Золотой Феникс
Тёмно-фиолетовый туман растоврился в воздухе и оставил Моргану с Алисой возле школы. Алиса обняла маму и побежала внутрь. Максим улыбнулся и, его окутал фиолетовый дым. Тот рассеился, оставив Максима в пустоте его чердачной комнаты.
Максим понимал, что показать Алисе город было огромным риском, но видеть блеск в её глазах, наблюдать, как она по-настоящему улыбается... Но это стоило того. Он потянулся, ощущая привычную усталость, и физическая и эмоциональную, когда воздух в комнате застыл. Пылинки, парящие в луче света из окна, замерли на своих местах.
— Не успел вернуться, а уже бездельничаешь? — прошипел знакомый насмешливый голос, звучавший так, будто его источник находился прямо в голове Макса.
Он не повернулся. Но почувствовал её присутствие – ледяное пятно в потоке времени, аномалию, нарушающую естественный ход вещей. Син материализовалась из тени в углу, её форма сегодня была размытой, будто состояла из дыма и отражений в разбитом зеркале.
— Что тебе нужно, Син? — его голос прозвучал устало, без обычной язвительности. — Я только что... выполнил одну сложную работу. Думал, сегодня выходной.
— Выходные – для смертных, — она проплыла мимо, не касаясь пола, её силуэт колыхался, словно пламя. — Для таких, как ты, работа никогда не кончается. Тем более для старшего жнеца. Как раз для жнеца-бездельника у меня есть идеальное задание. Разомнёшься как раз. Похрустишь позвоночником, как говорит молодёжь.
— Так никто не говорит, к твоему сведению. — Син никак не отреагировала, а Максим закрыл глаза, мысленно готовясь к отказу, но зная, что это бесполезно.
— Небольшая чистка, — продолжила Син, её голос приобрёл сладковатые, ядовитые нотки. — На старом кладбище в Нижнеозёрске из ниоткуда появился Страж. Довольно... свежий, но больно агрессивный. Местные жнецы уже попытались. Двоих он отправил дальше, чем Смерть может их достать, остальные трое сбежали. Подкрепление не спешит собираться и отправляться. Страж уже поглотил с десяток душ и хорошенько подрос в силе. Если оставить его ещё на сутки, придётся выжигать полгорода. А это столько мороки и бумажной волокиты. Просто, ужас. — сценично вздохнула Син.
Максим вздохнул. Он знал, что такое Стражи. Не просто призраки, а слипшиеся в единый, уродливый клубок души, объединённые общей, невыносимой болью или невыполненным долгом. Они становились чудищами, пожирающими всё на своём пути, бессознательными машинами по поглощению жизни. Как тот священник, который чуть не убил Макса.
— Почему я? — спросил он, всё же надеясь увильнуть. — Справится и обычная команда.
— Потому что ты можешь сделать это быстро и эффектно, — Син остановилась перед ним, её безликая маска склонилась набок. — И потому что я так хочу. Мир прогнил, Максим, он болен. Его нужно выжигать, очищать. А начинать надо с таких вот... очагов заразы. Со всякого скопившегося страдания. Это лишь подтверждает мою правоту.
Он знал, что спорить бесполезно. Син наслаждалась своей властью, своей игрой в божество. Она смотрела на всё сущее как на испорченный черновик, который нужно переписать. Кивнув, он почувствовал, как знакомый холодок от телепортации окутывает его. Последнее, что он увидел перед тем, как чердак растворился, – загадочную, довольную ухмылку Син, растянувшуюся на её безликом капюшоне.
***Нижнеозёрск***
Город встретил Макса тишиной. Но не мирной, а гнетущей, мёртвой. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом озоном, разложившейся плоти и... страха. Не эмоции, а сама его субстанция висела в атмосфере. Кладбище, старое, заброшенное, с покосившимися крестами и разбитыми склепами, было окутано бледно-зелёным сиянием. Из-под земли доносился глухой, мерный стук, словно чьё-то огромное сердце билось под ногами.
