Лес, который был границей

Утро. Кто-то орёт.

— Вставай, грибник. По грибы пойдём.

Я разлепил глаза. Шарун стоял в дверях. В одной руке — корзина. В другой — маленький ножик. За окном едва светало. Холодно. Тело не слушалось. Три года — это возраст, когда каждое утро напоминает тебе, что ты всё ещё маленький и слабый. Бесит.

— Грибы? — переспросил я. — Тут есть грибы?

— А ты думал, мы на одной каше живём? Лес у нас хороший. Чистый. Одевайся, мать уже завтрак собрала.

Я сполз с кровати. Ноги коснулись холодного пола. Быстро натянул рубаху, штаны, ботинки. Всё простое, домотканое. Но добротное. Хильда уже суетилась у очага, заворачивала в тряпицу хлеб и сыр. Потрепала меня по голове.

— Далеко не ходите. Слушай отца. И не трогай незнакомые грибы. Есть такие, что даже смотреть на них опасно.

— Ага, — кивнул я.

Внутри всё дрожало. Я впервые шёл за частокол. Дальше двора и ближних улиц я ещё не бывал. Три года в этом мире — а видел только Коммуну. Сейчас это изменится.

Мы вышли. Утренний воздух пах сыростью и дымом. Частокол встретил нас скрипом ворот. Часовой — молодой парень с копьём — лениво кивнул Шаруну и пропустил.

И вот она. Пустошь.

Серая трава до горизонта. Редкие кусты. Ржавые остовы машин вдалеке — старые, разбитые, заросшие мхом. Небо было огромным. Бездонным. Я замер и запрокинул голову. В прошлой жизни я жил в городе, где небо всегда заслоняли дома. Здесь оно давило своей бескрайностью.

— Что, страшно? — спросил Шарун, заметив мой взгляд.

— Нет. Просто... красиво.

Он хмыкнул и двинулся вперёд. Я за ним.

Тропа вела через высокую траву к лесу. Деревья издалека напоминали сосны. Но вблизи стало видно — иголки у них синеватые. Мягкие. Не колючие. Я потрогал одну — действительно мягкая. Пахло смолой и чем-то сладким. Почти как мёд.

Под ногами хрустела хвоя. Я крутил головой, стараясь запомнить каждую деталь.

И ещё кое-что. Я скосил глаза в сторону и тихо прошептал:

— Ты тут?

На краю зрения зажглась синяя точка. Тёплая. Знакомая.

«Я здесь».

— И в лесу работаешь?

«Я работаю везде, где есть ты».

Я выдохнул. Отлегло. Панель была со мной. Значит, всё под контролем. Ну, насколько вообще может быть под контролем поход за грибами с отцом-кузнецом в постапокалиптическом мире.

Шарун шёл первым. Раздвигал папоротник. Двигался легко — несмотря на возраст и широкие плечи. Время от времени он наклонялся, срезал гриб и показывал мне.

— Смотри. Вот это синествол. Видишь? Шляпка закрыта, ножка толстая, пахнет пряностями. Можно брать.

Я кивнул и потянулся к такому же. Гриб был прохладным на ощупь. Шляпка гладкая. Мякоть плотная. Я аккуратно срезал его ножиком — тем самым, маленьким, который отец подарил на прошлой неделе. Первое оружие. Ну, или первый инструмент. Смотря как посмотреть.

— А это, — Шарун указал на гриб, похожий на оранжевый зонтик с мохнатой бахромой, — солнечник. Вкусный. Но только молодой. Старый становится жёстким, как подошва. Запомнил?

— Солнечник, — повторил я.

«Записано», — тихо отозвалась панель.

Мы шли дальше. Шарун продолжал урок.

— Вот это не трогай. Видишь красные прожилки на шляпке? Кровянка. От неё живот крутит так, что неделю встать не можешь.

Я отдёрнул руку. Мысленно попросил панель записать: «Кровянка — не брать». Умирать во второй раз от грибного отравления? Нет уж. Это было бы слишком глупо. Даже для меня.

— А вот это, — Шарун присел и показал на семейку мелких серебристых грибов, растущих на старом пне, — лунный мох. Не гриб даже. Но полезный. Мать из него отвар делает, когда кто-то простывает. Собираем.

Я осторожно сковырнул несколько серебристых комочков и спрятал в карман. Лес оказался богаче, чем я думал. Синестволы, солнечники, кровянки, лунный мох. Целый мир. Чужой. Незнакомый. И я только начинал его узнавать.

Через час мы вышли к ручью.

Вода была прозрачной. До самого дна. Камушки лежали разноцветные — как леденцы. Шарун сел на поваленное бревно, развернул узелок с едой. Я пристроился рядом. Жевал хлеб с сыром и смотрел на воду. Солнечные пятна плясали на поверхности. Тихо. Спокойно.

