Свет, ломающий тьму
Ночь перед поединком.
Сон пришел не сразу – крадучись, на мягких лапах усталости, подбираясь к самому порогу сознания. Азарилл даже не заметил, как провалился в него, – просто в один миг тяжелый, давящий потолок его комнаты исчез, уступив место иному пространству.
Здесь не было стен, не было пола, не было неба – была только материя, густая, вязкая и дышащая. Она обступила его со всех сторон, мягко давила на грудь, на виски, на веки, и это давление было не враждебным, а… изучающим. Словно что-то огромное и древнее ощупывало его границы, пробовало на прочность.
Азарилл попытался сделать вдох – и не смог. Воздух здесь был другим – тягучим, как смола. Он не входил в легкие, а просачивался, оставляя на языке привкус старого серебра и озона.
А потом материя дрогнула. Перед ним, прямо из пустоты, начал проступать знак. Овал – неровный, будто начерченный дрожащей рукой в спешке или в агонии. Внутри него, словно три капли крови, застыли три точки, сложенные в треугольник, а вокруг – квадрат, четкий и нарочито ровный. Словно кто-то хотел, чтобы его заметили.
Знак горел тусклым или даже больным светом. Он давил на грудь сильнее материи – он требовал чего-то.
И тогда из тьмы, обступившей знак, начали проступать лица. Они мелькали одно за другим, слишком быстро, чтобы разглядеть черты, но достаточно медленно, чтобы запомнить кожу – гладкую, как полированный мрамор, белую, чистого, холодного оттенка, какой бывает у луны в зените. Волосы отливали металлом – старым серебром, потускневшей бронзой, вороненой сталью. А глаза были похожи на драгоценные камни, вставленные в идеальные, неподвижные оправы.
Лица возникали из темноты и тут же гасли, сменяясь новыми. Они не говорили – они смотрели, так спокойно и безучастно. С той особенной, ледяной отстраненностью, с какой смотрят на то, что уже потеряно безвозвратно.
А потом сквозь гул материи прорвался голос. Он шел отовсюду и ниоткуда – древний, потрескивающий, как запись на старой восковой пластине. Слова были чужими, рваными – не на языке людей и не на одном из тех наречий, что Азарилл слышал в Империи.
— Cuel trem hosfore… – шептал голос. — Fiar lamani shakopu…
Азарилл хотел крикнуть: «Что это значит?!» – но горло сдавило.
— …stran fro ie moone… – голос нарастал, вибрировал, проникал под кожу. — …stran fro ie…
Тьма вокруг знака взорвалась. Она не рассеялась – она схлопнулась в одну точку, втянулась в самое себя, и из этого сжатия родилась сфера. Огромная, абсолютно черная – такая черная, что глаз не мог удержать ее границы: они расплывались, текли, пожирали свет. Сфера росла, заполняя собой все пространство, и Азарилл чувствовал, как воздух выбивает из легких, как материя давит сильнее и как знак вспыхивает агонией последней надежды.
И в тот момент, когда сфера коснулась овала…
— …IE MOONE!
Знак лопнул. Не рассыпался осколками – раскрылся, медленно и величественно, как бутон, распускающийся навстречу солнцу. Черная сфера, только что готовая поглотить все, вдруг засветилась изнутри. Трещины побежали по ее поверхности, и из каждой хлынул свет – не желтый, не белый, а какой-то первозданный, чистый, не имеющий названия.
Он несся на Азарилла, заполняя грудь, горло и легкие. И там, глубоко внутри, там, где три дня назад поселилась мертвая, ледяная тишина, вдруг вспыхнуло покалывание, такое знакомое и живое
Свет ослепил его.
Азарилл сел на кровати рывком, хватая ртом воздух. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине, пальцы вцепились в одеяло так, что побелели костяшки. Он часто, поверхностно дышал, пытаясь понять: где сон, где явь, и почему в груди до сих пор держится это дурацкое, предательское покалывание, которое исчезло три дня назад и, как он думал, навсегда.