Максим сконцентрировался, позволив своему «взгляду смерти» пронзить местность. И он увидел его – Стража. Это была не материальная форма, а клубок сплетённых, искажённых душ. В его центре пульсировало ядро – душа солдата, погибшего здесь десятилетия назад во время учений. Он не смог выполнить приказ, подвел свой взвод, и все они сгорели заживо в подбитом БТРе, похороненном здесь же, в братской могиле. Его долг, его вина, его невыполненный приказ стали магнитом для других потерянных душ кладбища, создав этого монстра, чьей единственной целью теперь была бессмысленная защита своей могилы от всего живого.
«Сержант Петров... всё ещё ждёт приказа отойти от поста», — мелькнула чужая мысль у Максима в голове, сопровождаемая волной чужой тоски.
Страж заметил его. Зелёное сияние сгустилось, и из земли вырвались щупальца из спрессованного энергии и костей. Они пронеслись к Максиму с пугающей скоростью.
— Не сегодня, — холодно произнёс жнец.
Он не стал уворачиваться. Вместо этого он поднял руку, и пространство перед ним затрепетало. Фиолетовое пламя душ вырвалось из его ладони, не как огонь, а как жидкий свет. Оно встретилось с щупальцами, и те не сгорели – они растворились, будто их кислотой, с тем же тихим шипящим звуком.
Страж взревел – это был многоголосый визг десятков душ, слитый воедино. Земля на кладбище вздыбилась. Десятки полупрозрачных фигур, призраков, ассимилированных монстром, вырвались на поверхность и устремились к Максиму. Они были орудиями, живыми снарядами из чистой негативной энергии.
Максим вздохнул. Ему хотелось как можно скорее отправить их на “тот свет”, эти души и так настрадались. Но сейчас они не согласяться из-за стража.
— Простите, — прошептал он.
Он сомкнул пальцы в кулак. Фиолетовое пламя, ранее бывшее потоком, сжалось в идеальную сферу вокруг него. Призраки, касаясь её, не исчезали, а застывали на месте, их формы начинали медленно расслаиваться, как луковица. Чёрные, гнилые нити их страданий и боли отделялись от светящихся ядер – чистых душ. Нити сгорали в пламени, а ядра, высвобожденные, начинали медленно подниматься вверх, растворяясь в золотистом свете, которого не мог видеть никто, кроме него.
Это был кропотливый, изматывающий труд, даже отдалённо не напоминающий бой, а хирургическая операция. Страж, лишаемый своей «плоти», бесился. Он сжимался, становясь плотнее, ядро сержанта Петрова в его центре пульсировало с бешеной частотой. Зелёное сияние сменилось кроваво-красным.
«НЕ ОТСТУПЛЮ! ПРИКАЗ... ДОЛГ...» — мысленный вопль прорвался в сознание Максима.
— Твой долг выполнен, сержант, — громко сказал Максим, его голос прозвучал с неожиданной для него самого теплотой. — Твои люди свободны. Ты свободен. ОТДЫХАЙ.
Он раскрыл кулак. Сфера пламени душ схлопнулась, а затем вырвалось наружу в виде миллиона фиолетовых искр. Они пронзили ядро Стража, не уничтожая его, а растворяя последние оковы вины и долга. Красное свечение погасло. Многоголосый рёв стих. На месте чудовища осталась лишь одинокая, уставшая душа сержанта в потрёпанной форме. Она посмотрела на Максима, медленно поднесла руку к виску в подобии чести... и рассыпалась золотым светом, уносясь ввысь.
Тишина, наступившая на кладбище, была уже мирной. Максим тяжело дышал. Работа со Стражем отняла много сил. И в этот момент, сквозь усталость, он почувствовал это. Не смерть. Нечто обратное. Мощный, уродливый, чужеродный всплеск энергии, знакомый и отталкивающий одновременно.
— А Син сказала, что я тут надолго. Ну что ж… — он вытянулся и прохрустел шеей и пальцами на руках.
Он свёл ладони, как статуя анемо архонта из Genshin Impact, и закрыл глаза. От век, как нить на ветру, шло лиловое пламя.
Плоть — свеча, душа — огонь. — над могильными камнями, одним за другим, появлялись маленькие чёрные огни, словно там горит свеча из невидимого воска.
Глаза — прощальный синий всполох. — от огоньков послышался звук колокольчика, с разной силой и высотой. Цвет огня сменился на морской синий, как показывают чистое море в мультфильмах.
Волной лазурной в вечный путь. — огоньки стали чуть больше, снова издали звук колокольчиков, и сменили свой окрас – на лазурный.
