Чего желает Господь. Часть 1.

Часовня приютилась в восточном крыле OTAC, и ее тяжелая дубовая дверь всегда была приоткрыта — негласное приглашение, которое он постоянно отклонял. С момента прибытия он проходил мимо нее с дюжину раз, и каждый раз у него была наготове очередная отговорка. После утренней физухи. Как только команда обустроится. После Кидри. Всегда после чего-то. И теперь эти отсрочки накопились, словно неоплаченные долги.

Это внутреннее убеждение крепло со второй недели их пребывания здесь — та знакомая тяжесть на душе, когда знаешь, как поступить правильно, но продолжаешь выбирать то, что удобнее. Дома он никогда не пропускал воскресную службу, если только не был в боевой командировке, но даже тогда он находил выход: импровизированные часовни на передовых оперативных базах, молитвенные группы в пути, перенос службы на другой день недели — богослужение там, где собирались двое или трое.

А здесь? Он опирался на присутствие Коула как на замену — железо железо острит, конечно, но неформальное братское общение за чаепитием у Лисары не могло заменить настоящего богослужения. Коул понимал Писание, подкреплял веру делами, но Итану нужно было нечто большее.

Бог терпеливо относился к плотному армейскому графику; Ему приходилось, особенно когда дело касалось солдат. И все же... «Не будем оставлять собрания своего», — предупреждало Послание к Евреям. А чем же он занимался, если не оставлял?

Итан переступил порог.

В часовне оказалось многолюднее, чем он ожидал — человек пятьдесят, рассредоточившихся по церковным скамьям. Среди них была горстка аристократов, которых он узнал по брифингам, но остальные — в основном персонал OTAC и их семьи.

Утренний свет пробивался сквозь витражи: слева — Святой Александр с короной и Библией, справа — некто по имени Святой Фермунд со щитом защитника. Вместе они обрамляли распятого Христа, под которым у кафедры стоял Уоррен в компании пожилого священника в белом облачении.

Что ж, это становилось интересным.

Голос Уоррена доносился спереди четко и ровно, он зачитывал отрывок из Второго послания Петра. Это была не совсем проповедь, скорее комментарии в паузах между основными тезисами священника.

Итан тихонько проскользнул на заднюю скамью, стараясь не шуметь. Уоррен перехватил его взгляд с возвышения, едва заметно кивнул и продолжил чтение, не сбившись ни на секунду. Священник — седобородый, вероятно, из местных — стоял сложа руки, ожидая, пока Уоррен закончит.

Он задался вопросом, что Уоррен там делает, а потом до него дошло: должно быть, его пригласили выступить в качестве гостя. Да уж, при всей его занятости у него точно не нашлось бы времени еще и на семинарию, но этот человек знал Писание лучше многих. Наверное, его попросили поделиться взглядом воина на веру.

— Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением, — читал Уоррен, и его голос заполнял часовню, — но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию.

Когда Уоррен закончил, священник шагнул вперед, призывая прихожан к заключительной молитве. Несколько минут ушло на благословение, традиционное объявление о Вечере Господней, которая состоится в следующем месяце, и сообщение о приходском ужине в помощь бедным.

Обертка, может, и отличалась от той, что была дома, но сам ритм оставался всё той же старой доброй церковной рутиной.

Люди неспешно потянулись к выходу; некоторые останавливались, чтобы пожать Уоррену руку, другие собирались в проходах, чтобы поболтать. Итан оставался на месте, наблюдая, как редеет толпа. Когда часовню покинул последний прихожанин, Уоррен направился к нему по центральному проходу.

— Доброе утро, Уокер. — Уоррен протянул руку. — Рад твоему присутствию здесь.

Итан ответил на рукопожатие.

— И я рад тебя видеть, Грейвс. Знаешь, я тут поспрашивал, искал тебя. Слышал, что ты здесь, но никак не ожидал увидеть тебя у алтаря.

— Ха! — Уоррен покачал головой. — Нет, я не рукоположен в сан, если тебя это удивило. Я лишь делюсь словом, насколько могу, покуда позволяет служба. Но ты остался здесь не ради проповедей. Полагаю, тебя тяготит какое-то дело?

— Я хочу научиться святой магии.

Уоррен долго и внимательно изучал его, словно читал его душу по языку тела, выискивая трещины, которые могли бы дать слабину под давлением.