Комната была залита солнцем – ярким, почти ослепительным, оно било прямо в незанавешенное окно, дробилось на сотни искр в пылинках, плясало на стенах, на полу, на его лице. И вот уже утро - день поединка.
Азарилл замер, прислушиваясь к себе. Покалывание уже угасло – осталось только смутное, теплое эхо где-то в гортани, на грани ощущения. Сон ускользал, таял на глазах, как утренний туман. Он помнил только ощущения: давление, свет, чьи-то лица и странные, чужие слова, что осели на языке горькой медью. И знак - знак он помнил отчетливо: овал, три точки, квадрат.
Азарилл провел пальцами по горлу, ища то самое предательское щекотание, – кожа была гладкой - немой. Ничего…
— Приснится же… – хрипло выдохнул он, откидывая одеяло.
Он не стал забивать голову, так как было некогда. За окном уже вставало солнце, и где-то внизу ждала карета. Азарилл оделся быстро и механически, не глядя в зеркало, умылся холодной водой, чтобы прогнать остатки сна, схватил со стула легкую дорожную куртку, которую Рамонс предусмотрительно повесил еще с вечера. На миг задержался у двери, оглянувшись на комнату. Пустота внутри все еще была, она никуда не делась, – но почему-то теперь она не давила.
Он вышел.
Карета стояла у ворот – черный лакированный короб на колесах, запряженный парой гнедых, поблескивал медными заклепками в холодном утреннем свете. Кучер уже сидел на своем месте, натянув поводья, но дверца кареты была распахнута – для него.
Рядом, прислонившись спиной к экипажу и лениво перебирая тетиву лука, стоял Балтис. Светлые волосы, стянутые в низкий хвост, поблескивали сединой на висках, лицо – непроницаемое, невероятно красивое для мужчины и спокойное, как у статуи в старом храме. Он даже не взглянул на Азарилла, когда тот подошел, – просто кивнул, раз, коротко, и жестом указал внутрь.
— Ты меня сопровождаешь? – спросил Азарилл, забираясь в карету.
— Да, – голос Балтиса был безэмоциональным. Он сел напротив, положил лук на колени и закрыл глаза.
Дверца захлопнулась, карета качнулась и тронулась с места. Азарилл смотрел в окно на проплывающий мимо сад, на дом, что медленно отдалялся, становясь все меньше и меньше. На крыльце стояли мама с Фиорой – хрупкие фигурки в утреннем свете. Они не махали, просто смотрели вслед. Он отвел взгляд.
Какое-то время в карете было тихо. Слышался только мерный стук копыт и легкий скрип колес. Азарилл сидел, сжимая край сиденья, и чувствовал, как внутри поднимается глухая и раздражающая неловкость, от которой хотелось вернуться домой
Он посмотрел на Балтиса. Тот сидел с закрытыми глазами, абсолютно неподвижный, и казался не человеком, а частью каретного интерьера – такой же деревянный, темный и неживой.
Азарилл кашлянул.
— Тебе не интересно? – спросил он.
Балтис не открыл глаз.
— Что именно?
— Ну… – Азарилл замялся. — Что со мной произошло три дня назад. Отец говорил тебе, наверное. Про срыв, про…
Пауза.
— Нет, – сказал Балтис.
— Не интересно?
— Не интересно.
Азарилл ждал продолжения, но его не последовало. Он заскрипел зубами. Ну конечно. Этот человек, кажется, вообще не способен поддерживать разговор дольше трех слов. Как с ним только уживаются Эллиор и этот мрачный Маркус? Они все там, в Доме Гринвульф, такие же молчаливые?
Карета мерно покачивалась. Город Рагос остался позади, за окном потянулись поля, редкие рощицы, придорожные трактиры. До Штруберта – города, что раскинулся на холмах всего в часе езды, – оставалось совсем немного.
Азарилл снова покосился на Балтиса. Молчит… И даже не шевелится.
— А у тебя есть жена? – выпалил он.
Ресницы Балтиса дрогнули, но глаз он не открыл.
