Тишина

Пять лет.

Я не заметил, как они прошли. После смерти отца дни слились в один серый ком. Сначала я просто лежал и смотрел в потолок. Считал трещины. Их было одиннадцать. Я знал каждую. Потом начал вставать. Сначала — чтобы поесть. Потом — чтобы выйти во двор. Потом — чтобы взять лук.

Скрафия была рядом всё это время. Она не говорила «вставай». Не говорила «хватит страдать». Просто приходила. Садилась рядом. Иногда брала за руку. Иногда приносила отвар. Иногда мы просто молчали. И это молчание держало меня крепче любых слов.

Шанхарун приходил раз в несколько дней. Садился на табурет. Крутил гайку. Молчал. Потом уходил. Я знал — он тоже скорбит. Просто не умеет показывать. Его отец, Хранитель, сказал мне однажды: «Шанхарун стал мрачнее после той волны. Он боится потерять и тебя». Я запомнил это.

Через полгода я вернулся к тренировкам. Через год — к заданиям. Через два — мы получили A-ранг. Фалюшены. Теперь мы водили отряды и тренировали молодых. Жизнь шла. Но каждое утро я просыпался и первым делом смотрел на восточные холмы. Туда, где могила отца.

И вот теперь мне четырнадцать. Скрафии пятнадцать. До выхода к Узлу остался месяц.

Панель напоминала мне об этом каждый день. Она считала дни, часы, припасы, вероятности. Делала это молча, просто обновляя цифры в углу моего зрения. Я старался не смотреть.

В ту ночь я не мог уснуть. Уже четвёртую ночь подряд. Лежал и смотрел в потолок. Трещин стало больше. Двенадцать. Новая появилась после прошлой зимы. Я встал. Натянул рубаху. Вышел в ночь.

На площади было пусто. Только ветер гонял сухие листья. Яблоня стояла чёрным силуэтом на фоне звёздного неба. Я прошёл мимо неё. Ноги сами несли меня к лечебнице.

В окне горел свет.

Я постучал. Тишина. Потом шаги. Дверь открылась.

— Не спится? — спросила Скрафия.

— Не спится.

— Заходи.

Внутри пахло сушёными травами и чем-то горьким — наверное, новой настойкой. На столе горела масляная лампа. Вокруг были разложены склянки, пузырьки, пучки трав. Сумка лежала на стуле — та самая, старая, с потёртым ремешком. Ремешок протёрся почти до дыры. Я заметил это ещё в прошлом месяце, но забыл сказать.

— Готовишься? — спросил я.

— Да. Проверяю запасы. Кровоостанавливающее, обезболивающее, антидот. Световых мало. Кварца не хватает.

— Может, не надо световых? Мы же не воевать идём.

— Мы идём через Пустошь. Там всякое бывает. Лучше перестраховаться.

Я сел на табурет. Она продолжала перебирать склянки. Пальцы двигались быстро, ловко. Я засмотрелся.

— Что? — спросила она, не поднимая головы.

— Ничего. Просто смотрю.

— Мешает.

— Чему?

— Считать сбиваешь.

Я усмехнулся. Она всегда так говорила. Даже пять лет назад. «Ты меня отвлекаешь». А потом сама приходила и садилась рядом. Я помню, как в детстве она сказала: «Ты единственный, кого я не боюсь». С тех пор ничего не изменилось.

— Ты помнишь нашу первую встречу? — спросил я.

— В лесу? С гарлаком?

— Да.

— Помню. Ты выстрелил в воздух. Я думала, что ты промазал. А потом поняла, что ты специально.

— Я боялся попасть в тебя.

— Я боялась, что ты не попадёшь.

Она отложила склянку. Посмотрела на меня.

— Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. Просто вспомнил. Знаешь, после смерти отца я много перебирал в голове. Всякое. Хорошее и плохое. И понял кое-что.

— Что именно?

— Что ты — лучшее, что со мной случилось. Кроме отца. И Шанхаруна. И мамы. Но ты — другое. Ты — моё.

Она замерла. Я видел, как её щёки краснеют.

— Ты специально, — сказала она. — Доводишь меня.

— Немного.

— Зачем?

— Потому что ты красивая, когда смущаешься. У тебя щёки становятся как у ребёнка. И глаза блестят.

— Серфик!

— Что? Правду же говорю.

Она закрыла лицо руками.

— Ты меня доконаешь. Я сейчас уйду. Запрусь в подсобке и не выйду, пока ты не перестанешь.

— Тогда я не перестану никогда.

Она убрала руки. Посмотрела на меня. В её глазах было возмущение пополам с нежностью. Я знал этот взгляд. Она смотрела так каждый раз, когда я говорил глупости. И каждый раз оставалась.

— Можно тебя обнять? — спросил я.

— Ты раньше не спрашивал.

— Раньше мы были детьми. Теперь — нет. Теперь я хочу спрашивать.

Она помолчала. Потом кивнула.

Я обнял её. Осторожно. Она была хрупкой. Всегда была. Но я знал, что внутри — сталь. Она прошла Пустошь одна в семь лет. Она пережила то, что не каждый взрослый переживёт. Она собирала себя по кусочкам годами. И теперь стояла здесь. Со мной.

— Ты чего молчишь? — спросила она.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что через месяц мы уйдём. И я не знаю, вернёмся ли. И это... это странно. Раньше я не думал о смерти. Ну, то есть думал, но не так. После отца всё изменилось. Я теперь знаю — можно уйти утром и не вернуться. Можно просто... исчезнуть. И те, кто остались, будут смотреть на восточные холмы и ждать.

Она отстранилась. Посмотрела на меня.

— Ты боишься.

— Да.

— Я тоже боюсь. Я боюсь потерять тебя. Боюсь, что ты уйдёшь и не вернёшься. Как твой отец. Как моя мама. Я уже теряла людей. Я не хочу снова.

— Я вернусь. Тысячелистник. Браслет. Я его никогда не сниму. И ты вернёшься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я так хочу.

Она коснулась моей щеки. Провела пальцами по скуле. Я закрыл глаза. Мы стояли так долго. Может, минуту. Может, пять.

Потом она убрала руку и вернулась к столу. Села на табурет. Взяла склянку.

— Иди спать, — сказала она. — Завтра тренировка. Ты не попадёшь в мишень с недосыпа.

— Я всегда попадаю.

— В прошлый раз ты попал в дерево.

— Это был сильный ветер.

— Ветра не было.

— Значит, дерево само виновато.

Она усмехнулась. Я встал. Подошёл к двери. Обернулся.

— Скрафия.

— Что?

— Спасибо. За то, что ты есть.

Она посмотрела на меня.

— Иди уже. Герой.

Я вышел. Закрыл дверь. Постоял немного, глядя на звёзды. Потом пошёл домой.

Ночью я уснул. Впервые за четыре дня. Мне ничего не снилось.