив и ел с такой скоростью, низко склонившись над тарелкой, будто боялся, что еда убежит. Он всегда так делал, когда внутри у него было больше мыслей, чем он хотел показывать.
— Почему меня никто не разбудил? — спросила я, усаживаясь. — Я тоже хотела вас встретить.
— Самое главное — мы снова вместе, — мягко ответила мама. — Разве это не счастье?
Я кивнула, потому что возразить было нечего, и потянулась за хлебом. Азарилл поднял голову от тарелки, и я сразу поняла: сейчас что-то будет. У него было особое выражение лица — такое, какое бывает у человека, который долго репетировал речь перед зеркалом, но всё равно волнуется, хотя и пытается это скрыть.
— Отец… я хочу обучаться магии. По-настоящему. Пожалуйста, стань моим наставником.
Фраза повисла в воздухе. Я замерла, не донеся вилку до рта, и почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Не удивление — скорее подтверждение того, к чему он шёл давно, с тех самых пор, как впервые заявил, что станет «как Батрас». Но одно дело — детские фантазии, и совсем другое — вот так, за завтраком, глядя отцу в глаза.
«Конечно, хочешь, — подумала я, — ты всегда хочешь всё и сразу, и прямо сейчас». Но вслух ничего не сказала, потому что заметила то, чего, кажется, не заметили родители: он не говорил о силе, он говорил о страхе. О страхе остаться позади. О страхе не успеть. И от этого мне стало тревожно — сильнее, чем если бы он просто хвастался.
Отец откинулся на спинку стула — жест, означавший, что разговор будет серьёзным. Мама чуть крепче сжала фужер. Я тихо хихикнула — почти невольно, просто чтобы сбросить напряжение. Азарилл бросил на меня раздражённый взгляд, и я мысленно попросила у него прощения. Это была не насмешка — нервы.
Когда отец согласился — осторожно, не сразу, с тем выражением лица, когда взрослые разрешают не потому, что безопасно, а потому что иначе будет хуже, — я почувствовала одновременно радость и тревогу. Радость — потому что брат наконец захотел понять то, что я чувствовала каждый день, касаясь магии. Тревогу — потому что магия не любит спешки, не любит упрямства и уж точно не любит, когда её пытаются догнать. Азарилл улыбался за столом, а я впервые подумала, что эта улыбка может стоить ему дороже, чем он ожидает.
После завтрака дом словно выдохнул. Родители разошлись по делам, Азарилл куда-то убежал, а я осталась на кухне. Мы сидели вдвоём с мамой, и чай был горячим, а от чашек поднимался лёгкий пар. На столе стояла тарелка с тирамису — я приготовила его ещё до приезда родителей и хранила в морозильной камере, которую отец когда-то создал специально для дома.
— Пахнет замечательно, — мама взяла чашку обеими руками и прикрыла глаза, вдыхая аромат. — Ты снова постаралась.
— Будешь? — я подвинула тарелку.
Она покачала головой.
— Нет. Оставь брату. Ему сегодня нужнее.
Я фыркнула.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что это почти всегда правда, — ответила она мягко, и в её голосе прозвучала та особенная, чуть грустная теплота, которая появлялась каждый раз, когда она говорила о нас с братом.
Мы пили чай молча. Я смотрела на маму и думала о том, как редко нам удаётся вот так побыть вдвоём — без брата, без отца, без вечных дел. Только чай, тирамису и тишина. За окном пели птицы, и солнечный свет медленно полз по столу, высвечивая крошки хлеба на скатерти.
— Эта морозильная камера, — сказала я, кивнув в сторону подвала, — она ведь непростая. Папа мог бы делать такие вещи для всех. Я читала про магическую инженерию: если уметь стабилизировать поток энергии, можно охлаждать целые склады, сохранять еду в дороге, лечить людей…
— Мог бы, — мама чуть улыбнулась, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на гордость. — Твой отец — один из немногих, кто понимает, как сплетать магию с механикой. Если бы он посвятил этому жизнь, возможно, и перевернул бы современную эпоху.
— Тогда почему он не занимается этим? — я нахмурилась. — Почему мы прячем эту камеру в подвале, а не показываем никому?
Мама помолчала, глядя в чашку. Я уже думала, что она не ответит, но она вдруг заговорила — медленно, тщательно подбирая слова:
— Потому что не все люди ценят магию так, как мы с тобой, Фиора. Для многих она — что-то чуждое и пугающее. Ты знаешь, что есть те, кто презирает магов из зависти или страха. Твой отец предпочитает не привлекать внимания к тому, что умеет.
