Пока идет снег
Глава 5
«ПОКА ИДЕТ СНЕГ»
Первое декабря.
Всего тридцать дней отделяют нас от Нового года. Тридцать дней, которые пахнут мандаринами и хвоей, сверкают гирляндами на витринах магазинов и заставляют даже самых серьёзных людей хотя бы на мгновение поверить в маленькое чудо. Тридцать дней, за которые обычно выпадает первый настоящий, пушистый, белый снег, укрывающий город, как одеяло.
Но у судьбы, как выяснилось, были на этот счёт другие планы.
— По данным метеорологов, в период с десятого по тридцатое декабря осадков не ожидается. Однако, информация может меняться в зависимости от… — диктор на экране говорил что-то ещё, но я уже не слушала. Его сменил бодрый, неестественно весёлый голос: — А теперь небольшой рекламный блок…
Я нажала кнопку на пульте. Телевизор послушно погас, и комнату накрыла тишина, нарушаемая только тиканьем настенных часов.
— Да ладно? — мой собственный голос прозвучал глухо, словно из-под воды. — Неужели накануне не будет снега?
Я откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок. Сегодня выходной. Редкая роскошь, которую я не знала, чем заполнить. Вот и включила новости. Кто же знал, что от них станет так тоскливо?
Мы с тётей не устраиваем грандиозных празднований. Никаких шумных застолий до утра, никаких гостей в разноцветных колпаках, никакой обязательной программы. Но атмосфера… Это чувство, когда мир замирает в ожидании чего-то светлого, мы любим обе. Сидеть у окна с чашкой какао, смотреть, как падает снег, и не говорить ни слова — просто быть рядом. Но что, если снега не будет? Что останется от праздника, если исчезнет его главный декоратор?
Раньше мы с родителями встречали каждый Новый год так, будто он последний. Мы бродили по заснеженным паркам, грели озябшие ладони о стаканчики с обжигающим кофе, а потом занимали лучшие места на центральной площади — те, откуда видно всё: и ёлку, и сцену, и небо, которое вот-вот взорвётся огнями. Я помню, как в шесть лет залезла на скамейку и, задрав голову, тыкала пальцем в небо, выхватывая из темноты огни фейерверков. Они взрывались звёздами — красными, синими, золотыми, отражаясь в моих глазах и оставляя после себя дымные хвосты и запах пороха. Папа смеялся, мама держала меня за ногу, чтобы я не упала, а я кричала от восторга, тыча пальцем в каждую новую вспышку.
— Эх, славное было время… — прошептала я, чувствуя, как в груди разливается тепло, похожее на боль.
Я раскинулась на диване, сплетая пальцы на животе. Потолок превратился в чистый холст. Вот изгиб, похожий на лепесток розы. Рядом силуэт зайца. А это… какая-то белиберда. Пятно.
Впрочем, если делать всё равно нечего…
— МИЯ, Я ПОЙДУ ПОГУЛЯЮ!
— ХОРОШО, ТОЛЬКО К УЖИНУ ВОЗВРАЩАЙСЯ! — донеслось из кухни, приглушённое расстоянием и шипением масла на сковороде.
— ХОРОШО!
Наш традиционный громкий диалог через стены закончился, и я направилась в свою комнату.
Бежевая водолазка мягко облегла плечи, чёрные колготки легли идеально, без единой стрелки и ни одной складки. Юбка-карандаш ровно до колена, не выше и не ниже. Я покрутилась перед зеркалом, разглаживая невидимые складки, поправила воротник, одёрнула рукава.
— Вроде, неплохо.
Кивнув собственному отражению, я открыла шкаф и достала пальто. Мягкое, цвета горького шоколада, с широким поясом, который можно завязать бантом или просто оставить свободно свисать. Я накинула его, запахнулась, затянула пояс и снова посмотрела в зеркало. Уголки губ дрогнули, но улыбка вышла натянутой, как струна перед тем, как лопнуть.
Внизу меня уже поджидала Мия.
Она оперлась плечом о дверной косяк, сложив руки на груди. На ней был фартук с котёнком, а в волосах застряла веточка зелени. Наверное, от салата, который она готовила. В свете кухонной лампы её тёмно-жёлтые глаза казались почти янтарными.
— Ого, как вырядилась, — в её голосе сквозила шутливая насмешка, но я знала, что это не насмешка. Это забота, обёрнутая в лёгкость. — На свидание собралась?
— К моему великому счастью, нет, — ответила я ровно, завязывая шнурки на туфлях.
— Ну ладно тебе, — она махнула рукой, и веточка выпала из волос, бесшумно упав на пол. — Я же просто шучу. Смотри там, не потеряйся.
— Ага.
В прихожей я надела зимние туфли — тёмно-коричневые, на устойчивом каблуке, и взялась за холодную металлическую ручку двери.
— Я ушла!
— Удачи!
Улица встретила меня пощёчиной ледяного ветра.
Он тут же забрался под воротник, пробежал мурашками по шее, заставил меня втянуть голову в плечи. Снега почти не было, только тонкая, словно сахарная пудра, изморозь на ветвях деревьев и крышах домов.
Я медленно брела по расчищенной тропинке, обходя стайки детей. Они с визгом кидались снежками, падали в сугробы и смеялись. Их родители сидели на скамейках – кто-то пил кофе из термоса, кто-то просто наблюдал, кутаясь в шарфы. В их взглядах читалось умиротворение и та самая радость жизни. Пока у меня внутри ворочалось что-то тяжелое и липкое.
— Интересно… Если бы мне осталось жить три года, что бы я делала?