И тут я решился.

— Пап, — начал я осторожно. — А ты когда-нибудь видел панель?

Шарун замер. Кусок хлеба остановился на полпути ко рту.

— Кто тебе рассказал про панели?

— Никто, — соврал я. — Просто ты вчера про Сеть говорил. И мама. А раз была Сеть, значит, в неё как-то заходили. Через что-то. Как у нас светильник — он же старый. И очаг старый. Вот я и подумал: наверное, были какие-то штуки, чтобы в Сеть заходить.

Он долго молчал. Смотрел на воду. В его глазах было что-то... не грусть. Старая, застарелая боль.

— Ладно, — вздохнул он. — Видел я панель. Один раз. В детстве. У моего отца в мастерской висела такая. Синяя. Светилась. Он с ней разговаривал. А я сидел и смотрел.

Я затаил дыхание.

— А что потом?

— А потом в один день всё погасло.

— В один день?

— Да. Я пришёл в мастерскую — панель тёмная. Отец сидел рядом. Молчал. Я спросил: «Починишь?» А он ответил: «Нечего чинить. Всё». И больше я панелей не видел. Ни у кого.

Шарун замолчал. Я молча жевал хлеб. Вопросов больше не задавал.

Значит, это была не медленная болезнь. Сеть не угасала постепенно. Её оборвали. Резко. В один день. Кто? Зачем? Отец не знал. Панель не помнила. Но случилось это прямо здесь. В нашей Коммуне.

— Ладно, пошли, — Шарун поднялся, отряхнул штаны. — Надо до темноты вернуться.

Я спрыгнул с бревна. В голове уже зрел план. Надо найти книги. Старые книги, которые могли уцелеть. Панель говорила, что может восстанавливать данные по обрывкам. Если где-то в Коммуне сохранились записи о Сети — я их найду.

Обратно мы шли другой дорогой. Через овраг. Я устал. Ноги гудели. Но корзинку я нёс сам. Внутри лежали синестволы, солнечники, лунный мох и ещё какие-то грибы, названия которых я пока не запомнил. Ничего. Панель записала. Вечером разберусь.

У частокола Шарун вдруг остановился.

— Сын.

— А?

— Ты это... никому про панели не рассказывай. Даже соседям. Некоторые вещи лучше не ворошить.

Я кивнул. Значит, молчит не только отец. Вся Коммуна молчит. Будто люди договорились забыть.

Дома нас встретила Хильда. Всплеснула руками, заглянула в корзины, заохала.

— Грибник мой! Весь в отца. И солнечники нашёл, и лунный мох. Умница.

Шарун молча сел за стол и начал перебирать добычу. А я первым делом полез на полку в мастерской. Там, среди старых инструментов и обрывков проводов, я ещё раньше заметил книгу. Потрёпанную. С пожелтевшими страницами. Обтрёпанный корешок. Я стащил её вниз и раскрыл на первой странице.

Название было написано странными значками. Не русскими. Не английскими. Такими же, как на панели.

«Лесной справочник», — перевела панель, когда я провёл пальцем по строчке.

Я улыбнулся. Вот оно. Начало.

Весь оставшийся день я пролежал на лежанке, листая книгу. Панель переводила. Страница за страницей передо мной открывался чужой мир. Грибы. Травы. Деревья. Звери. Многие страницы были повреждены — книга пережила пожар или наводнение. Панель не всегда могла восстановить текст.

Но то, что удавалось прочитать, складывалось в картинку. Лес за частоколом — это не просто лес. Это бывшая граница. Когда-то здесь проходила линия между Коммунами. Грибы, которые мы сегодня собирали, — не дикие. Их кто-то высаживал. Ухаживал. А потом бросил.

Кто? Зачем? На эти вопросы книга пока не отвечала.

Ночью я снова проснулся. Луна висела низко. В доме было тихо.

— Ты слышала, что отец сказал? — прошептал я.

«Слышала. Его отец был делегатом. Панель погасла в один день. Это совпадает с тем, что я помню. Связь оборвалась резко».

— Значит, это было не случайно.

«Похоже на то. Я не знаю, кто это сделал. Но Сеть не умирает сама. Её ломают».

Я долго смотрел в потолок.

— Тогда мы должны узнать, кто её сломал. И зачем.

«Согласна. Но сейчас тебе три года. Давай сначала научимся пользоваться тем, что у нас есть».

— Ладно, — улыбнулся я. — Договорились.

Закрыл глаза. Завтра я продолжу читать «Лесной справочник». И, может быть, найду ещё что-нибудь в мастерской отца. Или в других домах. Или...

Путь только начинался.