Наконец он заговорил:

— Надеюсь, ты понимаешь, что святая магия — это не то, чему можно научиться, как фехтованию или колдовству. Это зримое служение — молитва, обретшая форму через ману. Со дня своего основания Церковь использовала в этом служении знамения и сакраменталии: освященную воду, святой елей, крестное знамение. Они не подчиняют себе силу Божью, но освящают само действие, правильно настраивают разум и тело и укрепляют верующих в их борьбе — особенно когда они противостоят демоническим силам.

Итан кивнул.

— Я буду говорить прямо. Святая магия поддается в первую очередь тем, кто во Христе. Неверующие могут взывать, и Бог по Своей милости может ответить им как призыв к спасению — даруя предваряющую благодать. Но это не имеет постоянства. В бою же тебе потребуется надежность, а потому этот дар требует истинной веры. Без этого фундамента твоя мана будет растрачена впустую.

Значит, Уоррен проводил свою «проверку на вшивость». Он не собирался сотрясать воздух ради того, кто подошел бы к Божьей силе как к очередному навыку для галочки. Не было смысла обучать святой магии того, чья вера была теплохладной.

Итан произнес то, что считал абсолютной истиной:

— Я верю, что Христос умер за мои грехи и воскрес на третий день. Я спасен по благодати через веру в Него, а не благодаря чему-то, что я сделал или мог бы сделать. Он — мой Господь и Спаситель.

— Очень хорошо. — Уоррен указал на боковую дверь. — Идем. Давай обсудим это как подобает.

Дверь вела в скромный кабинет, размером примерно с обычную гостиную, с единственным окном, выходящим в сад. Вдоль одной из стен тянулись книжные полки, плотно заставленные историческими фолиантами. В углу, на маленькой жаровне, прямо на расстоянии вытянутой руки от дивана, стоял чайник.

— Чаю? — спросил Уоррен, уже направляясь к жаровне.

— Не откажусь. — Итан подошел к дивану и с облегчением плюхнулся на него.

Уоррен налил две чашки — какой-то травяной отвар, пахнущий ромашкой, но с явными нотками аптечного сиропа от кашля. Он поставил одну чашку перед Итаном, а сам опустился в кресло прямо напротив дивана, обхватив свою чашку обеими руками.

Голос Уоррена смягчился, перейдя на более простой тон:

— Прежде чем мы начнем, расскажи мне, что ты знаешь о святой магии. Не то, чего бы ты от нее хотел, а то, чем ты ее считаешь.

Итан сделал глоток чая. Да уж, настоящий лечебный сбор — из тех, что военные медики впихивали в него, когда нужно было сохранять ясность ума любой ценой. Послевкусие перенесло его воспоминаниями в полевые госпитали, но он вынужден был признать: для работы мозгов это действительно помогало.

— Честно? Немногое, кроме того, что мы наблюдали и о чем слышали. Леди Элина использует ее, чтобы помочь одержимым из Кидри, но, учитывая, что они еще не пришли в себя, смею предположить, это не то, чем можно разбрасываться, как обычными заклинаниями. Ты упоминал, что она работает через молитву, но, думаю, тут всё сложнее?

— В некотором смысле. А как ты сам расцениваешь ее применение? Не с тактической точки зрения, а в духовном плане.

Итан поставил чашку на стол. Уоррен прощупывал базу — тот же метод обучения, что использовал его старый сержант, тот же метод, которому следовал отец, когда объяснял Писание. Начинать с того, что ученик уже знает, и выстраивать фундамент оттуда.

— Если это действительно Бог, действующий через нас, то это вообще не «магия», верно? Как когда Илия низвел огонь с небес или когда апостолы исцеляли больных. Чудеса, но достаточно постоянные, чтобы мы могли подготовить себя к тому, чтобы стать для них сосудами.

Когда он произносил эти слова, они казались единственно верными. Не магия — никогда не магия. Магия подразумевала человеческую силу, человеческий контроль. «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно», — говорил Христос, гора сдвинется с места, но не потому, что человек силен, а потому, что силен Тот, Кто повелел человеку сдвинуть ее.

Уоррен склонил голову в знак согласия.