— Или хотя бы девушка? – продолжил Азарилл, чувствуя, как внутри закипает азарт. Ну давай, хоть что-нибудь скажи. — Хотя, наверное, глупый вопрос. С таким молчуном разве мертвому будет интересно вместе жить…
Тишина. Очень долгая, очень плотная тишина. А потом Балтис открыл глаза – это было похоже на пробуждение дракона: не громкое и эффектное, а просто легкое движение век, но в карете вдруг стало тесно. Его холодный и прямой взгляд уперся в Азарилла, и тот на мгновение пожалел о своем языке.
— Откуда ты нахватался таких выражений? – в голосе Балтиса отчетливо прорезалось раздражение и усталая досада человека, которого отвлекли от важных мыслей ради глупости.
Азарилл сглотнул.
— Э-э…
— Я спрошу твоего отца, – перебил Балтис, снова закрывая глаза. — Очевидно, он уделяет недостаточно внимания твоему воспитанию.
И снова тишина. Азарилл открыл рот, закрыл, снова открыл – хотел возразить, что отец тут вообще ни при чем, что это он сам, что вообще-то он просто спросил, и чего сразу драться-то… Но Балтис уже отключился от реальности с видом человека, который сказал все, что считал нужным, и не намерен тратить слова впустую.
Азарилл выдохнул и откинулся на спинку сиденья. За окном показались первые дома Штруберта – старые, с островерхими крышами, крытыми рыжей черепицей. Город просыпался: лавочники открывали ставни, булочник выкатывал тележку с горячими кренделями, где-то вдалеке уже собиралась толпа у арены. Азарилл смотрел на это и чувствовал, как внутри, под слоем ледяной пустоты, медленно, неохотно закипает что-то, очень похожее на предвкушение. Не надежда, и даже не вера в победу – просто готовность.
Карета остановилась, не доезжая главной площади.
— Дальше пешком, – сказал Азарилл.
Балтис приоткрыл один глаз. В этом глазу читалось: «Мы опаздываем, а ты со своими капризами».
— Я давно здесь не был, – добавил Азарилл и, не дожидаясь ответа, отворил дверцу сам.
Балтис вздохнул – это был очень выразительный вздох, такой, каким вздыхают люди, привыкшие к тому, что их спутники постоянно делают не то, что нужно. Он молча выбрался следом, прихватив лук, и зашагал чуть поодаль, не приближаясь, но и не теряя из виду.
Штруберт встретил их шумом – не тем тревожным, предгрозовым безмолвием, что висело над домом Мунрэй последние три дня, а живым, густым, хлебным гомоном просыпающегося города. Булочники выкатывали тележки с кренделями, посыпанными крупной солью. Рыбные ряды пахли йодом и тиной. Где-то в переулке ругались торговки, перебивая цену на зелень. Двери трактиров уже гостеприимно распахивались.
Азарилл шел, вбирая это все – кожей, легкими, кончиками пальцев. Он почти забыл, каково это: просто быть среди людей, слышать чужие голоса, не вслушиваясь в смысл, смотреть на лица, не ища в них угрозы, дышать воздухом, который не пахнет тревогой.
— Штрубертские ведомости! – голос мальчишки перекрыл уличный гомон. — Долгожданный поединок! Сын графа Миклейна против сына магистра Мунрэй!
Азарилл замер. Мальчишка – лет десяти, конопатый, в кепке набекрень – вертел головой, выискивая покупателей: пачка газет под мышкой, большой палец в чернилах.
— Стиль морской пучины или стиль безумного волка? – надрывался он. — Кто победит? Свежие новости! Кому газету?
Азарилл шагнул к нему.
— Дай одну.
Мальчишка вскинул голову, окинул его цепким взглядом, оценил куртку, ботинки, стрижку, кивнул.
— Пять медяков.
Азарилл сунул руку в карман – монеты звякнули. Мальчишка ловко выхватил газету из пачки, сунул ему в ладонь и тут же переключился на следующего прохожего. Азарилл развернул газету - бумага хрустела, еще пахла типографской краской.
989 год, 23 июня | Штрубертские ведомости
ДУЭЛЬ ПЕРЕНЕСЛИ?
