Пустота

В тот день всё пошло не так с самого начала.

Небо было серым. Таким серым, что казалось — оно давит на плечи. Ветра не было. Тишина стояла неестественная, как будто вся Пустошь затаила дыхание. Я должен был заметить. Должен был понять, что такая тишина не к добру.

Но я не заметил.

Отец собирался в Пустошь. На восточные холмы — там видели орлуканов. Ничего особенного. Обычный патруль. Мы с ним часто ходили вместе, но в этот раз он сказал: «Останься. Помоги матери». Я хотел возразить, но он уже взял топор и вышел за ворота.

Это был последний раз, когда я видел его живым.

---

Орлуканы пришли через час.

Я был дома. Помогал Хильде перебирать травы. Она что-то говорила — кажется, про то, что мята в этом году удалась. Я не слушал. Думал о Скрафии. О том, что вечером мы встретимся у яблони.

А потом закричали часовые.

Я выбежал во двор. Улицы заполнились людьми. Кто-то бежал, кто-то хватал оружие, кто-то просто стоял и смотрел на восток. Я посмотрел туда же. И замер.

Из-за холмов шли они.

Десятки. Нет, сотни. Орлуканы. Огромная стая, какой никто никогда не видел. Они текли через холмы, как серая река. Серебристая шерсть блестела в тусклом свете. Когтистые лапы взрывали землю. Жёлтые глаза горели.

Такого никогда не было. Орлуканы не собираются в такие стаи. Они охотятся по восемь-десять особей. Но это была не охота. Это было нашествие.

Чья-то рука схватила меня за плечо. Шанхарун. Бледный, но спокойный.

— Серфик. Бери лук. Быстро.

Я побежал в дом. Схватил лук, колчан. Руки дрожали. Хильда стояла у очага. Белая как мел.

— Мам, сиди здесь. Не выходи.

— Серфик... Твой отец...

— Сиди здесь.

Я выбежал. У калитки стояла Скрафия. Сумка со склянками на поясе. Волосы растрёпаны. Глаза огромные.

— Ты чего? Уходи в лечебницу!

— Я с тобой.

— Это опасно!

— Плевать. Я с тобой.

Со стороны ворот раздался треск. И вой.

---

Они прорвались.

Я не помню всего боя. Помню обрывки. Как стрелял, пока не кончились стрелы. Как Шанхарун рубил ножом, прикрывая спину. Как Скрафия кидала склянки — дым, едкий запах. Как кричали люди. Как падали.

Мы держались у южных ворот. Нас было человек двадцать. Орлуканы лезли через частокол, карабкались друг на друга, рвали дерево когтями. Мы убивали их десятками. Но они всё шли.

В голове билась только одна мысль: «Где отец? Где отец?»

Я нашёл его, когда стая отступила.

Он лежал у восточных ворот. Топор в руке. Вокруг — пять мёртвых орлуканов. Шестая — на нём.

Я упал на колени. Схватил его за плечо. Потряс.

— Пап. Пап, вставай.

Он не ответил. Глаза открыты. Смотрит в небо. И ничего не видит.

— Пап. Пожалуйста. Вставай.

Тишина. Я тряс его сильнее.

— Вставай! Вставай, слышишь! Ты не можешь! Ты не можешь вот так!

Скрафия опустилась рядом. Попыталась взять меня за руку. Я вырвался.

— Не трогай меня!

— Серфик...

— Он не мог! Он не мог умереть! Он просто пошёл проверить холмы! Он всегда возвращался! Всегда! Почему сейчас?! Почему?!

Я кричал. Орал в голос. Слёзы текли по лицу, но я не замечал.

— Это нечестно! Это неправильно! Он ничего не сделал! Он просто пошёл на патруль! Почему он?! Почему не я?! Я должен был пойти с ним! Я должен был настоять! Если бы я пошёл, он был бы жив! Это я виноват! Я!

Я ударил кулаком по земле. Раз. Другой. Третий. Костяшки разбились в кровь. Я не чувствовал боли.

Две руки обхватили меня сзади. Скрафия. Она прижалась всем телом и держала крепко, не давая вырваться.

— Пусти! Пусти меня!

— Нет. Не пущу.