Лети. Там ждёт твой тихий кров. — огни впились в могили. А через несколько секунд, они медленно вылетели из них, став в разы больше.
— Спите сладко. — продолжил Максим.
Он встал в свободную стойку, плавно поднял правую руку вверх и счёлкнул пальцами. Огни устремились в небо и взорвались, салютами.
— Думаю… — убрал руки за спину и скрестил пальцы в замок. — это было в достаточно эффектно для предоставления мне выходного. — Прогуляться что ли? — размышлял Максим, ища часы где-нибудь. — Алисы не будет как минимум час, так что… — он широким шагом направился в сторону города.
***
Алиса вернулась с линейки с каменным лицом. Слова учителей о «светлом будущем», притворно-радостный смех одноклассников, бессмысленная суета – всё это было белым шумом на фоне воспоминаний о сияющем городе Витч и пустых, ничего не выражающих глазах её умирающего отца. Она чувствовала угрызения совести за то, что даже не попрощалась с ним должным образом или простым “Пока”. Особняк Готель встретил её гробовой, давящей тишиной, которая оказалась обманчивой.
— Наконец-то, — раздался резкий, как удар хлыста, голос из гостиной.
Готель стояла посреди комнаты, облачённая в свой безупречно-строгий костюм, словно в доспехи для очередного сражения. Её лицо было искажено маской сладкой, ядовитой заботы, которую Алиса научилась ненавидеть сильнее, чем открытую злобу.
— Ну как, моя девочка? — она сделала шаг вперёд, её голос стал сиропно-медовым, липким и фальшивым. — Понравилась линейка? Получила свою порцию... нормальности? Пообщалась с обычными детьми?
Алиса попыталась молча пройти мимо, уставившись в пол, но Готель ловко преградила ей путь, а её тонкие, цепкие пальцы впились в плечо девочки.
— Ну что, моя ненаглядная? Нагулялась в своём «нормальном» мирке? Наобщалась с этими... обывателями? Надеюсь, ты хоть немного одумалась и поняла, какое счастье жить здесь, под моей опекой, а не в грязи, как та... твоя родня. — ядовито-сладким тоном произнесла Готель, блокируя путь Алисе.
—Отстань. Я не хочу с тобой разговаривать. — сказала сквозь зубы, глядя в пол.
Готель хватает её за подбородок, заставляя поднять взгляд.
— А я хочу! Я вложила в тебя годы! Я готовлю тебя к великому будущему! А ты ходишь тут, как в воду опущенная, смотришь на меня пустыми глазами, как та... тварь, что тебя выносила! Ты что, о ней что-то знаешь? — риторически спросила Готель. А затем сама ответила — Нет. Как ты можешь знать о той, скорее всего, дохлой ведьме, труп который выкинули в мусор из-за безнадобности?
Алиса вырывается, глаза загораются жёлтым огнём.
— Не смей о ней так говорить! Ты по сравнению с ней – ничто! Злодейка-старуха из какой-нибудь сказки, но в дорогом костюме и с возможность посещать омолаживающие процедуры. Женщина которая только и умеет, что держать под контролем!
Лицо Готель искажается злобой, сладкая маска спадает окончательно.
— Ах так?! Я – ничто?! Я дала тебе всё! Кров, еду, образование! Я сделала из тебя человека! А она? Она бросила тебя! Родила и бросила, как мусор! Она – чудовище, порождение хаоса, и ты, я вижу, вся в неё!
— Она сильнее и выше тебя и в сверхъестественном плане, и в моральном! Она защищает разных существ! У неё есть настоящий дом, целый город, где ей поклоняются, а не боятся! А ты... ты всего лишь тюремщица, которая боиться потерять свой контроль над не”пробудившимся” ребёнком! Ты держишь меня здесь из страха! Боишься, что когда я “пробужусь” и обрету силу, я сбегу от тебя! И ты права! Я сбегу! Я уже видела его! Витч! Я была там! И это в тысячу раз лучше, чем эта унылая, мёртвая тюрьма!
Готель бледнеет, её голос становится пронзительным, почти визгливым.
— Ты... ты что сказала? Ты где была?! Кто тебя туда повёл?! Так эта стерва жива? Я даже удивлена, честно. И это была она, да?! Эта тварь посмела... Она украла тебя у меня!
