Переписка.

Фореа наконец с лязгом замерла, колеса так резко прекратили вращение, что Элина, вопреки всей своей гордости, не смогла сдержать вырвавшийся вздох. Час в экипаже, где никто не проронил ни слова, оказался едва ли не столь же утомительным; ведь даже она, привыкшая считать себя образцом терпения, не могла не возмущаться тишиной, когда та сгустилась настолько, что в ней эхом отдавались ее собственные мысли.

Майлз тут же скрылся на тренировочном плацу, без сомнения, решив найти в спарринге хоть какую-то отдушину от невысказанных слов. Итан, напротив, с рвением, не терпящим отлагательств, направился прямиком в часовню, шагая так поспешно, словно боялся, что его молитвы могут быть перехвачены.

Так Элина осталась наедине с Маком, бедолагой, который мялся у экипажа, подобно подсудимому перед скамьей магистрата. Пустота в его глазах залегла глубже, чем она помнила, и ей был слишком хорошо знаком этот взгляд — взгляд тех, кто исполнил то, чего требовал долг, а после возненавидел себя за это.

Но, возможно, его еще можно было исцелить. Если бы его руки смогли научиться врачевать так же хорошо, как они научились разить — перевязывать раны, останавливать кровотечение, вырывать человека с самого края могилы, — тогда, быть может, прежний голос разрушения потерял бы над ним свою власть, или, по крайней мере, смягчился бы под тяжестью спасенных жизней.

И какой бы это был поворот судьбы: ведь никто другой среди них не обладал столь точным знанием устройства человеческого тела, и, будучи соединенным с магией, это понимание могло бы послужить милосердию так же верно, как когда-то служило причинению вреда.

Мальчишка Геррик всё еще жил в нем; в этом она была уверена. Одержимость поглотила ребенка без остатка, и единственным спасением для него стала милость быстрой смерти. Мало кто мог бы вынести подобное потрясение. Мак увидел это, и он еще не научился забывать.

Что ж, она даст ему нечто иное, на что можно направить свой взор.

Элина одарила его улыбкой.

— Пойдем. У меня есть для тебя урок, и, уверяю, он послужит тебе лучше, чем мрачные раздумья.

В его глазах не было ни единой искры; даже его согласие — «Ладно» — сорвалось с губ, словно небрежно брошенный камень.

Это было согласие лишь на словах, но и этого должно было хватить. Уж лучше пустая скорлупа согласия, чем глухое молчание отказа.

— Магия исцеления, — начала Элина. — Ты обладаешь знаниями о человеческом теле, с которыми даже я не могу сравниться — знаниями, добытыми годами изучения, глубину которых я не берусь постичь. И всё же, при всей этой мудрости, тебе недостает средств применить ее так, как тебе того бы хотелось. На мой взгляд, это расточительство — а расточительство мы должны исправлять, если это в наших силах.

Не дожидаясь ответа, она направилась к восточным тренировочным площадкам. Если он решил плестись следом, как приговоренный к казни, пусть так. Вскоре она услышала его шаги — медленные, неохотные, но всё же шаги. Хорошо. Движение вперед, пусть даже неуверенное, всегда предпочтительнее бездействия.

Они пересекли внешний двор. Клерки суетливо сновали туда-сюда, вцепившись в свои пергаменты так, словно листы могли вырваться на свободу и разлететься по ветру. Элина окинула их мимолетным взглядом: армия, вооруженная гусиными перьями, но от того не менее безумная.

Слева в своей привычной строгости возвышалось крыло библиотеки: окна пропускали свет, но почти не дарили тепла. Впереди двор переходил в вытоптанную траву, где сталь и заклинания со звоном обрушивались на барьеры.

Элина не обращала внимания на этот шум, ее мысли были заняты другим. Сперва она хотела отвести его в лазарет, ведь любой урок исцеления уместнее всего было бы начать именно там. Но верхняя палата по-прежнему была переполнена жертвами Кидри: тридцать человек, погруженных в жуткое подобие сна, чьи разумы были скованы неведомым злодейством демона К’хиннума.

Практики там, безусловно, хватало, но Элина тут же отмела эту мысль. Привести Мака к ним, так скоро после Геррика, было бы не уроком, а настоящей пыткой; раной, расковырянной под предлогом обучения. Нет, лучше ему начать там, где жизнь всё еще дает о себе знать, и столкнуться с одержимыми лишь тогда, когда его дух окрепнет достаточно, чтобы вынести это зрелище.

Значит, тренировочный плац.

С ближайшей площадки доносился лязг тренировочных деревянных клинков и треск духовых ружей — пульки летели достаточно быстро, чтобы обжечь, но недостаточно, чтобы свалить человека наповал. Элина смотрела, как новобранцы вздрагивают и ругаются, и улыбка тронула ее губы.