— Это... ближе к истине, чем понимает большинство. Многие считают святую магию лишь божественной артиллерией — призванной разить по желанию. На деле же замысел иной: сила — это лишь инструмент, посвященный служению, которое она поддерживает. Господь отвечает, или же нет. Мы лишь просим.

Это звучало слишком просто, чтобы в это поверить.

— Значит, молитва и мана?

Уоррен усмехнулся, словно ожидал этих сомнений.

— Звучит слишком просто, не так ли? Молитва и мана — большего не требуется, но и меньшего будет недостаточно. Вся сложность кроется в смирении: человек должен отдать свою ману как подношение.

Это тоже не казалось чем-то сложным, но Итан придержал язык. Уоррен явно к чему-то вел.

— По правде говоря, — продолжил Уоррен, — можно отдать всю ману разом, но такая неумеренность опустошит сосуд, оставив лишь оболочку. А битва редко дарует роскошь передышки. Выжать себя досуха при первой же молитве — значит поставить всё на один бросок костей; и если небеса промолчат, ты обречен. Поэтому воин должен научиться управлять потоком своих внутренних резервов, чтобы взывать к благодати, не иссушая себя до дна.

Подозрение, зревшее с тех самых пор, как Уоррен начал объяснять эту технику, наконец-то оформилось в ясную мысль. Итан всё ждал подвоха — сложной теологической базы, необходимости в многолетних медитациях, какого-то мистического состояния сознания, которого ему придется достичь. Но никакого подвоха не было.

Предостережения Уоррена проистекали вовсе не из какой-то скрытой сложности процесса или желания уберечь тайные знания. Он относился к святой магии точно так же, как сержанты-инструкторы в учебке относились к дисциплине обращения с оружием. На Селдорне, как и на современной Земле, прекрасно понимали: человеческое тело — не идеальный механизм. Рациональное мышление и даже самые простейшие действия порой летят к чертям, когда начинается настоящий ад.

Прямо как контроль дыхания в работе саперов. Дышать может любой идиот, но умение сохранять дыхание ровным при обезвреживании СВУ — вот что отделяло живых от мертвых. Сама по себе техника не представляла ничего сложного — она и вправду была элементарной; но дисциплина, позволяющая удерживать контроль, когда от этого зависит всё — вот что было самым главным.

Святая магия, если Итан всё правильно понял, работала по тому же принципу. Ее механическая простота означала, что разница заключалась исключительно в вере самого мага в критической ситуации — и в его тактическом чутье. Сможет ли он поддерживать ровный поток маны, молясь за умирающего товарища по отряду? Сможет ли он сохранять постоянное подношение, когда демоны будут прорывать его позицию? И, что еще важнее, сможет ли он грамотно дозировать ману, понимая, что остаток резерва может понадобиться ему, чтобы с боем прорваться к своим?

И да, зелья маны входили в стандартную экипировку, но они не значили ровным счетом ничего, если линии снабжения обрезались или затяжные боевые действия сжигали все запасы под ноль.

Итан кивнул.

— Хорошо, я понял. Так как это работает?

Уоррен подался вперед и протянул руку ладонью вверх.

— Смотри.

Над ладонью Уоррена появилось слабое мерцание, похожее на марево раскаленного воздуха над летним асфальтом. Мана сочилась наружу, но никуда не исчезала, зависнув в воздухе, словно в ожидании дальнейших указаний.

— Мана исходит размеренно — это не бурный поток, но и не пересохший ручей. Так ты отдаешь ровно столько энергии, сколько нужно для молитвы, не доводя себя до истощения.

Мерцание угасло, и Уоррен опустил руку.

— А теперь попытайся сделать то же самое — просто высвободи ману. Молитва будет позже.

Итан протянул руку и обратился к своей мане, а затем открыл канал, не придавая энергии ни формы, ни цели. В ладони скопилось тепло, которое начало ровной струйкой растворяться в воздухе.

Это оказалось куда проще, чем Итан ожидал. Но с другой стороны, он практиковал базовые принципы контроля еще с их первой ночи. Благодаря собственным экспериментам с барьерами и тренировкам Верны по контролю температуры, он уже успел привыкнуть к управлению маной.

— Хорошо. Удерживай поток минуту.

Итан так и сделал. Расход оказался минимальным; он тратил больше, когда остужал слишком горячий чай, пока никто не видел. Как только Уоррен кивнул, он перекрыл канал.