Алиса триумфально улыбнулась.
— Она не крала! Она показала мне правду! Показала, что она и есть моя настоящая мать! А ты... ты мне не мать! Ты – жалкое подобие подобия матери! И я тебя ненавижу! Ненавижу каждый сантиметр этого дома, каждый твой взгляд, каждое твоё лживое, ядовитое слово!
Готель заходится в истерическом крике, её тщательно выстроенный контроль рушится.
— МОЛЧАТЬ! Я твоя мать! Я! Я вырастила тебя! Я! А она... она – уродливое, грешное чудовище, которое опозорило себя, родив тебя! Она – грязь, а ты – её отражение! И я сделаю из тебя послушную, идеальную куклу, даже если мне придётся выжечь из тебя всё, что от неё осталось!
На крики с улицы ворвалась охрана – двое крупных мужчин в чёрной, похожей на военную форме, с пустыми, профессиональными лицами.
— Всё в порядке, мэм? — один из них, с тупым и жестоким лицом, чьи глаза были пусты, шагнул вперёд, его рука лежала на кобуре табельного пистолета.
— Эта... неблагодарная тварь напала на меня! — выкрикнула Готель, указывая на Алису дрожащим, костлявым пальцем. — Удержите её! Я должна ввести седативные*
- Седативные средства (от лат. sedatio — «успокоение») — группа лекарственных веществ растительного или синтетического происхождения, которые вызывают успокоение или уменьшение эмоционального напряжения без снотворного эффекта.
Руки охранника сами потянулись к оружию. И в этот самый момент, его рука дёрнулась. Это было крошечное, почти незаметное движение, будто кто-то невидимый, стоящий за его спиной, дёрнул за невидимую ниточку, направляя его действия. Его палец непроизвольно нажал на спусковой курок. Прогремел оглушительный, короткий выстрел.
Алиса не почувствовала толчка. Она ощутила взрыв. Белый, обжигающий всё внутри взрыв боли в груди. Она посмотрела вниз и увидела маленькое, аккуратное отверстие в белой блузке её школьной формы. Сначала оно было просто тёмным, потом его края начали расползаться, превращаясь в алое, быстро растущее пятно. Грохот выстрела оглушил её, мир поплыл перед глазами, поплыл и потемнел. Затемнение поползло с краёв зрения, спеленав её, как паук окутывает жертву. Она услышала свой собственный хриплый, захлёбывающийся, булькающий вздох. Последнее, что она успела подумать, глядя в побелевшие от шока лица Готель и охранников: “Мама... прости…”
Затем – тишина. Абсолютная, всепоглощающая. И холод. Ледяной холод, поднимающийся изнутри.
И из этой тишины, из самой глубины её угасающего сознания, из самой сердцевины этого холода, что-то проснулось.
Сначала это была лишь точка – крошечная, пульсирующая искорка чёрного, всепоглощающего пламени, вспыхнувшая прямо в ядре её боли, в разорванной ткани её сердца. Но она росла с невероятной, ужасающей скоростью, пожирая агонию, поглощая страх, впитывая в себя саму приближающуюся смерть и превращая её в топливо.
Тело Алисы дёрнулось, выгнулось в неестественной, противной взгляду судороге, кости затрещали. Из её груди, прямо из раны, вырвался не огонь, а столб сияния – ослепительно-золотого, солнечного, но пронизанного чёрными, как космическая пустота, жилами. Пламя било в потолок, не сжигая его, а заставляя материал течь и испаряться.
Она поднялась. Но это была, словно уже и не Алиса вовсе. Что-то в её взгляде подтверждало это, как чистое небо, показывающее, что сейчас день или ночь. Её движения были резкими, угловатыми, движениями хищной птицы, только что вырвавшейся из клетки. Она встала на ноги, её поза была неестественной, колени были слегка согнуты, пальцы скрючены в когти. Глаза, когда-то ярко-зелёные, теперь пылали расплавленным, жидким золотом, а в их центре зияли узкие, как у ящерицы, чёрные вертикальные зрачки. Она медленно повернула голову к охраннику, который её застрелил.
— Что за чертвощина?! — Он закричал, медленными шажками отходя назад.
