Отказ

Ночь прошла беспокойно.

Даити ворочался на скрипучей койке, ловя обрывки снов, которые ускользали при попытке за них ухватиться. Снилось что-то тягучее и мутное — то ли завод, то ли море, то ли лицо Никару, расплывающееся, как отражение в воде. Несколько раз он просыпался от собственного дыхания — слишком частого, слишком громкого в тишине комнаты.

Просыпался от каждого шороха.

От кашля Ямады за стеной. Ямада кашлял всегда одинаково — сначала три коротких, будто пытался прочистить горло, потом один глубокий, надрывный, от которого, казалось, сотрясалась вся стена. Даити уже научился различать время по этому кашлю. Три коротких, один длинный — значит, около двух ночи.

От гула проезжающей мимо редкой машины. В Нагахори машины были старыми, с проржавевшими глушителями, и каждая звучала как предсмертный хрип зверя.

От стука капель по подоконнику. Дождь то прекращался, то начинался снова, и каждый раз ритм был разным. Иногда дробный, частый, как барабанная дробь. Иногда редкий, тяжелый, когда крупные капли падали с карниза с интервалом в несколько секунд, и эти паузы были хуже самого стука.

И каждый раз, открывая глаза, Даити смотрел в окно.

Комната его находилась на втором этаже, и окно выходило прямо на море. Вернее, на берег. Вернее, на тот его кусок, который был виден между ржавыми гаражами и грудой списанных рыболовских сетей, брошенных здесь еще прошлым летом.

Фонарь на столбе у воды отбрасывал дрожащий желтоватый круг на мокрый песок. Свет был слабый, лампочка, наверное, тоже скоро перегорит, и тогда берег погрузится в полную темноту. Но пока она горела, Даити мог разглядеть очертания валунов, линию прибоя и — пустоту.

Девушки не было.

Он смотрел на этот пустой берег, на свет фонаря, дрожащий в лужах, на темноту за ним, и чувствовал, как внутри разрастается что-то похожее на разочарование. Глупое, детское разочарование — будто он ждал подарка, который обещали, но не принесли.

Она не приходила.

Под утро, уже когда небо начало светлеть — по-Нагахорски, от черного к темно-серому, — он провалился в глубокий сон без сновидений. Провалился, как камень в воду: без всплеска, без ряби, сразу на дно.

А в шесть пятьдесят пять зуммер вырвал его обратно.

Даити сел на кровати рывком, чувствуя, что не спал вовсе. Тело было чужим, тяжелым, будто налитым свинцом. Суставы скрипели, как несмазанные петли на старой двери. Голова гудела — не больно, а именно гудела.

Он посмотрел в окно.

Пусто.

Берег был серым, море серым, небо серым. Только фонарь всё ещё горел, бессмысленно прожигая электричество при дневном свете. Кто-то должен был бы его выключить, но в Нагахори привыкли, что вещи работают, пока не перегорят сами.

Даити отхлебнул воды из стакана. Вода была теплой, отдавала ржавчиной из труб. Он прополоскал горло, сплюнул в банку. Оделся — та же форма, те же ботинки, та же бессмысленная последовательность действий.

В коридоре лампочка всё еще мигала.

— Чёрт, — сказал Даити вслух, сам не зная, относится ли это к лампочке или ко всему остальному.

Сосед слева — тот, который не кашлял, — вышел из своей комнаты одновременно с ним. Это был мужчина лет пятидесяти, с лицом, которое давно разучилось выражать эмоции. Они никогда не разговаривали. Просто кивнули друг другу, как кивают люди, которые знают, что слова здесь ничего не изменят, и разошлись в разные стороны коридора.

Даити даже не знал его имени...

Туалет был свободен — редкость для утра. Даити заперся в тесной кабинке, где пахло хлоркой и чем-то еще, чему он не хотел подбирать название. Смыв работал через раз, но сегодня повезло.

Душ — общий, на три ржавые лейки без перегородок. Даити мылся быстро, под холодной водой — горячую давали только по вечерам, и то не всегда. Тер мочалкой шею, плечи, грудь, стараясь не смотреть на свое отражение в мутном зеркале, висящем на гвозде у выхода.

Но краем глаза все равно увидел.

Двадцать шесть лет. Выглядит на все тридцать пять.

Он вышел под дождь, застегнул куртку до горла и зашагал на завод.

---

На заводе день тянулся как резина.

Даити занял свое место у конвейера ровно в семь, когда лента дернулась и поползла, унося в дробилку очередную порцию битого стекла. Он надел перчатки, проверил очки — и начал.

Вот бутылка из-под виски с этикеткой. В сторону.

Вот осколок зеркала — амальгама не перерабатывается. В сторону.

Вот кусок армированного стекла с проволокой. В сторону.