Когда-то и она была такой — в синяках каждый день, в рубцах каждый час — пока ей не надоело ковылять домой, и она не решила всерьез взяться за изучение магии исцеления. Не из каких-то благородных побуждений, а просто чтобы избавить себя от унизительной хромоты.

Она взглянула на Мака.

— Вот мы и пришли. Где же еще начинать, как не на полуживых новобранцах? — Ее взгляд скользнул по потасовке, где пока еще никто не свалился с ног. — Ну. По крайней мере, когда они закончат дубасить друг друга.

Мак издал какой-то невнятный звук — то ли знак согласия, то ли просто хрип человека, слишком опустошенного, чтобы подобрать слова. Она сочла это достаточным.

Ее взгляд вернулся к плацу, где обороняющиеся стояли в безопасности за закрепленными кругами барьерной магии, в то время как атакующие продвигались вперед, укрываясь за земляными валами, поднятыми из почвы. Вся суть упражнения заключалась в удержании этих земляных щитов: их нужно было двигать слаженно, не допуская брешей, пока духовые ружья выплевывали свои заряды. Сами камни с легкостью отражали такой обстрел; болезненные укусы прилетали лишь тогда, когда какая-нибудь стена отставала, и задние ряды на своей шкуре ощущали последствия.

Элина помнила это слишком хорошо. Да, синяки были, и они проходили; но усталость от напряжения, когда из последних сил пытаешься удержать стену, и жгучий стыд от того, что оступился под строгим взглядом инструктора, задерживались куда дольше.

Нынешняя партия еще не усвоила, что их стены должны двигаться вместе с ними, а не мешать им. Некоторые поднимали их так высоко, что спотыкались, идя вперед полуслепыми, и врезались в собственные ряды. Другие отставали, их земляные укрепления осыпались на полпути, и ряды позади ловили заряды, предназначавшиеся не им.

Пульки щелкали в своем размеренном ритме — три ружья, возможно четыре, вели перекрестный огонь, чтобы обстрел не прекращался ни на секунду. Вполне грамотно, и оттого еще более жестоко: чем дольше ты медлишь, тем дольше истекаешь кровью.

Один новобранец, широкоплечий и явно опьяненный собственной отвагой, погнал свою стену вперед быстрее остальных. На мгновение это показалось почти умным ходом: резкий бросок, как только отвоевано пространство. Но он оставил своих товарищей без прикрытия, их щиты разошлись, и они получили залп, который едва смогли отразить.

Элина чуть не рассмеялась. Вот она, истинная юность — готовность стяжать славу для себя, даже если всем остальным это будет стоить синяков.

Парень добрался до земляного вала и поставил ногу, чтобы перемахнуть через него. Но рыхлая земля предала его. От падения его развернуло, и он полетел лицом прямо в земляную насыпь, хотя удар лучше было бы принять на плечо. Он приземлился с хрустом. Даже ружья замолкли, словно оказывая мальчишке любезность в виде тишины.

Он тут же схватился за лицо, и этот жест подтвердил то, о чем уже возвестил звук: носу определенно пришел конец, а возможно, и не только ему. Кровь хлынула свободно, густая и темная — это была не просто царапина, а верный знак сломанной кости.

Рядом с ней целитель спешно направился к пострадавшему — быстро, внимательно, как и подобает. Элина подняла руку, останавливая его.

— Прошу прощения, сэр. Не позволите ли мне взять на себя смелость провести это занятие лично? Я подумываю использовать эти случаи в качестве практики для моего спутника.

Целитель тут же сбавил шаг, расплывшись в улыбке, как это часто бывало с мужчинами, когда они встречали ее на своем пути — сперва удивленные, а затем готовые услужить. Узнавание пришло быстро, а вместе с ним и поклон, к которому она уже давно привыкла.

— Леди Грейсер! — произнес он, и в его тоне слышалось искреннее восхищение. — Для нас это большая честь, миледи. Плац в вашем полном распоряжении.

— Вы очень любезны. Мы не станем надолго отвлекать вас от ваших подопечных. — Она бросила взгляд на Мака. — Идемте, сэр Герой; ваш первый пациент ждет.

Взгляд Мака был устремлен куда-то за пределы плаца, сквозь новобранцев, сквозь всё вокруг; он стоял как человек, лишенный направления, словно само понятие пути ускользнуло от него. Что ж, раз его собственный путь затерялся, она хотя бы проложит для него новый.

Она неспешно подошла к мальчишке. Опустилась на колено рядом со скамьей — не настолько низко, чтобы это выглядело как сюсюканье, но достаточно, чтобы посмотреть ему прямо в глаза.