Это был не крик страха, а звук абсолютного, животного, первобытного ужаса, который разрывает разум. “Частичка” – то, что в данный момент управляло телом Алисы – даже не пошевелилась. Она лишь посмотрела на того мужчину. Пристально, без эмоций, словно даже в мыслях не было ничего, ни одной мысли, а только инстинкты.
И тело охранника вспыхнуло. Не просто загорелось — это было слишком мелко, слишком приземлённо для того, что произошло. Пламя было не огненным, а каким-то потусторонним, золотисто-холодным. Оно не горело, а стирало. Оно рассыпалось, распалось на молекулы, превратилось в облако мельчайшего золотистого пепла. Не было ни запаха гари, ни треска костей — лишь лёгкий шипящий звук, похожий на шепот, и тело перестало существовать.
Пепел, который на мгновение задержался в воздухе, сохранив на пару секунд его кричащий, искажённый ужасом силуэт – безмолвный крик, отлитый из праха. А затем, подчиняясь невидимому дуновению, эта жуткая статуя бесшумно осела на дорогой персидский ковёр, задушив своим благородным весом его приглушённые краски. Ядовито-золотистым пятном, лежащим поверх причудливых узоров, — первым мазком новой, ужасающей реальности
Готель отшатнулась, её лицо, всегда такое надменное и контролируемое, побелело от непонятного и, даже неизвестного, ей, примитивного ужаса. Она что-то прошептала и полезла по своим карманам, её пальцы завертелись в штанах, пытаясь с невероятной скоростью найти что-то, что смогло бы защищить её. Она нашла. Нашла песочные часы, размером не больше перстня. Готель начертила в воздухе этими часами, как ручкой на бумаге, руну альгиз (ᛉ)*.
- Это руна защиты и покровительства высших сил. Она создаёт "защитный щит", отражающий враждебные воздействия, и символизирует лось, который всегда настороже. Её форма — раскрытая ладонь или ветвистое дерево — идеально подходит для "закрытия" пространства.Это руна защиты и покровительства высших сил. Она создаёт "защитный щит", отражающий враждебные воздействия, и символизирует лось, который всегда настороже.
Многослойный щит из сизого, мерцающего тумана едва успел сформироваться перед ней, когда «Частичка» махнула рукой. Часы зависли в воздухе, словно остановились во времени, а волосы Готель поседели.
Пламя «Частички» даже не коснулось барьера. Оно... поглотило его. Сила Готель, всё её мастерство и сила, просто исчезли, втянутые в золотой огонь, как капля воды в раскалённую лаву. Пламя лизнуло руку Готель. Плоть не обуглилась. Готель обратилась в мелкую, сверкающую на свету хрустальную пыль, которая посыпалась с обнажившихся костей. Кости, в свою очередь, мгновенно почернели, как уголь, и рассыпались в чёрный прах. Весь процесс, от живой, дышащей женщины до кучки пыли, занял менее секунды. Готель не успела издать ни звука. Только её широко раскрытые, полные непонимания глаза на мгновение повисли в воздухе, прежде чем тоже испариться.
Началась бойня, скорее даже буря. Настоящая, безжалостная, нечеловеческая. Вторая охрана, выбежавшая на шум, служанка, заглянувшая в дверь из любопытства, повар, несший на кухню поднос с завтраком, – «Частичка» не делала различий.
Она двигалась с тихой, леденящей душу эффективностью. Её движения не были быстрыми – они были окончательными. Она не уворачивалась от выстрелов. Пули просто испорялись за полуметр, до столкновения. Она не злилась. Она не ненавидела. Она... очищала. Как лесной пожар очищает лес от сухостоя.
Охранник занес над ней монтировку – и его рука вместе с инструментом просто рассыпалась в золотистый пепел, который осел ему на лицо, навсегда запечатлев маску недоумения. Служанка, застывшая в дверном проеме, не успела издать звук. От неё остался лишь силуэт на стене, выжженный ослепительной вспышкой, и тихий хрустальный звон – это её застывшие слезы упали на паркет и разбились. Повар, заслонившийся подносом с яичницей и круассанами, на мгновение увидел в полированной меди своё отражение – и отражение безликой фигуры за его спиной. Затем металл расплавился, а его самого поглотила та же беззвучная, холодная аура уничтожения.