Вот просто слишком большой фрагмент, не пройдет в горловину дробилки. Тоже в сторону.

Руки работали сами. Тело знало эту работу лучше, чем мозг. Мозг мог думать о чем угодно, пока руки выхватывали брак с ленты с монотонностью хорошо отлаженного механизма.

Даити думал о ней.

Кто она? Почему выбрасывала фигурки? Что это были за фигурки? Почему не обращал внимания на неё раньше?.. А она вообще бывала тут раньше?

Он поймал себя на том, что пытается вспомнить ее лицо в деталях. Линию скул. Изгиб губ. То, как ветер трепал волосы. Но воспоминание ускользало, распадалось на отдельные кадры, как старая кинопленка.

Вот она поднимает руку с рыбкой.

Вот рыбка летит.

Вот она смотрит на море.

Даити моргнул и чуть не пропустил большой кусок зеркального стекла. Вовремя выхватил, отбросил в сторону. Сердце забилось чаще от испуга — если бы он пропустил это в дробилку, мог бы быть штраф. Или выговор. Или просто косой взгляд начальника, который хуже любого выговора.

— Акияма, ты сегодня сам не свой, — сказал Ито, когда они встретились в обеденный перерыв.

Ито Рю был единственным человеком на заводе, с которым Даити вообще разговаривал. Не потому, что они дружили — Даити ни с кем не дружил, а потому, что Ито обладал удивительной способностью появляться рядом и говорить, не требуя ответа.

Они сидели на том же парапете у забора. Ито притащил из столовой горячую лапшу в пластиковом контейнере и шумно хлебал её, не обращая внимания на морось. Даити жевал свой рис — холодный, пресный, безвкусный.

— Нормально всё, — ответил Даити.

— Не похоже... — Ито покосился на него. Лапша свисала с палочек, и он ловко втянул её в рот. — Ты сегодня на ленте тупил раза три. Я видел. Кусок зеркала чуть не пропустил, — он остановился, его голос стал слегка серьезнее. Даити даже сказал бы, будто казался немного угрожающим. — Не видел тебя таким раньше.

— Откуда ты знаешь? Ты же на погрузке...

— Чужой шепот громче удара в гонг, да? — усмехнулся Ито. — Начальник уже ворчит. Говорит, Акияма сдавать стал, надо бы его на простую работу перевести, где мозгов не надо.

Даити промолчал. Он смотрел на море, туда, где берег делал изгиб и скрывался за грудой валунов.

— Слушай, — Ито понизил голос ещё сильнее и перестал жевать вовсе. Это было настолько необычно, что Даити невольно обернулся. — Если проблемы какие — ты скажи. Постараюсь помочь тем, что смогу.

— Не надо, — перебил Даити. — Спасибо. Не в этом дело.

— А в чем? — он медленно потянулся палочками к лапше, снова начиная движение.

Даити посмотрел на него. Ито смотрел в ответ — не с любопытством, а с каким-то странным участием, которого Даити не видел уже очень давно.

— Ни в чем, — сказал он. — Просто устал.

Ито хмыкнул, но настаивать не стал. Вернулся к лапше.

Даити снова посмотрел на берег. Пусто. Только чайки копошились у воды, выискивая что-то в выброшенных водорослях.

Она не приходила.

Может, вчера было случайностью. Может, она приезжая и уже уехала из Нагахори. Может, он вообще всё придумал — никакой девушки не было, просто усталость и солидная доза воображения, помноженная на вечное нагахорское одиночество.

«Приснилось?..» — мысль коснулась сознания. — «Но стеклянные фигурки. Я видел их. Я видел, как они летели в воду. Видел же, как сверкнула рыбка перед тем, как исчезнуть в серых волнах. Я уверен, что видел...»

Такое не придумаешь.

— Эй, Акияма, — Ито ткнул его палочками в плечо. — Смена через пять минут. Пошли.

Даити кивнул, поднялся и пошел обратно в цех.

Прошло три дня.

Даити перестал ждать. Точнее, перестал ловить себя на том, что смотрит в окно каждые пять минут. Перестал оборачиваться на берег во время обеденных перерывов. Перестал думать о ней каждую свободную секунду.

Работа вошла в привычную колею. Руки делали свое дело, мозг отдыхал в привычной пустоте. Мысли вернулись к обычным темам — брат, деньги, чувство вины, бессмысленность всего этого.

В четверг вечером он позвонил родителям.

Звонил он всегда по четвергам, ровно в восемь вечера, потому что в это время тариф был дешевле. Телефон-автомат на углу общежития работал через раз, но сегодня повезло — трубка ответила гудком.

Мать взяла после третьего гудка.

— Алло? Даити? — голос женщины раздался из трубки.

