Первый бой

Прошёл месяц.

Я выполнил ещё четыре задания. Крысы на складе у кожевников. Доставка записки старухе на другом конце Коммуны. Помощь в пекарне — таскать мешки с мукой. И снова крысы. Эти твари, кажется, плодились быстрее, чем мы их били.

Шанхарун всегда ходил со мной. Вместе.

— Почему ты мне помогаешь? — спросил я однажды вечером, когда мы сидели у яблони и пересчитывали медяки. — Ты же сын хранителя. Тебе не нужны деньги.

— Скучно одному, — он пожал плечами. — И потом — ты странный. С тобой интересно.

— Странный?

— Ты говоришь как взрослый. Думаешь как взрослый. Но при этом даже крысу бьёшь криво.

Я хмыкнул. Ну да. Физически мне шесть лет. Руки ещё слабые. Ноги короткие. Я многое помнил из прошлой жизни, но тело не слушалось. И это бесило.

— Ничего, — сказал я. — Научусь.

— Я знаю. Поэтому и помогаю.

---

За этот месяц я кое-что понял.

Коммуна держалась на трёх вещах. Первая — Гильдия. Задания, ранги, медяки. Всё, что связано с работой и обязательствами.

Вторая — Совет. Делегаты от разных кварталов и мастерских. Они собирались раз в неделю и решали общие вопросы. Шарун был делегатом от кузнецов. Он редко говорил, но когда брал слово — все слушали.

Третья — Завет. Не правила, не законы. Скорее... общее понимание. Как надо жить. Что такое честно, а что — нет. Завет никто не записывал. Его просто помнили. Передавали от родителей к детям.

Но с каждым годом помнили всё меньше. Я это видел по тому, как люди спорили на рынке. Как делегаты воровали зерно. Как Гильдия закрывала на это глаза.

Завет угасал. Медленно. Как уголёк, который перестали раздувать.

— Ты это чувствуешь? — спросил я у Шанхаруна.

— Что именно?

— Что всё... засыпает. Люди больше не верят.

Он долго молчал. Потом кивнул.

— Верят. Но боятся.

— Чего?

— Что будет, если они поверят по-настоящему. Тогда придётся что-то менять. А менять — страшно.

Я посмотрел на него. Он говорил как старик. Как человек, который прожил долгую жизнь и всё понял.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я.

— Отец рассказывал. Он говорит, что Завет — как огонь. Пока есть те, кто его поддерживает, — он горит. Когда поддерживать перестают — гаснет. Сейчас огонь маленький. Но он ещё есть.

— И кто его поддерживает?

— Мы.

Я кивнул. Хороший ответ.

---

На следующий день отец взял меня в Пустошь.

Не за грибами. На охоту.

— Хватит крыс бить, — сказал он. — Пора учиться настоящему делу.

Я хотел возразить. Мне шесть лет. Какая охота? Но Шарун уже протянул мне маленький лук. Детский. Но настоящий. С тетивой из сухожилий и стрелами с костяными наконечниками.

— Это твой дед сделал, — сказал он. — Для меня. Когда мне было пять. Я не пользовался — слишком слабый был. Может, тебе подойдёт.

Я взял лук. Тяжёлый. Руки дрожали.

— И что я должен делать?

— Учиться.

Мы вышли за частокол. Шарун вёл меня на восток — туда, где Пустошь переходила в невысокие холмы. Трава здесь была ниже. Камни торчали из земли. Пахло сухой землёй и полынью.

— Прыгуны, — сказал Шарун, указывая вперёд.

Я прищурился. Метрах в тридцати сидели мелкие серые зверьки. Длинные задние лапы. Круглые уши. Грызли траву, не обращая на нас внимания.

«Прыгун серый. Травоядное. Мясо съедобно. Ценности не представляет», — тихо подсказала панель.

— Стреляй, — сказал Шарун.

Я натянул тетиву. Руки дрожали. Стрела ушла в небо и упала где-то в траве. Прыгуны дёрнулись и ускакали прочь.

— Плохо, — сказал Шарун. — Но для первого раза нормально.

— Я даже не попал.

— Попадёшь. Не сразу.

Он был терпелив. Гораздо терпеливее, чем я ожидал. Мы провели на холмах весь день. Я стрелял снова и снова. Руки болели. Пальцы стёрлись до крови. Но к вечеру я попал. Один раз. В дерево, а не в прыгуна. Но попал.

— Хорошо, — сказал Шарун. — Завтра продолжим.