То, что управляло Алисой, не оставляло за собой крови или разрушений. Лишь тишину, призрачные силуэты из пепла на дорогих коврах и тонкий, сладковатый запах озона и праха. Это был не акт мести или ярости. А будто это был крик природы или другой силы, которая требует мести людям. Неумолимый и безразличный, как ураган или землетрясение.
“Частичка” двигалась по дому, и всё, на что падал её взгляд или что попадало в её зону действия, обращалось в ничто. Одних, как того охранника, разрывало на куски невидимой силой, и их кровь испарялась, не успев долететь до пола, оставляя лишь золотистый налёт на стенах. Другие застывали на бегу, как статуи, их кожа и плоть трескались с тихим хрустом, превращаясь в груду идеальных, но абсолютно безжизненных солевых кристаллов. Третьи, самые «везучие», просто исчезали, словно их стёрли из самой реальности, не оставляя даже намёка о себе в пыли.
Дом наполнился нечеловеческими звуками – не криками боли, а звуками ломающейся материи, шипением испаряющейся плоти, оглушительной, давящей тишиной на месте, где только что был человек. Мебель, стены, картины – всё, к чему прикасалось пламя, не горело, а диссонировало, распадаясь на элементарные частицы. Особняк Готель превращался в инсталляцию абстрактного искусства, созданную богом-разрушителем.
Когда в доме не осталось ни одной живой души, Алиса замерла в центре того, что раньше было гостиной. Она стояла неподвижно, но от неё исходила такая интенсивность, что воздух звенел. Она не подняла голову – её повернула та сила, что смотрела теперь её глазами.
Из её уст вырвался звук. Не её тонкий детский голосок, а низкий, вибрационный гул, в котором скрежетались обломки миров. Это был не триумф, а декларация. Признание в ненависти, выстраданной в заточении, выкристаллизовавшейся в нечто абсолютное и неумолимое.
И тогда из неё изверглось пламя. Но не золотое. Чёрное. Пламя, которое не светило, а поглощало свет, выедало цвет и звук. Оно выплеснулось не кинетическим ударом, а волной абсолютного уничтожения, тихой и безвозвратной, как смертный приговор. Камень не плавился – он рассыпался в пыль. Стекло не испарялось – оно тускнело и обращалось в прах. Металл не тек – он ржавел и крошился на глазах, будто за секунды проживал века забвения.
Через несколько минут от огромного, некогда величественного особняка, символа власти Готель, не осталось ничего. Лишь идеально ровная площадка серой, мёртвой пыли. И стояла на ней одна маленькая девочка с волосами, в которых ядовитым цветком полыхала оранжевая прядь. В воздухе не висел даже запах, словно тут так и было .
***
Максим появился на краю этого новоявленного апокалипсиса. Он не бежал, не летел – он материализовался здесь.
— Страно… — с закрытыми глазами произнёс Макс, а затем перевоплатился в Моргану. — Я почему-то не могу перенестись на…
Она открыла глаза и увидела, что на месте особняка зияла дымящаяся, гладкая, как стекло, рана на земле. Воздух дрожал от остаточной магии, тяжёлой, густой и сладковатой, как запах гнилого мёда и расплавленного металла. Это была не просто энергия разрушения, это была энергия... перерождения. Ужасающего, чужеродного. И посреди этого ада, на обугленной, но уже остывающей лужайке, лежала Алиса. Неподвижная. Совершенно целая. Её школьная форма была чистой, будто её только что вынули из шкафа и погладили. Ни пылинки, ни пятнышка. Но в её волосах, у самого виска, ярко алела одна-единственная прядь. Не золотая. Ядовито-оранжевая, как предрассветное небо в ночь перед великой бурей.
— чердак. — закончила Моргана. И застыла, подчиняясь единственному порыву..
Моргана подошла ближе, её сердце бешено колотилось, отдаваясь глухими ударами в висках. Она не хотела смотреть. Она дала ей слово – право на тайну, на личное пространство, на собственный выбор. Но теперь это была не тайна. Это была катастрофа. Это была угроза, исходящая от её собственной крови. Она закрыла глаза и позволила своему «взгляду смерти», своей самой первой способности, скользнуть по ней. Не вторгаясь в душу, не читая её мысли, а лишь ощущая ауру, считывая эхо только что произошедшего.