— Но это же глупо, — вырвалось у меня. — Магия — это не оружие, это…
— Это дар, — закончила мама. — Но не все хотят принимать дары от тех, кого считают другими. Твой отец это понимает. Поэтому его изобретения остаются здесь, в доме, для нас. Для семьи. — Она подняла глаза и посмотрела на меня с мягкой, чуть грустной улыбкой. — Возможно, когда-нибудь он сможет делать их для всех. Когда мир станет чуть спокойнее.
Я не стала спорить. В словах мамы было что-то такое, чего я пока не могла понять до конца. Но я запомнила их — и про «чуждое и пугающее», и про «спокойнее». Потому что мир, в котором мы жили, становился спокойнее только в книгах.
— А ты? — спросила я, чтобы сменить тему. — Ты сразу поняла, что хочешь связать жизнь с отцом?
Мама тихо рассмеялась.
— Нет. Я тогда думала, что он чересчур сдержанный и правильный.
— И что изменилось?
— Я увидела, сколько за этим спокойствием силы и ответственности. — Она посмотрела на меня внимательнее. — Ты очень похожа на него, Фиора. А Азарилл… — она вздохнула, — он похож на мир. Такой же упрямый.
— Упрямый и громкий, — добавила я, и мама снова улыбнулась.
Она допила чай и поднялась, легко коснувшись моего плеча.
— Пойду проверю, не разнёс ли твой брат сад. А ты допивай. И спасибо за тирамису.
— Это всего лишь десерт, мам.
— Это не просто десерт, — она задержалась в дверях. — Это то, что ты делаешь для тех, кого любишь.
И ушла, а я ещё долго сидела над остывшей чашкой, думая о её словах.
Чуть позже я поднялась на второй этаж и устроилась у окна с книгой. Читать не получалось — строки ускользали, взгляд всё время возвращался в сад. На тренировочной площадке, было как-то оживленно, одного я заметила сразу, его я знала очень хорошо. Эллиор — широкоплечий, в потёртых доспехах, с тёмными волосами, отливающими обсидианом в утреннем свете, — обучал Азарилла фехтованию почти пять лет и за это время стал в нашем доме кем-то вроде дальнего родственника: шумного, вечно голодного и невыносимо прямолинейного. Азарилл его обожал, хотя никогда не признавался в этом вслух. Я же относилась к нему с осторожным уважением: он никогда не пытался учить меня, но всегда со мной мило здоровался. Недалеко от него стоял ещё кто-то — я не разглядела лица, только заметила седые волосы и широкий разворот плеч, — мне стало любопытно.
Я отложила книгу и спустилась в сад.
Утренний воздух пах травой и влажной землёй. Солнце уже поднялось над кронами, и на тренировочной площадке было светло, почти празднично — если бы не напряжение, которое я почувствовала сразу, как только вышла из дома. Азарилл стоял напротив Эллиора, сжимая меч обеими руками, и смотрел на мастера снизу вверх с той особенной сосредоточенностью, какая бывает только перед чем-то действительно важным. Я хотела окликнуть его, спросить, что происходит, но не успела.
На террасе, у самого края, стояли двое: Балтис с луком в опущенных руках и отец. Балтиса я знала хуже, чем Эллиора, — он появлялся в доме реже и почти никогда не вступал в разговоры за столом, предпочитая слушать. Высокий, стройный, с длинными светлыми волосами, стянутыми в низкий хвост, он двигался мягко и стоял сейчас абсолютно неподвижно, будто чего-то ждал. Отец — я перевела взгляд на него и замерла — смотрел на площадку с тем самым выражением лица, которое я слишком хорошо знала: бесстрастное, но с едва заметной складкой между бровей. Он наблюдал не как зритель — как человек, который уже всё решил и теперь только ждёт, чем обернётся его решение.
И тут я все же увидела седоволосого. Он находился в тени у края площадки, уперев руки в пояс, и просто смотрел. Седые волосы, грубые черты, шрам через щёку — в нём не было ничего вызывающего, но от него веяло холодом, как от старого камня. Я не знала этого человека и, честно говоря, не была уверена, что хочу знать. Он поднял голову и на мгновение встретился со мной взглядом — оценивающим, совершенно равнодушным, — и я почувствовала, как по спине пробежал холодок.
Эллиор атаковал первым — слишком резко, слишком сильно. Я ахнула, когда Азарилл не удержался и рухнул на колено, а меч мастера уже летел сверху. Это не было похоже на тренировку. Это было похоже на…
Свист. Стрела ударила в клинок Эллиора, сбивая удар в сторону. Я вздрогнула и обернулась: Балтис стоял на террасе, уже опустив лук, и выражение его лица не изменилось ни на долю секунды. Как будто он только что не спас моего брата от удара, который мог раскроить ему череп. Как будто такое случалось каждый день.