Я кивнул. Устал так, что еле доплёлся до дома.

---

Вечером Хильда перевязала мне пальцы и дала выпить отвар — горький, пахнущий травами.

— Зачем ты его мучаешь? — спросила она Шаруна.

— Он сам просил.

— Ему шесть лет.

— Он не обычный ребёнок.

Хильда замолчала. Посмотрела на меня. В её глазах было что-то... не страх. Понимание. Как будто она знала. Или догадывалась.

— Ладно, — сказала она. — Пусть учится. Но будь осторожен.

— Я всегда осторожен, — ответил Шарун.

---

Ночью я спросил у панели:

— Ты можешь помочь с луком?

«Я могу рассчитывать траекторию. Но твои мышцы ещё слишком слабы для точной стрельбы. Нужно тренироваться».

— Сколько времени уйдёт?

«При ежедневных тренировках — около года до уверенного попадания в цель. Два года — до боевого уровня».

Два года. Мне будет восемь. К тому времени я, наверное, смогу держать нормальный лук.

— Ладно. Записывай прогресс.

«Уже записываю».

---

Шарун держал слово. Он брал меня на охоту почти каждый день. Сначала только смотреть. Потом — стрелять по прыгунам. Потом — по мишеням, которые он ставил у частокола.

Я учился. Медленно. Через боль и усталость.

Шанхарун иногда ходил с нами. Он не стрелял — у него не было лука. Но он смотрел и запоминал. А ещё он знал повадки зверей.

— Орлуканы охотятся стаей, — говорил он, когда мы сидели у костра. — Всегда высылают разведчицу. Если она учует добычу — подаст сигнал.

— Какой? — спросил я.

— Услышишь. Низкий вой. Как будто ветер в трубе.

Я кивнул. Панель записывала.

— А гарлаки?

— Гарлаки тупые. Бегут прямо. Если стадо идёт на тебя — уходи с дороги. Затопчут и не заметят.

— А орлуканы?

— Орлуканы умные. Они окружают. Один отвлекает — другой бьёт сзади. Если встретил одного — ищи остальных. Они всегда рядом.

Шанхарун знал много. Отец учил его с детства. Теперь он учил меня.

---

Через месяц я впервые пошёл на орлуканов.

Не один, конечно. С Шаруном и ещё двумя охотниками. Но у меня был лук. И стрелы с костяными наконечниками.

Стая вышла из кустов на рассвете. Восемь особей. Серые шкуры. Когтистые лапы. Низкий горловой вой.

Шарун ударил первым. Короткий нож — в горло вожаку. Орлукана дёрнулась и затихла. Охотники приняли остальных.

Я стоял позади. Руки дрожали. Но я натянул тетиву.

— Жди, — сказал Шарун. — Не торопись. Выбирай цель.

Я выдохнул. Прицелился. Выстрелил.

Стрела попала в плечо. Не в голову. Не в сердце. Но орлукана взвизгнула и бросилась наутёк.

— Неплохо, — сказал Шарун. — Живая ушла. Но для первого раза неплохо.

Я опустил лук. Руки тряслись. Но внутри было тепло. Я попал. В бою. В первый раз.

Когда мы вернулись, Шанхарун ждал нас у ворот.

— Ну как? — спросил он.

— Попал, — сказал я.

— В голову?

— В плечо.

— Сойдёт, — он чуть улыбнулся. — Для начала.

---

Вечером я сидел у себя на лежанке и смотрел на лук. Маленький. Детский. Но уже мой.

— Я попал, — сказал я панели.

«Да. Прогресс зафиксирован. Вероятность попадания в цель увеличилась на двенадцать процентов по сравнению с прошлым месяцем».

— Это много?

«Это хороший прогресс для шестилетнего ребёнка».

Я улыбнулся. Шестилетний ребёнок. Который помнит, как умирал под грузовиком. Который говорит с синей панелью. Который стреляет из лука и бьёт крыс в тёмных сараях.

Нормальная жизнь.

— Что дальше? — спросил я.

«Дальше — больше тренировок. Больше заданий. Через несколько лет ты сможешь получить C-ранг и выходить в Пустошь самостоятельно».

— А S-ранг?

«S-ранг дают не за задания. Его дают за то, что меняет жизнь всей Коммуны».

— Например, воскресить Сеть?

«Например».

Я кивнул. Значит, план прежний. Расти, учиться, набирать союзников. И однажды — пойти к Центральному Узлу.