— Я должен... я должен был...

— Ты не виноват. Слышишь? Не виноват.

Я перестал вырываться. Обмяк. И заревел. Громко. Как зверь. Всхлипывая, захлёбываясь слезами.

— Он был... он был хорошим... он учил меня... он чинил мне лук... он никогда не говорил... никогда не говорил, что любит... но я знал... я знал, а теперь... а теперь я даже не сказал ему... даже не сказал...

— Он знал. Серфик. Он знал.

— Откуда ты знаешь?! Откуда ты можешь знать?!

— Потому что родители всегда знают.

Я затих. Она держала меня. Я чувствовал, как её слёзы капают мне на макушку. Она плакала вместе со мной.

Не знаю, сколько мы так просидели. Час? Два? Когда я поднял голову, солнце уже садилось. Шанхарун стоял в стороне. Молча. Он не вмешивался. Просто был рядом.

Я посмотрел на отца. Лицо спокойное. Как будто он спал. Я закрыл ему глаза.

Скрафия помогла мне встать. Ноги не держали. Она обняла меня за пояс. Шанхарун взял за плечо. Они довели меня до дома.

---

Хоронили его на следующий день.

На восточном холме. Там, где он любил сидеть и смотреть на Пустошь. Могилу вырыли глубокую. Хранитель прочитал слова Завета. Я стоял и смотрел на комья земли, падающие на деревянный гроб.

Хильда плакала. Я держал её за руку. Она постарела за один день.

После похорон я ушёл в Пустошь. Сел на холме и смотрел на серую траву. Скрафия пришла через час. Села рядом. Ничего не говорила. Просто взяла за руку. Я прижался к ней и закрыл глаза.

---

Дни потянулись серой полосой.

Я почти не выходил из дома. Ел через силу. Спал сутками. Когда не спал — лежал и смотрел в потолок.

Скрафия приходила каждый день. Она не говорила «всё будет хорошо». Не говорила «он в лучшем мире». Она просто сидела рядом. Иногда приносила отвар. Иногда просто держала за руку. Иногда я плакал. Она не пыталась меня остановить.

Шанхарун приходил раз в несколько дней. Сидел на табурете. Молчал. Крутил гайку. Потом уходил. Я знал — он тоже скорбит. Просто не умеет показывать.

Мирва зашла один раз. Посмотрела на меня.

— Я помню, как умер мой отец, — сказала она. — Мне было двадцать семь. Я думала, что не переживу. Но пережила. И ты переживёшь.

— Я не хочу переживать. Я хочу, чтобы он вернулся.

— Он не вернётся. Но ты будешь жить. Ради него. Ради матери. Ради тех, кто рядом.

Она ушла. Я остался лежать.

---

Прошла неделя. Может, две. Я потерял счёт.

Однажды утром я проснулся и понял: больше не могу. Не могу лежать, смотреть в потолок и жалеть себя. Отец бы не хотел этого. Он никогда не говорил красивых слов. Но он каждый день вставал и работал. Чинил крыши. Ковал плуги. Учил меня стрелять. Даже когда устал. Даже когда болел.

Это и был его Горизонт. Делать то, что должен. Каждый день.

Я встал. Вышел во двор. Солнце било в глаза. Я пошёл к мастерской отца. Взял его топор. Он был тяжёлым. Сел у входа и начал точить.

Подошла Скрафия.

— Ты вышел.

— Вышел.

— Как ты?

— Паршиво. Но я здесь.

Она села рядом. Я продолжал точить. Мы молчали.

---

Вечером я пошёл к яблоне. Шанхарун был там. Крутил гайку. Я сел рядом.

— Я хочу идти к Узлу, — сказал я.

— Когда?

— Как только буду готов. Может, через год. Может, через пять. Но я пойду.

— Я с тобой.

— Знаю.

Он кивнул. Мы сидели молча. Но это было хорошее молчание. Не пустое. Наполненное.

Я смотрел на горизонт. Где-то там был Узел. Где-то там был ответ. И я знал: когда-нибудь я туда пойду. Не ради Завета. Не ради Сети. Ради него. Ради отца, который никогда не говорил красивых слов. Но который каждый день делал то, что должен.