Дальше всё смешалось: резкие слова, злой голос Эллиора, холодный ответ Балтиса. Я не запомнила, что именно они говорили, — только тон, каким взрослые разговаривают, когда случилось что-то серьёзное, но они не хотят, чтобы дети это поняли. Третий мужчина — тот, со шрамом, — по-прежнему молчал, но теперь я видела, что он смотрит не на меня и не на Азарилла, а на отца. И отец встретил его взгляд — коротко, почти незаметно кивнув.
Азарилл поднялся, отряхнулся — слишком быстро, слишком старательно делая вид, что всё в порядке. «Ты опять, — подумала я, глядя на него. — Опять делаешь вид, что справился. Что тебе не больно, не страшно, не обидно». Но он не ушёл, а так и остался стоять посреди площадки, сжимая меч в дрожащих пальцах, и смотрел то на Эллиора, то на террасу — живой, целый, просто оглушённый.
Балтис уже скрылся в доме — я заметила это краем глаза: он развернулся и ушёл сразу после того, как опустил лук, молча, не дожидаясь остальных. Отец, бросив последний взгляд на площадку, последовал за ним. А Маркус и Эллиор всё ещё были у ступеней террасы — сидели и о чём-то негромко переговаривались. Я не слышала слов, но по жестам было ясно: Маркус что-то втолковывает Эллиору, а тот слушает, опустив голову.
Отец уже заходил в дом, и в его походке не было ни тревоги, ни спешки. Раз он спокоен, значит, и мне не о чем волноваться: если бы Азариллу угрожала настоящая опасность, он бы не ушёл с террасы, а раз ушёл — всё, что я видела, было частью какого-то понятного ему порядка вещей.
Я не стала додумывать, что это за порядок. Пусть у взрослых будут свои взрослые дела. Я развернулась и медленно пошла вдоль стены дома, ведя ладонью по нагретому солнцем камню.
Мысли возвращались к только что увиденному, но думала я не о спарринге и не об отце на террасе, а о Балтисе. О том, как он стоял с луком — неподвижно, будто сам был частью террасы, — и как потом, даже не взглянув на остальных, скрылся в доме. В этом человеке было что-то, чего я не могла ухватить: не просто внешность, хотя длинные светлые волосы и неестественная плавность движений, конечно, запоминались, а что-то другое, более неуловимое. Он держался так, словно всё вокруг происходило с его молчаливого согласия: Эллиор шумел, отец наблюдал, а Балтис просто был — и этого «просто был» оказывалось достаточно, чтобы пространство вокруг него становилось чуть тише.
Я поймала себя на том, что разглядываю его в памяти дольше, чем стоило бы, и одёрнула себя. В конце концов, это всего лишь друг отца, который хорошо стреляет и редко разговаривает.
Я завернула за угол, миновала старую скамейку под вишней и пошла обратно к входной двери. Сад дышал утренней прохладой, где-то в кронах пересвистывались птицы, и тревога, сжавшая грудь во время спарринга, понемногу отпускала. Ничего страшного не произошло: брат жив, отец на месте, взрослые разошлись, и можно наконец выдохнуть.
Позже, проходя мимо окон гостиной, я увидела Азарилла с мамой. Он сидел близко к ней, слушал, не перебивая, и ел тирамису — тот самый, что я оставила для него. Мама говорила что-то тихо, просто была рядом, и напряжение в его плечах понемногу уходило. Не доев, он сказал: «Спасибо, было вкусно», — и улыбнулся коротко, по привычке.
— Я погуляю.
— Не убегай далеко.
— Я рядом.
И вышел в коридор — я слышала, как его шаги удаляются в сторону кабинета отца, а не к входной двери. «И куда это ты собрался?» — мелькнуло у меня в голове, но через секунду я пожала плечами: в конце концов, это Азарилл, он вечно куда-то несётся, и догонять его сейчас означало бы снова ввязываться в бесконечный спор. Пусть идёт.
Дом наполнился приглушёнными голосами взрослых: из кабинета доносился только низкий гул, в котором невозможно было разобрать ни слова. Я снова поднялась к окну. Сад был спокоен, слишком спокоен для того, что только что здесь произошло. Я не видела Азарилла, но знала — он где-то здесь, под этим же небом, под которым мы выросли и которое сегодня вдруг стало казаться больше, глубже и намного сложнее.
И мне хотелось верить, что мы справимся. Все вместе.