История сердца
Глава 7
«ИСТОРИЯ СЕРДЦА»
«От лица Миято»
Меня зовут Миято Хиракура.
Сейчас я учусь в школе Хигаши, в городе Осака. С момента моего поступления прошло уже три месяца – время, которое пролетело незаметно, словно один долгий, наполненный событиями сон. Три месяца, за которые я успел больше, чем за три года домашнего заточения. Я успел познакомиться со многими людьми. С некоторыми – просто здороваться в коридорах, обмениваться дежурными фразами о домашнем задании, кивать при встрече. С другими – сидеть за соседними партами и иногда вместе обедать, слушая их разговоры о музыке, фильмах, глупых спорах, которые не имеют никакого значения. А с некоторыми… с некоторыми вышло иначе.
Я не буду уточнять, о ком именно идёт речь. Думаю, вы и сами догадаетесь. Но всё же… я не жалею, что решил поступить именно сюда. Пускай пришлось брать дополнительные занятия, чтобы догнать одноклассников, пускай иногда было трудно – это того стоило. Каждый день здесь приносит что-то новое. Каждый человек оставляет свой след. Даже тот, кто, казалось бы, просто проходит мимо.
Хотя, на самом деле, я хотел рассказать не об этом. Не о школе, не о друзьях, не о том, как я здесь оказался. Я хочу рассказать о том, что было до. О том, что сделало меня тем, кто я есть. И о том, что случилось потом – в больнице, где время течёт иначе.
.
.
.
Всё началось задолго до школы Хигаши.
Я родился в Йокогаме, в обычной семье. Отец работал в офисе, мама занималась домом и мной. Мы жили в небольшой квартире с видом на парк на пятом этаже, откуда были видны кроны деревьев и, если присмотреться, маленькие фигурки детей, играющих в футбол. Я часто смотрел на них по воскресеньям. Не присоединялся, даже тогда я знал, что моё тело слабее, чем у других. Но смотреть… смотреть я любил. Мне нравилось, как они бегают, как кричат, как падают и смеются. В их мире всё было просто.
С раннего детства я не отличался крепким здоровьем. Часто болел: простуда сменялась ангиной, ангина бронхитом, бронхит очередной простудой. Я пропускал уроки в начальной школе, а потом подолгу догонял программу. Родители нанимали репетиторов, я занимался дома, пока одноклассники гоняли мяч во дворе. Это не было обидно. Просто так сложилось. Я привык.
Так продолжалось до двенадцати лет.
Помню тот день до сих пор. Обычный вторник. Обычный урок с репетитором. Обычная задача по математике – квадратные уравнения, которые тогда казались мне верхом сложности. Я сидел за столом, смотрел в тетрадь и чувствовал себя нормально. Абсолютно нормально. Солнце светило в окно, за окном чирикали воробьи, репетитор что-то объяснял про дискриминант.
А потом сердце сжалось.
Будто кто-то холодной рукой стиснул его изнутри, сильно, безжалостно, с той лёгкостью, с какой сжимают пустую банку из-под газировки. Я попытался вздохнуть и не смог. Воздух проходил с трудом, мелкими глотками, со свистом. Репетитор что-то кричал, я видел, как шевелятся его губы, но звук доходил будто сквозь вату. Потом всё поплыло – комната, стол, лицо репетитора – и наступила темнота.
О своей болезни я узнал только в четырнадцать.
До этого родители пытались скрыть правду. Они заставляли меня принимать таблетки: разноцветные, горькие, в блистерах и баночках, которые заполняли целую полку в моём шкафу. Каждое утро – зарядка, потом бег трусцой вокруг дома. В школе меня записали в клуб лёгкой атлетики.
– Для общего развития, – говорили они.
– Чтобы был сильным, – улыбалась мама, поправляя мне воротник школьной формы.
Я верил. Я старался. Я делал всё, что они говорили.
И это работало. Со временем я действительно окреп. Бегал быстрее, прыгал выше, меньше уставал после тренировок. Мне даже начало нравиться – чувствовать, как тело слушается, как мышцы наливаются силой, как пот стекает по спине после хорошей пробежки. На соревнованиях я занимал третьи и четвёртые места. Да, не блестяще, но достойно. Тренер хлопал по плечу и говорил: «Хиракура, ты молодец. Главное не останавливайся».
Я не останавливался.
Но это лишь отсрочило неизбежное.
Восьмой класс. Клуб лёгкой атлетики. Сто метровка на скорость.
