Осёл

Его назвали Ослом за упрямство и привычку оставлять после себя неудобные вопросы, как кучи на дороге. Он путешествовал один, пробираясь через канализационные тоннели забытых цивилизаций, где каловые реки несли в себе мудрость тысячелетий. В Клоаке Древних он видел, как испражнения королей превращались в мозаики, предсказывающие будущее. В Пещерах Гуано медитировал под капающими сводами, где каждые сто лет рождался новый вид грибка, пахнущий философией. Но чем больше он узнавал, тем сильнее разочаровывался: мир стремился к чистоте, а его любимые грязные уголки исчезали под слоем дезинфекции.

Однажды, бродя по развалинам Библиотеки Отходов — гигантского храма, сложенного из спрессованных свитков туалетной бумаги с древними текстами — Осел наткнулся на полуразложившуюся табличку. На ней было написано: «Когда мир станет стерильным, последняя грязная душа станет королём». Он фыркнул, швырнул табличку в лужу и пошёл дальше, даже не подозревая, что эта фраза когда-то сбудется.

Годы странствий превратили его шкуру в подобие потрёпанного ковра, впитывающего запахи всех посещённых отхожих мест. Он научился читать узоры на стенках канализационных труб, как другие читают звёзды, и понимать язык плесени, растущей на старых трубах. Но чем больше мудрости он получал, тем яснее осознавал — мир катится в пропасть белоснежной стерильности. Даже великие Каловые Оракулы один за другим закрывали свои пророческие отверстия, заменяя их хромированными биде с функцией ароматизации.

Последней каплей стало посещение Долины Гейзеров, где из-под земли били фонтаны кипящей минеральной воды, пахнущей как лучшие моменты человеческой жизни. Осел пришёл туда, чтобы узнать судьбу мира у старого Гуру-Ёршика, жившего на вершине самого большого гейзера. Но вместо мудрого старца он нашёл лишь полированную статую из фарфора с табличкой «Объект культурного наследия». Гейзеры теперь текли ароматизированной водичкой с пузырьками, а воздух пах так чисто, что у Осла заслезились глаза.

Осел фыркнул, и его длинные уши затряслись от возмущения. Он оставил аккуратную кучку прямо на полированном полу у подножия фарфорового Гуру-Ёршика — последняя дань уважения каловому мыслителю.

"Объект культурного наследия, ага, — проворчал он. — Вот ты сейчас наверное в аду вертишься, как последняя бумажка в унитазе."

Свежий ветерок разнёс его "подарок" по площадке, оставляя замысловатые узоры на идеально чистом мраморе. Осел невольно ухмыльнулся — хоть кто-то снова оценит его искусство.

Осел шёл по пыльной дороге, оставляя за собой чёткие следы копыт, которые тут же затягивало песком. Его спина, покрытая потрёпанной шерстью, напоминала старый коврик для вытирания ног — впитавший в себя запахи всех известных и неизвестных отхожих мест этого мира. Уши его опущены, хвост едва шевелится — даже мухи, обычно любящие его не меньше, чем общественные туалеты в час пик, сегодня облетали стороной.

Он уже не помнил, сколько дней прошло с тех пор, как он покинул Долину Гейзеров. Может, три, может, тридцать — время в пустыне текло, как засорённая канализация: то ли есть движение, то ли его нет. Единственное, что его радовало — редкие кустики сухой травы, хрустящие под зубами с привкусом философии заброшенных сортиров.

На какой-то день пути он увидел конец пустыни и начало густого леса с запахом прели и чего-то странно знакомого. Осел лениво почесал бок о сухое дерево, оставляя на коре коричневый след — привычка, которую он подхватил у бродячих кошек в портовых сортирах. Ветки шелестели над ним, как рулон туалетной бумаги на сквозняке.

Он вышел на поляну и застыл. Перед ним стояла деревня, а рядом был пруд. Хоть и не было очевидной каловой атрибутики, но и не было пресной чистоты, как в больших городах, заполненными чистыми еритиками. Деревня была обычной, и в этом было её достоинство.

Осел вздохнул и почесал ухом о ближайший пень. Он не собирался заходить туда, но его лапы сами понесли его вперёд, будто почуяв нечто родное. Воздух здесь пах не дезинфекцией, а просто землёй — может, чуть более густо, чем обычно, но без этой приторной стерильности, от которой у него сводило зубы.

Первая же лужа на дороге оказалась тёплой и приятной под копытом. Он задержался на секунду, ощущая, как грязь мягко обволакивает его ногу. Никаких следов отбеливателя, никаких кристалликов чистоты — просто лужа. Обычная, грязная, прекрасная лужа.