Он выпрямился, поморщившись от боли.

— Леди Грейсер! Большая честь, миледи. И...?

Элина склонила голову.

— А это сэр Мак, который займется вашим носом. Как ваше имя, новобранец?

— Стерлот, миледи.

— Что ж, Стерлот. — Она сохраняла легкий тон — не преуменьшая его боль, но и не драматизируя травму. — Вы ломали его раньше?

Он покачал головой.

— Никак нет, миледи. Впервые получаю такой сильный удар.

— Ах, новичок в деле получения синяков. Тогда усвойте этот урок хорошенько: исцеление кусается больнее, чем сама травма, зато не оставляет шрамов.

Он сглотнул, пытаясь расправить плечи.

— Раз вы говорите, что должно щипать, миледи, то я вытерплю.

Такие покладистые, все они; одно слово, один взгляд, и сопротивление тает. Элина улыбнулась.

— Вот это правильный настрой. Вытерпите один раз, и больше бояться не будете. А теперь опустите руку и дайте мне взглянуть, что мы тут будем чинить.

Он опустил руку. Нос был свернут набок и уже начал опухать, из глубокой раны на переносице хлестала кровь, как это всегда бывает у мальчишек — обильно и с большой суетой. В ранах вокруг намертво застряли пыль и грязь. Да, кровь текла, но под ней не было пульсации. Он следил за ней ясным взглядом; череп не пострадал.

Сценарий был предельно ясен — простая травма, понятное лечение. Отличное начало для Мака: он сразу поймет, справилась его рука или дрогнула.

Она повернулась к Маку.

— Вот ваш пациент. Что вы видите?

— Перелом носа, за ним скапливается кровь. Щеки содраны. Нужно промыть раны и вправить нос, пока отек не зафиксировал его в неправильном положении. Проверить, нет ли утечки чего-нибудь повыше.

В словах мужчины не было ни капли заинтересованности; он говорил так, словно зачитывал текст по бумажке на автомате.

Она невольно рассмеялась. Ей не следовало ожидать меньшего от человека, который знал устройство тела до мельчайших суставов, и всё же эта торжественность застала ее врасплох.

— Именно так. Вашей оценке не откажешь в точности. — Она добавила в голос теплоты; возможно, это хоть на йоту пробьет эту стену автоматической зубрежки.

Не пробило.

— Что дальше? — спросил Мак, всё так же безжизненно.

Если уж чувство долга могло хоть немного его успокоить, то пусть так оно и будет.

Взгляд Элины скользнул к павильону на краю плаца, где громоздились ящики с бинтами, кувшины с очищающим спиртом и столько настоек, что хватило бы утопить лошадь.

— Не терпится начать? Перед тем как мы приступим, я хочу, чтобы ты уяснил: знание анатомии позволяет лишь назвать рану, но исцеление требует подчинения. Лишь соединившись воедино, они рождают целителя, перед которым даже смерть вынуждена слегка склонить голову.

— А теперь начнем, как ты и предложил. Сперва мы очистим рану. — Она подняла руку. Влага собралась по ее зову — из фляги на бедре, из самого воздуха — и, приняв форму чистой струи, омыла разорванный нос мальчишки. Ее вторая ладонь засияла бледным белым светом, когда она начала вытягивать грязь и мелкие камешки.

Она остановилась, оставив рану очищенной лишь наполовину.

— Используй телекинез, чтобы вытягивать мусор, пока промываешь рану.

Мак тут же повиновался, притягивая воду так, словно делал это уже сотню раз. Струя поднялась чистой, послушной, без малейших колебаний в его воле. Для первой попытки это выглядело сверхъестественно, хотя вряд ли стоило удивляться этому у человека, который так долго изучал тело и подчинял ману иным целям.

Пока он промывал рану с хирургической точностью, Элина продолжила:

— Исцеление — это воля, обретшая плоть. При незначительных травмах — ссадинах, глубоких порезах, как этот — мы лишь ускоряем то, к чему тело и так стремится само, становясь скорее соучастниками времени, нежели его хозяевами. Но когда рана смертельно опасна, когда плоть полностью утрачена или кость раздроблена так, что природе ее уже не восстановить, тогда мы должны дать то, чего природа не может: вплести ману в материю или взять в руки сами руины и заново вылепить из них целостность.

Последние песчинки поддались и были унесены окрасившейся кровью струей. Мак убрал воду с той же механической точностью, что преследовала все его движения; полезно, да, но безжизненно, словно он следовал высеченным на камне инструкциям, а не действовал по своей воле.