В тот день я был в своей лучшей форме. Солнце светило, но не жарило. Та самая золотая осень, когда воздух уже прохладный, но земля ещё хранит летнее тепло. Лёгкий ветерок охлаждал разгорячённую кожу. Я стоял на старте, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь быстрее обычного.
Свисток.
Я рванул вперёд. Ноги несли быстрее мысли, ветер свистел в ушах, мир сузился до одной только белой полосы передо мной. Я почти летел над дорожкой, чувствуя, как азарт смешивается с дикой, первобытной радостью движения. Это был лучший забег в моей жизни.
А потом сердце снова сдавило.
На этот раз сильнее. Будто не холодная рука, а раскалённые тиски. Ноги подкосились, я споткнулся, мир накренился и рухнул в темноту, разбившись на миллион осколков.
Очнулся я в больнице. Белый потолок, белые стены, знакомый запах лекарств. Родители сидели рядом – мама с красными, опухшими глазами, отец с каменным лицом и побелевшими костяшками пальцев, сжимающими подлокотники кресла. На тумбочке стоял графин с водой и лежала стопка медицинских бланков.
Они думали, что я ещё сплю. И говорили шёпотом.
О сроках. Об операции. О том, что скрывать дальше бессмысленно.
Я узнал правду. Но никто не решился сказать мне главного – сколько именно.
.
.
.
После той госпитализации меня перевели на домашнее обучение. Школа, друзья, тренировки – всё осталось в прошлом. Моим миром стала квартира: моя комната, кухня, иногда балкон, если разрешали врачи. Я смотрел в окно на тот же парк, где когда-то бегали дети, и думал о том, что теперь я один из тех, кто смотрит со стороны.
Именно тогда нам порекомендовали репетитора. По словам доктора, это был его племянник – молодой, но очень способный. Студент медицинского университета, который подрабатывал репетиторством.
– Он справится, – сказал врач, улыбнувшись чему-то своему. – У него особый подход.
Мы согласились.
Когда он вошёл в наш дом, у меня кровь застыла в жилах.
Высокий. Гораздо выше, чем я представлял. Слегка длинные тёмные волосы, убранные назад. Узкие золотистые глаза, которые, казалось, видели тебя насквозь до самых костей, до самых потаённых мыслей. И странная, одновременно тёплая и пугающая улыбка, как у человека, который знает о тебе больше, чем ты сам.
Он снял серую шляпу, прижал её к груди и театрально поклонился, раскинув вторую руку в элегантном жесте. Точь-в-точь как актёр в старом фильме, который иногда крутили по телевизору. Движения были отточенными, почти танцевальными.
– Приятно познакомиться, мистер и миссис Хиракура. Я – Хитоши Шивамура. Можно просто Шива.
– Очень приятно, Шива. – Мама шагнула вперёд, протягивая руку. Её голос звучал мягко, но я заметил, как дрогнули пальцы. – Я – Тосака. Тосака Химовари. – Она обернулась к отцу. – Буду рада, если вы позаботитесь о нашем сыне. Да, дорогой?
Отец занервничал. Я видел это по тому, как он переступил с ноги на ногу, как нервно сглотнул, прежде чем ответить, как его глаза метнулись в мою сторону и тут же отпрянули.
– Д-да. Конечно.
Я молча наблюдал за этой сценой. Родители и Шива обменивались любезностями, пили чай в гостиной, обсуждали программу обучения. А я стоял в стороне, прислонившись к стене, и думал только об одном:
Сколько?
Тогда ему было двадцать два или двадцать три. Он ещё не закончил университет, но уже стал моим смотрящим, репетитором и тенью одновременно. Он приходил три раза в неделю, занимался со мной математикой и английским, а потом просто сидел и смотрел, как я делаю домашнее задание. Не давил, не торопил. Просто был рядом.
Именно тогда, во время нашего первого совместного урока, когда родителей не было дома, я решился спросить.
– Сколько мне осталось?
Шива замер. Медленно повернул голову, чуть наклонив её. Золотистые глаза сузились, но не от удивления, скорее, от того, что я решился.
– Что?
– Врач не хотел говорить при мне. – Я смотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. – Так скажите вы. Как мой смотрящий. Сколько?
Тишина.
Он молчал так долго, что я уже решил – не ответит. Секунды тянулись, превращаясь в минуты. Часы на стене тикали громко, слишком громко, отбивая ритм, которому я не хотел подчиняться.