Осел замер, когда из-за угла ближайшего дома вышли двое детей с ведрами. Они о чём-то спорили, даже не взглянув в его сторону. Осел нервно дёрнул ухом — он привык, что его или боготворили, как пророка, или гнали прочь, как чумного. А тут... его просто не заметили.

— Давай быстрее, а то мать опять будет ругаться, что мы воду пролили! — толкнул один ребёнок другого, и они засеменили к пруду.

Осел медленно выдохнул. Его нос дрожал, улавливая знакомые запахи — древесной золы, прокисшего молока, чего-то тёплого и человеческого. Никаких следов чистоты, никаких элитаров. Просто деревня. Просто люди.

Осел застыл на краю деревни, уши навострённые, ноздри дрожащие. Из ближайшего дома вышла женщина с корзиной и, увидев его, лишь приподняла бровь. "Опять этот осел бродячий шляется," — пробормотала она, плюнув в сторону. Плевок упал рядом с копытом Осла, образовав идеальную маленькую лужицу. Он машинально опустил голову, обнюхал — никаких следов дезинфекции, обычная человеческая слюна с примесью чего-то травяного.

За углом раздался детский смех. Двое мальчишек тащили тележку, доверху наполненную... Осел прищурился. Да, это точно были высушенные лепёшки, аккуратно уложенные пирамидкой.

Осел медленно двинулся за ними, стараясь ступать тише. Его копыта глухо стучали по утрамбованной земле, но люди словно не замечали ничего необычного. На площади деревни кипела торговля: мужик в потёртом переднике взвешивал на весах яблоки, а покупатели отсчитывали ему мелкие круглые какашки.

"Каловые деньги," — догадался Осел, наблюдая, как ребятишки выменивают у старухи лепёшки из тележки на связку сушёных грибков странной формы. В воздухе стоял густой, тёплый запах, знакомый каждому, кто хоть раз заходил в деревенский туалет после праздника. Никакой стерильности — только натуральная, здоровая вонь человеческого быта.

Осел осторожно ступил на площадь, ожидая криков или хотя бы удивлённых взглядов. Но люди продолжали свои дела, лишь иногда косились на его потрёпанную шкуру. Пожилой торговец, пересчитывающий какашечные монеты, даже кивнул ему, как знакомому.

"Они... не видят во мне ничего особенного?" — подумал Осел, впервые за десятилетия странствий почувствовав не облегчение, а странную пустоту. Его копыто задело лужу у колодца — вода была мутной, с плавающими травинками и чем-то ещё. Никаких следов фильтрации.

— Эй, ты! — окликнул его грубый голос. Осел вздрогнул, ожидая худшего, но перед ним стоял лишь бородатый мужик с ведром. — Отойди от колодца, а? Люди воду набирают.

Осел автоматически посторонился. Мужик даже не удивился, что осел его понял — видимо, здесь ослы были настолько обычным явлением, что никто не задавался вопросом об их интеллекте. Ведро опустилось в колодец с плеском, поднялось обратно, полное той же мутной жидкости. Мужик хмыкнул, выловил пальцами что-то похожее на кукурузное зерно, швырнул обратно и пошёл прочь, даже не взглянув на Осла.

"Они не просто принимают меня за обычного осла... Они даже не задумываются, что я могу быть кем-то ещё," — понял Осел, наблюдая, как детишки играют с каловыми шариками, как другие играют в мяч. Один мальчишка случайно задел его копыто, извинился на бегу и помчался дальше, не замечая ничего странного в том, что осел стоит посреди деревни.

Осел медленно двинулся дальше, его копыта оставляли чёткие следы на утрамбованной земле. Никто не кричал, никто не гнал его прочь. На рынке торговцы вовсю торговались, обменивая овощи на аккуратно скатанные шарики разного размера и цвета. Осел принюхался — да, это была настоящая каловая экономика, причём на удивление хорошо организованная. Крупные, тёмные шарики явно ценились выше мелких и светлых.

— Дядя Миша, давай две булки за три больших! — кричал мальчишка, размахивая тремя аккуратными шариками размером с куриное яйцо. Пекарь, потный мужчина в заляпанном мукой фартуке, задумчиво покрутил один из шариков в пальцах, понюхал и буркнул: — Слабовато пахнет. Два будешь.

Осел фыркнул — он никогда не думал, что станет свидетелем настоящих торговых войн на основе качества экскрементов. Деревня жила своей жизнью, абсолютно не подозревая, что их быт для остального мира выглядел бы как кошмарный сон гигиениста.