Долгожданный поединок между наследником дома Миклейн – Ллойдом Миклейном, учеником синего кита Археля из дома Азурейв, кандидатом в мастера стиля морской пучины, и Азариллом Мунрэем, сыном магистра Азарета, учеником стального волка Эллиора из дома Гринвульф, должен был состояться еще пять дней назад.
Однако по неизвестным причинам поединок перенесли. Ходят слухи о внезапной болезни юного Мунрэя, но официального подтверждения от дома Мунрэй не поступало.
Азарилл смотрел на строчки, и они плыли перед глазами. «Внезапная болезнь». «Неизвестные причины». «Официального подтверждения не поступало». Отец сказал: «Мы спрячем правду на виду у всех». И они спрятали – аккуратно и профессионально. Никто не узнает, что на самом деле случилось с ним той ночью. Это должно было его успокоить, но почему-то стало тошно – не от лжи, а от того, как ловко у них это получилось. Будто они всю жизнь только и делали, что заметали следы.
— Азарилл, – голос Балтиса прозвучал над ухом неожиданно близко. — Мы опаздываем.
Он сложил газету, сунул во внутренний карман куртки – ближе к сердцу или к тому месту, где оно раньше было.
— Идем.
Они пошли дальше – молчаливый мужчина с луком и мальчик, который нес в кармане собственную ложную историю. Балтис свернул в узкий переулок, вывел к неприметной двери под каменной аркой – служебный вход, без толпы и без выкриков, только камень и гул за стеной.
Гул рос, набухал, как вода в половодье. Арена дышала – сотнями глоток, топотом ног, скрипом скамей, предвкушением. Азарилл слышал это сквозь каменную толщу, и каждый удар сердца отдавался в висках глухим эхом.
— А я все так и не спросил… – сказал он, глядя на дверь. — Где мастер? Я думал, увижу его перед поединком.
Балтис, уже примерявшийся прислониться плечом к стене, замер.
— Он уже на арене, – голос ровный, без эмоций. — Сидит со старым пердуном Архелем.
Азарилл моргнул.
— Это тот синий кит?
— Ага.
— И они там…
— Хватит слов. – Балтис открыл дверь. — У тебя есть пять минут.
Азарилл хотел спросить еще что-то, но передумал – шагнул внутрь.
Раздевалка была маленькой, тесной, пахла старой кожей: узкое окно под потолком, скамья, вешалка, жестяной таз с водой. Он сел, положил меч рядом, на скамью. Пальцы сами легли на рукоять, обвели знакомый узор – полумесяц, обвитый драконом. Не зеленый волк Гринвульф, не чужой герб – свой. Дракон был не огнедышащий и не яростный – тонкий, гибкий, он оплетал серебряный серп, и в этом не было угрозы. Чудовище не сжимало кольцо – оно хранило. Месяц спал в драконьих кольцах, и зверь нес свою ношу бережно, как величайшую ценность. Мунрэй - дом под светом луны.
Азарилл сжал рукоять. Внутри было пусто – ни гула, ни ярости, ни того предательского щекотания в горле. Три дня назад эта тишина казалась смертью, теперь – просто тишина. Он не знал, вернется ли дыхание Безумного Волка, не знал, почувствует ли когда-нибудь снова ту звериную, теплую ярость в груди, не знал, выиграет ли этот чертов поединок. Знал только одно. Мастер сказал: «Ты выйдешь и все могут подумать, что ты просто сломался под давлением.» Ну и что? Он выйдет – не ради победы, не ради отца и не ради того, чтобы оправдать чьи-то надежды, а потому что остановиться – хуже.
А если все-таки… Азарилл вдруг хмыкнул – коротко, в нос, потом еще раз, уже громче, теплее.
— Если я выиграю, – сказал он пустой раздевалке, – куплю Фиоре тирамису. В лучшей кондитерской города.
Пауза.
— Хе-хе. Так я точно не выиграю.
Он встал, поправил куртку, перехватил меч поудобнее – не как воин перед боем, а как мальчишка, который уже придумал, что скажет сестре, если случится чудо. Подошел к двери, толкнул.
За ней гудела, дышала и ждала арена..