– Мне просили не озвучивать.
– Почему?
– …
Шива смотрел на мои тетради, на исписанные уравнениями листы. Я ждал.
– А ты быстро схватываешь математику, – наконец сказал он, и в его голосе не было обычной игривости. – Смотри, здесь у тебя ошибка в переносе. И вот здесь – забыл про минус.
– А вы очень ловко уходите от темы. – Я не отводил взгляда. – Так почему?
Он снова замолчал. Потом встал, засунул руки в карманы, прошёлся по комнате. Остановился у окна, глядя на вечерний город. За стеклом зажигались огни, и они отражались в его золотых глазах, делая их ещё более нечеловеческими.
– Тебя правда это интересует? Или ты просто хочешь отлынивать от занятий?
– А вы как думаете? – мой голос дрогнул, но я заставил его звучать ровно. – Есть ли смысл во всём этом? В уравнениях, в исторических датах, в английских словах? Если мне суждено умереть – какой во всём этом смысл?
Я перевёл взгляд на Шиву.
И увидел, как его глаза расширились.
Вечная полуулыбка исчезла с его лица. Оно стало серьёзным, почти суровым. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. Не как на ученика, не как на пациента, а как на человека. Как на равного.
Мы застыли друг напротив друга, и в этой тишине было слышно только тиканье его наручных часов.
А потом он выдохнул, подошёл и сел напротив. Сложил руки на столе.
– Семь…
– Что?
– Тебе осталось не больше семи лет. – Его голос звучал глухо, без обычной театральности. – Если состояние не ухудшится. Если не будет кризисов. Если повезёт.
Я молчал.
– Есть шанс на операцию по замене сердца. – Он смотрел мне в глаза, не отводя взгляда. – Но нужен донор. Подходящий донор с совместимыми тканями. И согласие семьи.
– Если найдут донора… – слова вырвались раньше, чем я успел подумать. – Что будет с ним? С ней? С тем человеком?
Шива замер. Всего на секунду. Но я заметил, как дрогнули его пальцы.
– Он умрёт вместо тебя, – тихо сказал он.
Я откинулся на спинку стула.
В комнате снова повисла тишина. Только часы тикали, отсчитывая секунды моей жизни. За окном зажглись все фонари, и их свет заливал комнату оранжевым цветом.
– Значит, кто-то должен умереть, чтобы я жил, – сказал я наконец. – Это нечестно.
– Жизнь вообще нечестная штука, Хики, – Шива вздохнул и провёл рукой по волосам. – Но ты не думай об этом сейчас. Твоя задача – учиться, жить, дышать. А донор… если суждено, он появится.
– А если нет?
– Тогда мы будем делать всё, чтобы растянуть эти семь лет на десять. А десять – на двадцать. – Он вдруг улыбнулся той самой странной улыбкой, в которой смешались боль и надежда. – Все-таки, мое призвание – спасать людей. Никак иначе.
Я не знал, верить ему или нет. Но в тот момент мне стало чуть легче.
.
.
.
«Настоящее время»
– Ми-я-то.
Я вздрогнул.
Чья-то рука коснулась моей головы, пальцы запутались в волосах, поглаживая, как котёнка. Я резко поднял лицо со стола, чуть не стукнувшись лбом о чей-то подбородок.
Передо мной стояла беловолосая девушка с хищным блеском в глазах и довольной улыбкой на губах. Она была одета в школьную форму, но галстук съехал набок, а волосы растрепались, будто она только что бежала.
– А, Мацумото… – я потёр переносицу, прогоняя остатки сна. Голова гудела, во рту было сухо, язык казался ватным. – Это ты.
– Ну а кто же ещё? – она улыбнулась своей фирменной улыбкой – той самой, от которой у половины класса подкашивались колени, а учителя делали вид, что ничего не замечают. – Родственники должны иногда встречаться, разве нет?
Я огляделся.
Небольшая больничная библиотека. Книжные стеллажи от пола до потолка, забитые медицинскими справочниками, романами, потрёпанными журналами. Стол, за которым я сидел, завален стопками книг и тетрадей. Исписанные мелким почерком листы, закладки, ручки, пустая чашка из-под чая.
Я заснул, пока готовился к урокам.
Прошло четыре дня с тех пор, как меня увезли в больницу. Состояние улучшилось, врачи сказали, что кризис миновал, но лучше задержаться до конца недели. Для наблюдения. Для подстраховки.