Осел подошёл к пруду, где дети плескались в мутной воде. На дне виднелись какие-то каловые скульптурки — видимо, местное искусство. Один мальчик, задержав дыхание, нырнул и вынырнул с горстью ила, из которого торчало что-то похожее на миниатюрную башню.

— Смотри, я нашёл старинную! — радостно кричал он, показывая друзьям. Те толкали друг друга, пытаясь рассмотреть находку. — Это же из времён Великого Говна! Настоящая реликвия!

Осел замер. Его уши дёрнулись, когда он услышал эти слова. "Великое Говно"? Значит, здесь действительно сохранились следы древней культуры, которая везде уже была уничтожена чистотой. Он медленно подошёл к детям, его копыта мягко вязли в прибрежном иле. Дети перестали возиться, уставившись на него с любопытством, но без страха.

— Ты чей? — спросил самый смелый мальчишка, разглядывая его потрёпанную шкуру. Осел хотел было ответить, но вдруг осознал — они ждут от него обычного ослиного рева, а не мудрых слов странника. Он наклонил голову и фыркнул, будто соглашаясь с невысказанным вопросом.

— Да брось, это ж тот бродячий, — отмахнулась девочка с косичками. — Он каждый сезон приходит, топчется у пруда и уходит. Давай лучше башню смотрим!

Дети тут же забыли о нём, склонившись над мутной водой. Осел почувствовал странное облегчение — его принимали за часть пейзажа, как дерево или камень. Никаких поклонений, никаких гонений. Просто... осел.

Из ближайшего дома вышла женщина с корзиной белья. Увидев его, она лишь вздохнула:

— Опять тут? Хоть бы навоза оставил, а то как декоративный.

Осел машинально оставил аккуратную кучку. Женщина кряхтя наклонилась, собрала её в совок и бросила в ведро с надписью «Удобрение премиум». Осел замер — его «подарок» оценили по достоинству, но без лишнего восторга. Как будто он просто выполнил свою работу.

На площади торговля шла своим чередом. Местные торговались за какашечные монеты, обменивая их на хлеб, молоко и даже украшения — бусы из высушенных кукурузных зёрен, нанизанных на нитку. Осел подошёл к лотку с фруктами. Торговец, не глядя, швырнул ему подгнившее яблоко:

— На, жуй и не мешай.

Осел поймал яблоко на лету. Его уши дёрнулись от неожиданности — его кормили, как обычного скота. Никаких церемоний, никаких поклонений. Он почувствовал странную лёгкость — никто не требовал от него пророчеств или мудрости. Он мог просто быть ослом.

Осел оставался в деревне дольше, чем собирался. Каждое утро он просыпался под крышей старого сарая, где местные разрешили ему спать взамен на периодические "подарки", которые охотно собирали для удобрения огородов. Жители уже перестали удивляться его присутствию, лишь иногда перебрасывались замечаниями вроде "Этот осел, кажется, решил осесть" или "Эй, длинноухий, подвинься, я ведро поставлю".

На третью неделю его пребывания случилось нечто необычное — в деревню пожаловал маг-метеорист, объявивший, что может предсказывать погоду "по ощущениям в кишечнике". После обильного ужина у мэра Гуано он продемонстрировал своё искусство, выпустив в ближайший пруд целое озеро жидкого азота прямо из задницы. Деревенские мальчишки визжали от восторга, бросая в ледяную гладь камешки, которые тут же раскалывались с хрустальным звоном. Мэр даже предложил магу остаться на должность местного "предсказателя засух", но тот отказался, сославшись на "творческие разногласия с климатом".

А потом пришёл Он.

Сперва земля затряслась так, что с полок в домах посыпались глиняные горшки. Потом воздух наполнился густым, терпким запахом, от которого у Осла задёргались ноздри. Когда жители высыпали на улицу, они увидели фигуру в странной одежде, а около него кружилась в воздухе девушка с розовыми волосами и двумя подпрыгивающими бугорками, что-то радостно говоря.

— Это же... Он? — прошептал Осел, узнав в могущественном волшебнике того самого парня из пророчества.

Кирилл, не заметив перепуганных жителей, махнул рукой — и в сотнях метров от деревни выросла гора. Не каменная, не ледяная, а тёплая, дышащая, знакомая каждому жителю деревни Гуано гора свежего говна. Она возвышалась над крышами домов, отбрасывая огромную тень, а с её вершины уже начинал стекать первый тёплый ручеёк.

Осел, стоявший на окраине толпы, почувствовал, как по его спине пробежала дрожь. Он узнал этот запах — тот самый, что описан в древних свитках Каловых Оракулов. "Когда придёт Последний Грязный, воздух вокруг него наполнится ароматом совершенного дерьма", — гласило пророчество.