Тишина

Даити проснулся от того, что кто-то громко кричал.

Он сел на кровати рывком, сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело. Кричал Ямада за стеной — сначала три коротких, надрывных кашля, потом один длинный, с хрипом, от которого, казалось, сотрясается всё здание. Даити выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает мышцы, и опустился обратно на подушку.

Всё нормально. Всё как обычно.

Он повернул голову к окну. За стеклом было серо — то привычное Нагахорское утро, когда не поймёшь, то ли уже день, то ли ещё ночь. Небо низкое, тяжёлое, нависает над крышами, как мокрая простыня, которую повесили сушить и забыли. Дождя нет, но влажность чувствуется даже сквозь закрытое окно — она просачивается в каждую щель, оседает на подоконнике, делает воздух плотным и тяжёлым.

Даити сел, свесил ноги с кровати. Пружины скрипнули привычно, и этот звук, такой же, как всегда, должен был успокаивать, но сегодня он почему-то раздражал.

Он посмотрел на берег.

Пусто.

Даити знал, что она не придёт. Она не приходила по утрам никогда. Но он всё равно смотрел. Каждое утро. Каждый раз, когда просыпался. Каждый раз, когда возвращался с работы. Каждый раз, перед тем как лечь спать.

Просто на всякий случай.

Он встал, подошёл к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу. На берегу — только валуны, галька, чайки. И море. Серое, тяжёлое, бесконечное.

Вчера она была другой. Настоящей. Она сказала: «Я хочу есть». Она нахмурилась, когда он засмеялся. Она выбрала окономияки в кафе и ела медленно, пробуя каждый кусочек, и сказала «моё». Она была здесь. Живая. Настоящая.

А сегодня — тишина.

Он оделся. Умылся в пустом душе — вода была ледяной, и это помогло немного прийти в себя. Сходил в туалет. Вернулся в комнату, надел рабочую форму. Всё как всегда. Каждое движение отточено годами, доведено до автоматизма, не требует усилий, не требует мыслей.

Но мысли всё равно были. Они кружили вокруг одного и того же, как чайки над мусорным баком, и не хотели улетать.

Она не пришла на берег вчера ночью. Они договорились встретиться — она сказала, что приготовит ужин, попробует сделать что-то своё, не по чужому рецепту. Но когда он пришёл, её не было. Он постоял на берегу, посмотрел на море, подождал полчаса. Потом пошёл к её дому. Постучал. Никто не открыл.

Он подумал — может, она уснула. Может, устала. Может, решила побыть одна. Он не стал стучать громче, не стал звонить. Просто постоял у двери, слушая тишину за ней, и ушёл.

Он шёл на работу, и внутри у него было странное, липкое чувство, которое он не мог назвать. Не страх — страх был бы слишком громким, слишком отчётливым. Это было что-то другое. Тревога, которая ещё не оформилась, не обрела форму, но уже сидела где-то под рёбрами, мешая дышать полной грудью.

На заводе день тянулся как резина.

Даити стоял у конвейера, выхватывал брак, но руки работали сами. Он смотрел на стекло, которое плыло по ленте, и думал о ней. О том, как она сказала «это я». О том, как она улыбнулась — впервые по-настоящему. О том, как нахмурилась, когда он засмеялся.

Он улыбнулся, вспоминая это. А потом понял, что пропустил кусок армированного стекла с проволокой. Выдернул его в последний момент, сердце ёкнуло от испуга.

— Акияма, ты сегодня сам не свой, — сказал Ито в обеденный перерыв. — ...Опять, — долго глядя на него произнес он.

Они сидели на парапете — Ито с лапшой, Даити с рисом, который он даже не пытался есть. Жевал безвкусно, механически, не чувствуя ни вкуса, ни голода.

— Нормально всё, — ответил Даити.

— Не похоже, — Ито покосился на него. Лапша свисала с палочек, и он лениво втянул её в рот, не отрывая взгляда от Даити. — Ты сегодня на ленте тупил раза три. Я видел.

Даити промолчал. Смотрел на море, туда, где берег делал изгиб и скрывался за грудой валунов. Там, где она обычно сидела. Пусто.

— Акияма, — Ито понизил голос. — Слушай, я не хочу лезть, но... Та девушка, про которую ты говорил... Она в порядке?

— Почему спрашиваешь? — Даити повернулся к нему. — А чего ты взял, что не в порядке?

— С того, что ты на неё молишься каждые пять минут, — Ито усмехнулся, но усмешка была невесёлой. — Ты смотришь на берег, как будто ждёшь, что она оттуда выпрыгнет. Не случилось чего?