— А теперь о главном отличии, которое отделяет исцеление от любого ремесла, к которому ты прикасался до сих пор. — Она занесла руку над ободранной щекой мальчика. — Когда ты вызываешь пламя или поднимаешь камень, ты навязываешь свою волю бесчувственной материи. Но плоть — живая плоть — обладает собственной волей. Чтобы исцелить, ты должен согласовать и объединить обе ваши воли.

Ее ладонь замерцала, и между кожей и заклинанием расцвело слабое зеленоватое сияние, мягкое, как весенние листья в лучах солнца.

— Это свечение — знак истинного слияния. Моя мана не просто вливается в него, она встречается с его жизненной силой и сливается с ней. Поднеси руку ближе. Чувствуешь?

Мак нахмурился. Впервые в его голосе проскользнула искра.

— Да, это похоже на сопротивление, или вроде того. Нет, скорее как... присутствие?

— Именно так. Тело знает свое устройство, оно само стремится к целостности. Мы не приказываем ему; мы лишь даем ему сил.

Мальчишка поморщился, когда плоть начала срастаться заново. Разрушение уступало место форме, медленная работа времени свершилась в одно мгновение, и тело стало таким, каким и должно было быть всегда. Свечение задержалось еще немного, упрямо, как не желающий уходить гость, а затем сошло на нет.

Она отступила на шаг.

— Можешь исцелить остальные ссадины.

Мак занес руку над царапинами. Зеленоватое сияние расцвело между его рукой и плотью; его воля соединилась с волей мальчика, и тот, в свою очередь, принял его. Кожа натянулась, кровь перестала сочиться, и порезы начали затягиваться.

Стерлот вздрогнул и издал изумленный смешок.

— Остро колет.

Когда исчезла последняя царапина, Элина взглянула на Мака и заметила, что пустота в нем немного отступила. Его глаза не светились живым интересом, но и не были такими безучастными, как прежде; мертвое стекло стало тоньше, и теперь на нее смотрело нечто, больше напоминающее того человека, которым он когда-то был.

— Отличная работа. — Она перевела внимание на нос, который всё еще был опухшим и свернутым набок. — Теперь нам поможет не скорость, а правильная постановка. Направляй кость мягко, иначе твоя сила разорвет то, что должно оставаться целым.

— Как именно направлять? — В его голосе звучало неподдельное недоумение. — Исцеление делится на естественное ускорение и, полагаю, созидание? Как ты это делаешь?

— Хм, возможно, это поможет тебе понять. — Она собрала горстку камней, вылепив из них грубое подобие носа: два длинных куска для кости, кусочки поменьше для хряща. Усилием мысли она искривила переносицу.

— Исцели это в таком виде, и изъян будет запечатан навсегда. — Земля ответила на ее зов, намертво скрепив кривые куски.

Связь распалась по ее следующей команде. Тонким телекинетическим захватом она выпрямила фрагменты, выровняв каждый на свое место, и когда форма снова стала правильной, она вновь сплавила их землей. — Но восстанови форму перед тем, как сращивать, и целостность сохранится.

Элина позволила камням снова рассыпаться в пыль.

— Ты знаешь строение лучше меня — перегородка, хрящи, все твои скрытые шарниры. Примени эти знания, используя ману как свою руку. Остальное приложится.

Мак поднял руку, и воздух отозвался едва уловимой дрожью, когда он начал выравнивать обломки кости. Переносица выпрямилась под воздействием его воли, хрящи встали на свои места, и мальчик лишь поморщился от давления. Затем появилось свечение, зеленое и ровное.

Элина сохраняла невозмутимость, хотя внутренне отдавала должное этому достижению. Вправить кость так чисто с первой попытки, а затем срастить без единой ошибки — это говорило о мастерстве, невиданном ни у кого другого. Для Мака это, казалось, вообще не составило труда, словно медицина и магия никогда не были для него чуждыми понятиями. И было совершенно ясно, почему, учитывая его выдающиеся таланты как в медицине, так и в магии по отдельности.

Стерлот дотронулся до своего лица, его изумление было очевидным.

— Мой нос... мой нос! Как будто и не было никакой травмы! Благодарю вас, сэр Герой.

Уголок рта Мака приподнялся — едва заметно, но с безошибочной искренностью улыбки, идущей изнутри.

Это поразило ее с чувством, сродни чуду, едва ли меньшим, чем вода, извлеченная из камня, или дыхание, возвращенное мертвому. Ведь это тоже было чудом: человек, носивший смерть как свое одеяние после горькой участи Геррика, пусть и ненадолго, но проявил признаки воскрешения духа.

Она полагала, что подобный знак проявится лишь после долгих недель терпеливой заботы; и вот, он расцвел прямо перед ней. Жизнь доказывает свое упрямство в возвращении даже там, где земля казалась бесплодной. И она не могла не радоваться этому.