Чтобы быть уверенными, – сказал главврач, и в его голосе я услышал то, чего не хотел понимать.
– Я думал, ты с Аяной, – сказал я, аккуратно складывая книги в стопку. Пальцы слушались не очень, одна тетрадь выскользнула и упала на пол.
– Сегодня не срослось. – Мацумото нагнулась, подняла тетрадь и протянула мне. – Знаешь, когда она узнала, что тебе стало плохо… она будто перезагрузилась.
– В смысле? – я взял тетрадь, стараясь не встречаться с ней взглядом.
– В прямом. – Мацумото присела на край стола, болтая ногами. Её туфли стучали по деревянной столешнице в каком-то своём, непонятном ритме. – Когда мы вместе обедали, я спросила у неё, что она чувствует, когда одного из её одноклассников увозят в больницу. Её ответ был прост – «как-то всё равно», но я-то всё видела.
– Что видела? – я наконец поднял голову.
– Что ей не всё равно. – Мацумото склонила голову набок, разглядывая меня, как насекомое под микроскопом. Её белые волосы упали на лицо, и она лениво отбросила их назад. – Она зависла на секунду. Буквально на секунду. Но я заметила. – Она помолчала. – Я до сих пор удивляюсь, как вы вообще нашли общий язык. Вы же такие разные.
– Разве? – я пожал плечами, чувствуя, как внутри что-то ёкает. – Может, поэтому и нашли.
Мацумото спрыгнула со стола и подошла ближе. Сложила руки за спиной, покачиваясь с пятки на носок.
– Скажу прямо, Аяночке на тебя не плевать. Но дружеских отношений у неё к тебе нет. – Она сделала паузу, подбирая слова. – Скорее что-то среднее. Между жалостью и симпатией. Точно сказать не могу. – Она наклонила голову к плечу. – Если хочешь, могу спросить. Мы же родственники, должны помогать друг другу.
Я напрягся. Всего на секунду – мышцы свело, а потом отпустило.
– Не надо.
– Почему?
Я встал, собрал тетради в стопку, подошёл к ней вплотную. Осторожно положил руку ей на плечо, но так, чтобы она поняла.
– Лучше позаботься о себе, чем заботиться о человеке, который скоро покинет этот мир.
Я уже сделал шаг к выходу, когда услышал сзади тихий смех.
– Ха-ха-ха.
Мацумото смеялась негромко, но искренне. В её смехе не было насмешки, только удивление и какая-то тёплая грусть. Я обернулся. Она стояла, прикрыв рот ладонью, и в глазах её блестели слёзы – или все же показалось?
– Разве можно умереть, даже не попробовав сделать хоть что-то? – сказала она, убирая руку. – Да ты, братик Ми, ещё тот драматург.
– Н-не называй меня так… – я почувствовал, как щёки заливает краска. Но я ничего не мог с собой поделать.
– А как же иначе? – Она вдруг сорвалась с места и в два прыжка догнала меня. Схватила за руку, прижала к своей груди. Её лицо приблизилось, дыхание коснулось моей щеки, пахнув мятой и чем-то сладким. – Ты мой старший двоюродный брат. Почему бы нам не стать ещё ближе? Это только укрепит наши узы…Ай! Ай! Ай!
Я ущипнул её за щёку и оттянул в сторону. Сильнее, чем планировал. Мацумото отпустила руку и отскочила, потирая покрасневшее место, но в глазах плясали чертики.
– Ну ты и бука, Ми.
– В следующий раз просто оттолкну, – сказал я, стараясь, чтобы голос звучал строго. Но, кажется, у меня не получилось.
– Бе-е-е! – она высунула язык. – Что Аяночка, что братик Ми – одного поля ягоды.
– Чего?
– Да так. Русская пословица. – Она уже бежала к лестнице, махнув на прощание рукой. Белые волосы развевались за спиной, как знамя, и в свете больничных ламп они казались почти серебряными. – Ну, до встречи!
Я проводил её взглядом, пока она не скрылась за поворотом.
Одного поля ягоды.
Интересно, что это значит?
.
.
.
Я начал аккуратно расставлять книги по полкам. Медицинские справочники на верхнюю, художественную литературу на среднюю, журналы в отдельную стопку. Пальцы скользили по корешкам, читая названия: «Анатомия человека», «Основы кардиологии», «Диагностика сердечно-сосудистых заболеваний». Я остановился на секунду, глядя на одну из книг. Внутри неё, между страниц лежали ответы на вопросы, которые я боялся задать.