Даити смотрел на него. Ито жевал лапшу, но не отрывал взгляда, и в его глазах было что-то, что Даити не видел в них раньше. Не простое любопытство. Беспокойство.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Вчера не пришла. Сегодня не приходила.

— Может, уехала?

— Нет, — Даити покачал головой. — Она... Точно не уехала.

Он хотел сказать «она не уедет», но слова застряли в горле. Потому что он не был уверен. Она могла уехать. Могла забыть. Могла стать кем-то другим. Могла просто... исчезнуть. Как и появлялась. Без следа. Без объяснений.

— Тогда сходи к ней, — сказал Ито просто. — После работы. Проверь, как она. Успокоишься.

Даити посмотрел на него. Ито пожал плечами.

— Я, конечно, в таких делах не специалист... Но если бы моя девушка пропала, я бы не сидел на берегу и не ждал. Я бы пошёл и узнал, что случилось.

— Она не моя девушка, — сказал Даити.

— А кто? — Ито поднял бровь.

Даити открыл рот, чтобы ответить, и понял, что не знает, что сказать. Кто она? Девушка с берега. Девушка, которая была разной. Девушка, которую он искал в каждой роли, пока не нашёл настоящую. Девушка, которая сказала «это моё» и нахмурилась, когда он засмеялся.

— Не знаю, — сказал он. — Просто... она.

Ито посмотрел на него долгим взглядом, потом вздохнул.

— Ну, "просто она" — это уже много, — сказал он. — Сходи к ней. Проверь. А то зачахнешь тут.

Даити кивнул.

---

Смена закончилась в шесть.

Даити вышел с завода и пошёл не в общежитие. Ноги сами несли его по знакомой дороге — мимо берега, мимо валунов, мимо того места, где они сидели всегда. Он шёл быстро, почти бежал, и чувствовал, как внутри всё сжимается.

Квартира Аяно находилась в десяти минутах ходьбы от его общежития — маленькая однушка на первом этаже старого дома, с окном, выходящим на ту же набережную. Он выбрал её специально — чтобы было близко. Чтобы в любой момент мог прийти.

Он подошёл к двери. Замер. Прислушался.

Тишина.

Ни звука. Ни шагов, ни голоса, ни музыки. Ничего.

Он постучал. Три раза. Негромко, но отчётливо.

Тук-тук-тук.

Никто не открыл.

Постучал ещё раз. Громче.

ТУК-ТУК-ТУК.

Тишина.

— Хосино? — позвал он. Голос прозвучал глухо в пустом подъезде. — Ты дома?

Молчание.

Он прижался ухом к двери. Ничего. Только сердце колотится где-то в груди, отдаваясь в ушах гулким стуком. Его собственное сердце.

Он постучал ещё. Сильнее. Почти забарабанил кулаком.

— Хосино! Открой!

Ничего.

Он отступил на шаг, посмотрел на дверь. Обычная дверь, металлическая, крашеная, с номером три и маленьким глазком. За ней — тишина. Такая плотная, такая глубокая, что, казалось, её можно потрогать.

Она уехала? Забыла? Стала кем-то другим? Снова? После всего, что было? После того, как сказала «это я»? После того, как нахмурилась, когда он засмеялся?

Он хотел позвонить ей, но у неё не было телефона, Даити хотел подарить его позже. Он сам не подумал. Просчитался...

Даити сел на корточки у двери. Прислонился спиной к стене. Смотрел на облупившуюся краску, на трещины в штукатурке, на половик перед порогом, который она купила в прошлую субботу — синий, с белыми полосками.

«Мой» — вспоминал он её слова. — «Я его выбрала. Потому что он напоминает море. Я сама выбрала!»

Он сидел так, наверное, минут десять. Или час. Он не знал. Время потеряло смысл.

Потом встал. Постучал ещё раз. На всякий случай.

Тишина.

Он развернулся и пошёл прочь.

---

В комнате было холодно.

Даити включил обогреватель — старую масляную батарею, которая гудела и щёлкала, но грела плохо. Сел на кровать, снял ботинки. Смотрел в одну точку на стене, где трещина в штукатурке напоминала ветку дерева.

Она ушла? Снова?

Он думал, что это кончилось. Думал, что после того, как она узнала своё имя, после того, как она сказала «это я», после того, как она нахмурилась, когда он засмеялся, — после всего этого она останется. Будет здесь. Рядом.

Но она ушла. Как уходила всегда. Как исчезала, чтобы стать кем-то другим.