— Еще раз — но теперь с чувством меры. Варьируй поток: пусть подношение возрастает там, где просьба серьезна, и сдерживается там, где она незначительна.

Итан увеличил поток, затем ослабил, а после вернул к базовому уровню. Это было проще пареной репы, словно регулировать напор воды в кране — посильнее, чтобы вымыть посуду, послабее, чтобы наполнить стакан.

Уоррен одобрительно кивнул.

— Выходит, это изменение потока происходит просто инстинктивно? — спросил Итан. — Исходя из того, что кажется правильным для конкретной молитвы?

— Никакой формулы не существует, — ответил Уоррен. — Искренняя молитва, рожденная в отчаянии, даже при скудном подношении способна тронуть небеса — в то время как обилие маны, впряженное в пустые слова, не даст ровным счетом ничего. Мана — это лишь дань уважения, знак того, что ты пришел не с пустыми руками. Но для Бога имеет вес лишь вера, стоящая за молитвой.

Итан всё понял. С обычными молитвами всё работало точно так же.

— Что ж, — произнес Уоррен, откидываясь на спинку кресла. — Теперь ты готов к настоящей попытке. Пусть поток будет ровным во время молитвы; и пусть слова твои будут не просто механической проверкой, но искренней мольбой.

Итан кивнул. О чем бы помолиться? В голове стало абсолютно пусто, как бывает, когда тебя просят сходу назвать любимую песню — внезапно все молитвы, которые он когда-либо произносил, напрочь вылетели из памяти.

Он закрыл глаза и позволил мане ровным потоком струиться из ладони.

— Господи, помоги мне понять это. Помоги мне всё сделать правильно. Покажи мне, как это работает. Во имя Иисуса, аминь.

Мана продолжала бесцельно растворяться в воздухе.

Ну да, конечно же, ничего не вышло. Он молился о том, как молиться, прося Бога помочь ему освоить технику. Это всё равно что просить помощи в улучшении показателей по стрельбе на полигоне вместо того, чтобы просить о защите в настоящем бою.

Итан попытался снова, ровно удерживая поток. Может, стоит взять шире.

— Отче, благослови наши труды здесь. Направь наше обучение, нашу подготовку. Подготовь нас ко всему, с чем Ты уготовишь нам столкнуться. Во имя Христа, аминь.

И снова ничего. Мана всё так же бесполезно растворялась в воздухе.

Разум почему-то заволокло туманом, и в голову лезли лишь заученные, дежурные молитвы «для галочки». Он открыл глаза и перекрыл канал. На секунду Итан задумался: а изменило бы что-нибудь, держи он сейчас в руках святую воду? Быть может, сакраменталии помогли бы укрепить то, в чем сейчас так неуклюже путалось его сердце.

А может, ему просто нужно было на мгновение остановиться, собраться с мыслями и вложить в просьбу настоящую искренность, прежде чем пытаться вновь.

Уоррен хранил молчание — вероятно, просто ждал, к чему всё это приведет.

Итан снова закрыл глаза, на этот раз четко представив перед собой лица родных.

— Господи, пожалуйста, позволь мне снова быть с Лиззи и Фреей. Позволь обнять дочь, услышать ее смех. Позволь увидеть жену.

Слова прозвучали более хрипло, чем он рассчитывал, выдав ту тяжесть, которую он обычно держал под надежным замком.

Мана всё так же струилась наружу, привычно рассеиваясь в пустоте.

— Дело вовсе не в кажущейся значимости твоей просьбы, — в голосе Уоррена, по крайней мере, не было разочарования. — Каждая молитва бывает услышана; однако святая магия отвечает лишь на то, на что есть воля Господня в данный час, а не на то, что мы сами считаем нужным. Порой Он принимает подношение ради целей, сокрытых от наших глаз; а порой удерживает ответ, ибо рука Его уже вершит промысел иными путями.

Эти слова должны были принести утешение, но они легли сухой догмой на оголенные нервы, особенно если учесть, что Итан только что молил о встрече с семьей. Но, может, Уоррен и прав; может, у Бога уже всё это распланировано.

Итан отогнал эти мысли и поднял глаза на Уоррена.

Элитный Истребитель подошел к окну, заложив руки за спину.

— Возможно, тебе поможет, если я расскажу, как сам впервые обрел веру… И как моя рука впервые сотворила святую магию.