— Да, мам. Как вы?

— Нормально, — голос у матери был усталый, как всегда. — Папа на работе. Никару... сегодня молчал весь день.

Даити сжал трубку сильнее.

— Ел? — он говорил сквозь сжатые зубы.

— Немного. Суп поел. Рис не стал, — она вздохнула.

— Деньги пришли?

— Да, мы получили. Спасибо, сынок.

Спасибо... Она всегда говорила спасибо. Каждый раз. Как будто он посторонний, который помогает из милости. Как будто не он виноват.

— С Никару... всё хорошо? — спросил он, хотя знал ответ.

— Всё как обычно. Сидит, смотрит в стену. Иногда рисует...

— Рисует? — Даити удивился. — Что?

— Не знаю. Какие-то линии. Море, наверное. Он же всегда любил море, — короткая пауза.

Перед внутренним взором Даити встал Никару — тот, прежний, который таскал его на пляж и кричал «Смотри, Даити, волна!». Ему тогда было десять. Даити — четырнадцать. Они бегали по мокрому песку, и Никару смеялся так громко, что чайки взлетали с криком.

— Даити? Ты там? — голос из трубки стал слегка обеспокоенным.

— Да, мам. Я здесь, — он встрепенулся.

— Ты как сам? Работа?

— Нормально... Всё нормально.

Разговор всегда был таким. Коротким. Пустым. Оба знали, что нужно сказать, и оба молчали о главном.

— Береги себя, сынок.

— Ты тоже, мам. Пока.

Он повесил трубку и постоял ещё минуту, глядя на мутный фонарь за стеклом кабинки. Потом пошел в комнату.

В пятницу ничего не изменилось. Стекло, лента, обеденный перерыв, Ито с лапшой, вечер, чай, сон.

В субботу смена заканчивалась в четыре. Начальник объявил, что в воскресенье завод стоит — профилактика оборудования. Редкий выходной, который обычно означал, что Даити будет просто лежать на кровати и смотреть в потолок, слушая кашель Ямады.

Но сегодня, выйдя за проходную, он свернул не к общежитию, а к берегу.

Сам не зная зачем. Просто ноги понесли.

Дождь прекратился ещё утром, и впервые за долгое время небо над Нагахори было не серым, а бледно-голубым, с редкими пушистыми облаками. Солнце — бледное, робкое, похожее на дешёвую наклейку на грязном стекле — пыталось греть, но получалось у него плохо.

Даити шёл по тропинке вдоль берега, слушая, как галька хрустит под ногами. С каждым шагом камешки разъезжались, идти было неудобно, но он привык. Вдыхал запах моря — йод, водоросли, гниющие остатки рыболовных сетей, что-то соленое и живое одновременно.

Чайки кричали над головой, ругались из-за чего-то, кружили низко над водой. Где-то далеко гудел корабль — низкий, протяжный звук, от которого внутри всё сжималось.

Он уже почти дошёл до того места, откуда в прошлый раз смотрел на девушку, когда увидел её.

Она сидела на большом валуне у самой воды.

Даити остановился как вкопанный.

Те же леггинсы. Волосы собраны в хвост. В руках — ничего. Она просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела на море.

Поза была другой. В прошлый раз она стояла прямо, напряженно. Сейчас — сидела ссутулившись, вся какая-то сжавшаяся, словно пыталась стать меньше.

Даити стоял и смотрел.

Сердце забилось быстрее. Он чувствовал, как пульс отдаёт в висках, в кончиках пальцев. Глупо. Просто девушка на берегу. Просто он её заметил. Ничего особенного.

Но ноги уже несли его вперёд.

Он подошёл достаточно близко, чтобы разглядеть её лицо в профиль. Обычное лицо. Не красивое и не страшное — просто лицо. Но что-то в нём было такое, от чего хотелось смотреть дольше. Может быть, глаза... Тёмные, глубокие, смотревшие куда-то вдаль, словно там, за горизонтом, было что-то важное, что она одна могла видеть.

Она не обернулась на звук его шагов.

Даити остановился в паре метров, не зная, что делать дальше. Просто стоял и смотрел на неё, чувствуя себя полным идиотом. В кармане куртки лежала мелочь, он машинально перебирал монеты, чтобы занять руки.

Прошла минута.

Она молчала. Он молчал.

Наконец, она чуть повернула голову, даже не глядя на него.

— Ты чего стоишь? — голос был тихий, усталый.

Даити сглотнул.

— Я... вас узнал. Вы были здесь в прошлый раз, — Даити продолжал перебирать монетки в кармане, стараясь отвлечься. — Выбрасывали фигурки в море.

Она медленно, ещё сильнее повернула голову и посмотрела на него. Взгляд был странный — изучающий, но без холодной настороженности, скорее удивлённый. Как будто она пыталась вспомнить, кто он такой.