А что, если она не стала кем-то другим? Что, если она просто... Испугалась? Испугалась того, что сказала. Того, что почувствовала. Того, что она — это она. И сбежала. Как бежала от себя все эти годы.

Даити лёг на кровать, уставился в потолок. Северное полушарие. Южное полушарие.

Ему вдруг подумалось, что он смотрит на эту карту уже три года, но никогда не задумывался, что она значит. Просто разводы сырости. Просто трещины в бетоне. А может, это и есть его карта? Карта того места, где он живёт. Где он застрял. Где время остановилось три года назад, в тот день, когда грузовик на встречке ослепил его фарами, и мир разделился на «до» и «после».

Он думал, что если будет работать, посылать деньги, искупать вину — однажды всё станет как прежде. Никару снова будет смеяться. Мать перестанет говорить «спасибо» так, будто он посторонний. Он сам перестанет просыпаться по ночам и смотреть в потолок, слушая, как бьётся его виноватое сердце.

Но ничего не становилось как прежде. Проходили дни, недели, годы. Никару рисовал линии на бумаге и молчал. Мать говорила «спасибо». А он стоял у конвейера и выхватывал брак, и думал, что это и есть его жизнь. Стекло. Лента. Сон. Чай. Стекло. Лента.

А потом появилась она.

Та, что выбрасывала фигурки в море. Та, что гнала его прочь. Та, что потерялась в супермаркете и улыбалась, как ребёнок. Та, что сидела на валуне и говорила «никто не зовёт меня просто погулять».

Она пришла и перевернула всё. Заставила его думать о ком-то, кроме Никару. Заставила чувствовать. Заставила выйти из этой комнаты, из этой рутины, из этой жизни, в которой он застрял на три года.

А теперь она ушла.

«Я обещал, что найду её, что соберу вновь. Я обещал ей это, но...» Даити закрыл глаза. Перед внутренним взором встало её лицо — то, каким оно было в парке. Мокрое от слёз, с припухшими веками, некрасивое. Но настоящее. Живое. — «Я бессилен... Сказал это... Просто чтобы успокоить её» — он открыл глаза. Посмотрел в потолок. Потом на окно. — «Какой же я... Жалкий... Слишком сильно в себя поверил»

Берег был пуст. Фонарь горел, отбрасывая дрожащий свет на мокрый песок. Волны накатывали на гальку, отступали, накатывали. Монотонно. Бесконечно.

«Где ты?» — он встал. Подошёл к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу.

Ответа не было. Только шум моря и тишина.

Он не спал всю ночь.

Сидел на подоконнике, смотрел на берег, ждал. Ждал, что она появится из темноты, как в тот раз. Что сядет на валун, обхватив колени руками, и будет смотреть на море. Что он выбежит к ней, босиком, в одной футболке, и она обернётся, и в её глазах будет узнавание.

Но она не пришла.

В три часа ночи он спустился вниз, вышел на берег. Постоял у воды, глядя на тёмное море. Ветер был холодным, пробирал до костей. Галька хрустела под ногами. Где-то далеко кричала чайка — одинокий, тоскливый крик.

Он подошёл к её валуну. Провёл рукой по холодному камню. Сел.

— Хосино, — сказал он в темноту. — Где ты?

Море молчало.

Он сидел так до рассвета. Смотрел, как небо из чёрного становится серым, потом из серого — бледно-голубым. Смотрел, как на берег приходят чайки, копошатся в водорослях, спорят из-за рыбы. Смотрел, как просыпается город — зажигаются огни в окнах, проезжают первые машины, кто-то выходит на пробежку.

Она не пришла.

В шесть утра он вернулся в комнату. Лёг на кровать, не раздеваясь. Закрыл глаза.

Зуммер прозвенит через час. Надо будет встать, умыться, одеться, пойти на завод. Снова конвейер, стекло, Ито с лапшой. Снова пустой берег. Снова тишина.

Он провалился в тяжёлый сон без сновидений. И в этом сне не было ничего. Только темнота. И её лицо, которое он не мог разглядеть.

А когда проснулся — было уже восемь. Зуммер прозвенел давно. Он опоздал. Впервые за три года.

Даити сел на кровати, посмотрел на часы. Потом на окно.

Берег был пуст.

Он не пошёл на работу.

Он оделся, умылся, вышел из комнаты. Прошёл мимо кашляющего Ямады, мимо соседа слева с пустым лицом. Вышел на улицу и пошёл к её дому.

Он будет ждать. Стучать. Спрашивать. Искать.

Пока не найдёт.