И Моргана увидела. Не будущее, не сокровенные мысли дочери, а вспышку. Яркий, как молния, образ, выжженный в самой глубине её “пробудившейся” крови, в её памяти… её крови(?). Четыре подростка, одетые в цвета четырёх стихий, и тёмная сущность, высасывающая из них жизнь, Мару. И он почувствовал то же самое, что чувствовала та в тот миг, сливаясь с Амарой – не злорадство, не ненависть. Холодное, всепоглощающее, безразличное удовлетворение. Голод, наконец утолённый. Древний, безликий ужас, ставший силой.
Моргана отвернулась, сжав кулаки так, что кости затрещали. Выбор, о котором она так мечтала, право на тайну, которое она хотел ей дать, – всё это было растоптано, уничтожено вместе с особняком Готель. Её дочь была сосудом для чего-то древнего и ужасного. И теперь её предстояло самое тяжёлое в её жизни – решить. Решить, как жить с этим знанием. Как защитить Алису от мира… и мир от неё.
Моргана осторожно, как хрустальную вазу, которая вот-вот треснет, подняла Алису телекинезом. Её тело было безжизненным и прохладным. Волосы пахли дымом, озоном и чем-то чужим, сладковатым и неприятным. Появившаяся оранжевая прядь чуть потемнела и стала более тусклой, но всё равно осталась заметной.
— Понимаешь теперь? — Голос прозвучал прямо у Морганы за спиной.
Она не обернулся. Ей не нужно было видеть источник, чтобы знать, что Син стоит там, с тем же удовлетворением наблюдая, с каким учёный смотрит на удавшийся результат своего эксперимента.
— Понимаешь, почему я хочу изменить мир? — её голос был тихим и убедительным, как шёпот искусителя. — В мире, где правят деньги и связи, эта... слабачка Готель имела власть. Власть держать в клетке, мучить, и в будущем использовать. Власть, основанную не на силе конкретного существа, а на грязных бумажках и шептаниях в кабинетах. Она и ей подобные – симптом болезни всего мироустройства.
Моргана молчала, глядя на бледное лицо дочери.
— А теперь представь, — Син обошла жнеца и встала по другую сторону от Алисы. Её безликий капюшон склонился над ребёнком. — Представь мир, где правила бы сила. Настоящая, чистая сила. Не та, что покупается, а та, что рождается внутри. Как её, — она указала на Алису. — Как твоя. В таком мире у Готель не было бы ни шанса. Она не смогла бы даже войти в твой Витч без твоего или твоего Главы разрешения. Её просто раздавили бы на подступах, как букашку. Её деньги, её связи – всё стало бы прахом перед настоящей мощью. В таком мире твоей дочери было бы безопасно. Таким, как вы, было бы безопасно.
Моргана подняла на неё глаза. Во взгляде бывшей ведьмы не было ни согласия, ни возражения. Только усталая, вселенская тяжесть.
— Ты сделала это, — тихо сказала Моргана. — Ты спровоцировала это.
— Я лишь... ускорила неизбежное, — парировала Син. — Семя было посеяно давно. Я лишь полила его, чтобы увидеть, какой цветок распустится. И он прекрасен, не правда ли? — она протянула руку, словно желая коснуться оранжевой пряди, но Моргана инстинктивно отпрянула, передвигая дочь к себе. Син тихо рассмеялась. — Не бойся. Она твоя. Просто теперь... она стала больше, чем просто твоей. Она стала доказательством. Живым доказательством того, что старый мир должен пасть. Как века сменяют друг друга, так и правила должны меняться.
Она отступила на шаг, её форма начала растворяться в воздухе.
— Позаботься о нашем маленьком Фениксе, Максим. Эра слабых подходит к концу. А я... я только начинаю.
Син исчезла. Моргана стала Максимом. Он остался один посреди дымящихся руин, с безжизненной дочерью на руках и с оранжевым предзнаменованием в её волосах. Он не знал, что делать дальше. Он не знал, как исцелить её, как усмирить проснувшегося в ней, кем бы оно не было. Он знал только одно: мир для Алисы, да и для него самого, только что перевернулся. И обратного пути не было и не будет. Тишина вокруг была оглушительной.