— Фигурки?.. — переспросила она, в голосе слышалось недоумение, из-за чего по коже Даити прошли мурашки.

— Да... Я видел с завода. Я там работаю, — он украдкой посмотрел на неё, а потом снова отвёл взгляд на море. — Вид из окна сюда...

Она посмотрела в сторону завода — на серые корпуса, дымящие трубы, горы битого стекла.

— Там уныло, — сказала она.

— Весьма.

Пауза.

— Зачем вы выбрасывали фигурки?.. — спросил Даити и тут же пожалел. Вопрос прозвучал грубо, бестактно.

Но она не обиделась. Просто пожала плечами.

— Не знаю. Наверное, хотела от них избавиться, — она снова отвернулась.

— Есть конкретная причина?.. — он сам не знал зачем спрашивает. Любопытство, наверное.

— Потому что... — она замялась, подбирая слово, как будто... Не помнила?.. — Не знаю.

Даити сделал шаг ближе.

— Меня Акияма Даити зовут... — он застыл, ожидая ответ, но так его и не получил. — А вас?

Молчание.

— Вы не думайте ничего такого. Просто... вы показались мне интересной... — он замялся. — Подумал, может... Подружимся?..

Она усмехнулась — невесело, одними уголками губ.

— Интересной... Парни часто так говорят, а потом оказывается, что интересно им совсем другое.

— Это не то, что может казаться... — он выставил руки перед собой в знак копитуляции.

— Всем так кажется, — перебила она его.

Она встала с валуна, отряхнула леггинсы от песка. Повернулась к нему лицом — и тут Даити увидел... Холодная настороженность сверкнула в глазах, плечи расправились, голос стал твёрже.

— Слушай, парень. Я не знаю, что ты там себе придумал, но я не знакомлюсь. Ни с кем. Иди своей дорогой, — она сделала шаг в его сторону, но лишь с целью пройти мимо.

— Но почему?.. — он провожал сначала приближающуюся, в потом отдаляющуюся от себя фигуру девушки.

Она прошла мимо даже не оборачиваясь, ушла прочь. Молча.

Она разговаривала спокойно, без злости, но с такой непроницаемой уверенностью, что Даити почувствовал — спорить бесполезно.

Он постоял ещё минуту, глядя на её спину. На неумолимо отдаляющийся силуэт, который он не мог остановить никакими словами.

— Извините, — он сказал тихо, она уже не слышала его. — Не хотел вас беспокоить... — Даити развернулся и пошёл прочь.

Шаги по гальке звучали громко, почти оглушительно в тишине. Чайки кричали, но их крик казался далёким, неважным. Он не оборачивался.

Только когда отошёл достаточно далеко, за груду валунов, где его уже не было видно, позволил себе остановиться и перевести дух. Он прислонился спиной к холодному камню.

Что это было? Почему она сначала говорила почти нормально, а потом включила этот режим?

Он пошёл в общежитие.

---

В комнате было холодно.

Даити включил обогреватель, поставил чайник. Пока вода закипала, разделся, повесил мокрую куртку на стул. Сел на кровать и уставился в стену.

Мысли путались.

Она была другой. Два раза — два разных человека. Первый раз — мечтательная, отстранённая, почти печальная. Второй раз — сначала усталая, а потом вдруг резкая, холодная.

«Может, у неё сестра-близнец? И я их перепутал?..» — он перевел взгляд на окно, не вставая с кровати. — «Она говорила так, будто не помнит про фигурки...»

Глупо. Близнецы не сидят на одном и том же месте в разное время.

«Может, она актриса и репетирует роли?..»

Тоже глупо. Где здесь театры? В Нагахори даже кинотеатр закрыли пять лет назад.

Даити вспомнил её фразу: «А потом оказывается, что им интересно совсем другое»

Чайник закипел. Он заварил чай, сел обратно, грея руки о горячую кружку.

За окном темнело. Фонарь на берегу зажёгся, бросив дрожащий свет на мокрый песок.

Даити смотрел в окно и думал.

Он не знал, что с ней не так. Но знал другое: он хочет увидеть её снова. Не потому, что она красивая или интересная. А потому что в ней есть что-то... похожее на него. Какая-то трещина. Как в том стекле, которое привозят на завод — вроде целое, а присмотришься, и видно, что внутри дефект, который однажды разобьёт его на куски.

Она была битым стеклом, которое ещё не рассыпалось.

Как и он сам.

Даити допил чай, лёг на кровать и закрыл глаза.

Завтра воскресенье. Завод стоит. Можно никуда не идти.

Но он знал, что пойдёт на берег.

Просто посмотреть.

Просто на всякий случай.