Книг было немного. Я управился быстро.
Я поднимался по лестнице на третий этаж, прижимая к груди тетради, когда услышал голоса.
Двое мужчин в белых халатах и масках стояли на лестничной площадке, обсуждая что-то вполголоса. Врачи. По интонации – разговор не для посторонних ушей. Один держал в руках карту, толстую, с множеством вкладышей. Другой курил, прислонившись к перилам, и дым уходил в открытое окно.
Я не хотел подслушивать. Честно. Но слова сами врезались в память, как гвозди в доску.
– …девочке осталось немного. От силы месяц, может, меньше.
– Печально. – Курящий врач выпустил колечко дыма и проводил его взглядом. – А она так хотела попасть на выступление этого пианиста. Сато, кажется?
– Кендзи Сато. Да, билеты уже купили, но… – врач с картой развёл руками. – Не успеет.
– Сколько ей?
– Четырнадцать лет. Четырнадцатый день рождения на той неделе должен был быть.
– Жалко. – Курящий потушил сигарету о край урны. – Такое маленькое желание, и не сбудется.
– Да уж. Ладно, пойдём. На обход пора.
Они скрылись внизу, их голоса стихли, заглушённые шагами по кафелю. Эхо разнеслось по лестничной клетке и замерло.
А я застыл на лестнице, глядя в одну точку на полу.
Четырнадцать лет.
Четырнадцать.
Тетради холодили пальцы. Я сжал их крепче, подошёл к двери своей палаты, толкнул плечом. Вошёл внутрь. Положил стопку на комод, рядом с графином воды и пластиковым стаканчиком. Сел на край койки.
Слова врачей крутились в голове, как заевшая пластинка.
Девочке осталось немного.
Четырнадцать лет.
Хотела попасть на выступление.
Не сбудется.
Я смотрел в стену и думал.
Если бы мне осталось жить несколько дней… чего бы я пожелал?
Странный вопрос. Я никогда не задумывался об этом по-настоящему. Не позволял себе. Потому, что, если начать думать – можно сойти с ума от бессилия. От того, что все эти желания никогда не сбудутся.
Я не увлекаюсь знаменитостями, не сижу в соцсетях, не слежу за новинками кино или музыки. Моя жизнь всегда была тихой, размеренной, замкнутой в четырёх стенах. Иногда я играл в игры, иногда читал, иногда просто смотрел в окно на прохожих, представляя, как живут их жизни, какие у них мечты, какие страхи. И лишь редкая игра на пианино давало воть какой-нибудь лучик надежды, но и этого порой не хватало.
Но эта девочка…
Ей четырнадцать лет. Она младше меня на два года. У неё вся жизнь была впереди, а теперь остался месяц. И единственное, чего она хочет – услышать музыку. Чтобы красивые звуки коснулись её души, пока ещё есть время.
А я…
Чего хочу я?
Я закрыл глаза. В темноте замелькали образы: школьный двор, беговая дорожка, лицо Аяно с её вечно холодным взглядом и случайно вырвавшимися тёплыми словами. Мацумото с её дурацкими шутками и русскими пословицами. Шива с его золотыми глазами, который не умеет говорить о важном, но всегда рядом. Отец, чьи плечи стали такими узкими за последние годы. И мама – её улыбка, её голос, её слова…
– Чтобы не случилось, Миято, я всегда буду рядом.
И вдруг – тишина.
Я понял.
Я хочу помочь.
Не себе. Не для себя. А ей. Я хочу сделать хоть что-то для того, чья мечта умирает вместе с ней. Пусть это будет маленькое, пусть несовершенное, пусть она никогда не узнает, кто это сделал.
Но она услышит музыку.
Я организую для неё выступление.
Сам.
Я открыл глаза. В палате было тихо, только капельница мерно отсчитывала капли. За окном темнело, первые звёзды проступали на вечернем небе.
Я взял телефон и набрал номер.
– Алло? – голос Шивы звучал сонно, но не удивлённо. Будто он ждал этого звонка.
– Мне нужно кое-что спросить, – сказал я.
– Что-то случилось?
– Нет. Да. – Я замолчал, собираясь с мыслями. – Вы знаете Кендзи Сато?
На том конце провода повисла тишина. А потом Шива тихо рассмеялся.
– Соло пианиста? Знаю. – Он помолчал. – Хочешь сделать что-то безумное, Хики?
– Да, – ответил я. – Хочу.
– Тогда слушаю.