Да. Именно этот вопрос грыз меня изнутри. Я наговорила Мияте столько всего. Тогда, в школе, слова лились из меня потоком, обгоняя мысли, не слушаясь голоса разума. Возможно, где-то я была неправа. Возможно, несла полную чушь, наговорила лишнего, сказала то, что не имела права говорить. Но это было честно. Это было то, что я действительно хотела ему сказать.
Если бы я оказалась на его месте… Если бы эти три года отсчитывали мои дни… Изменились бы мои слова? Стали бы они мягче? Жёстче? Или я, наоборот, согласилась бы с каждым его доводом, поняла бы ту боль, которая заставляла его отталкивать людей?
Я пыталась отогнать эти мысли, но они возвращались снова и снова, зацикливались, как сломанная пластинка. Они жалили, скреблись, не давали покоя.
Бам.
Что-то холодное и мокрое ударило меня в затылок. Я вздрогнула, подалась вперёд, едва не потеряв равновесие.
— Ой! П-простите, пожалуйста! — тонкий, виноватый голосок послышался за моей спиной.
Я обернулась. Передо мной стоял мальчишка лет шести, в синем пуховике, который был ему явно велик, и огромной вязаной шапке, съехавшей набекрень. Он усердно кланялся. Так усердно, что почти касался лбом собственных варежек.
Я улыбнулась — на этот раз настоящей улыбкой и стряхнула снег с волос.
— Ничего страшного. Но в следующий раз будь внимательнее.
— Д-да! Ещё раз простите!
Последний поклон — и мальчуган, смешно перебирая ногами в валенках, умчался к друзьям, где его уже ждал очередной снежок, зажатый в чьей-то маленькой ладони.
Я проводила его взглядом и… замерла.
Хруст.
Снег скрипнул совсем рядом, за моей спиной, а затем стих — так резко, словно тот, кто шёл, остановился на полуслове.
Я медленно, очень медленно, чувствуя, как по спине ползёт холод, не имеющий ничего общего с зимним ветром, обернулась.
И встретилась глазами с…
— Аяночка?
— Мито?
.
.
.
Парк дышал зимой.
Мы медленно брели по центральной аллее, согревая ладони о стаканчики с горячим шоколадом, который Мито купила в уличном киоске, пока я стояла в стороне и наблюдала. Я пила свой медленно, смакуя терпкую сладость, чувствуя, как тепло растекается по горлу и дальше по груди, по рукам, возвращая пальцам чувствительность.
Я наблюдала, как редкие снежинки, словно пух одуванчика, опускаются на воротник пальто Мито и тут же тают, оставляя крошечные мокрые пятна. Голуби, наглые и вездесущие, всё ещё порхали над нашими головами, надеясь на хлебные крошки, но мы были безжалостны.
— Вот уж не ожидала тебя встретить, — прозвучало слева. Мито смотрела на меня, склонив голову набок, и в её глазах плясали искорки.
— Я тоже не ожидала, — кивнула я, глядя прямо перед собой. На аллее было пусто — только мы, снег и эти нахальные голуби.
— Значит, судьба.
Светловолосая девушка бесцеремонно подхватила меня под руку и прижалась к моему плечу, по-кошачьи потираясь щекой о мягкую ткань пальто. Её волосы пахли чем-то цветочным и свежим, как весна, которой ещё так далеко.
— Представить только, я гуляю с Аяночкой. Я в раю.
— Ах…
Я выдохнула, но руку не убрала. Просто сделала ещё один глоток шоколада, чувствуя, как внутри разливается тепло — и от напитка, и от её присутствия.
— Спасибо, что угостила.
— Не нужно благодарностей, — Мито мотнула головой, и прядь белых волос упала ей на лицо. — Моя награда — вот эта прогулка. С тобой.
— Когда же ты уже повзрослеешь? — спросила я, и в моём голосе не было ни капли раздражения.
— Когда рак на горе свистнет.
Я моргнула.
— Это ведь… русская поговорка?
— Ага, — Мито ехидно улыбнулась.
Я в очередной раз подивилась тому, как причудливо переплетаются в ней странности. Сначала цитаты из старых зарубежных фильмов, которые она вставляла к месту и не к месту. Потом эти её русские фразы. Откуда они берутся? Я не знала. Но с ней было легко и спокойно. Почти уютно.
Мы пересекли парк вдоль и поперёк, оставляя цепочки следов на ещё нетронутом снегу. С каждым шагом город становился всё тише, всё дальше, пока от шума не остался только отдалённый гул, похожий на дыхание спящего зверя. А потом Мито решительно потянула меня в сторону торгового центра.
— Давай зайдём, согреемся по-настоящему. А потом двинем дальше.
Я не сопротивлялась.
Внутри было шумно, людно и празднично. А ещё невероятно тепло. Стеклянные двери распахнулись, впуская нас в мир, где уже наступил декабрь в его самом красивом воплощении: гирлянды, мишура, искусственный снег на витринах и запах корицы, смешанный с духами сотен прохожих.
Огромная ель возвышалась в центре атриума. Она тянулась к стеклянному потолку, доставая едва ли не до четвёртого этажа, и была увешана игрушками всех форм и размеров — от крошечных серебряных шаров до огромных красных бантов, которые могли бы украсить дом.
— Ничего себе! — Мито распахнула глаза, и в них зажглись сотни маленьких огоньков, отражающих гирлянды. — Вот это громадина! Аяно, давай поднимемся на третий! Я хочу посмотреть на неё сверху!
— Хорошо.
Она тут же вцепилась в мою ладонь и потащила к эскалатору, ловко лавируя между покупателями, нагруженными пакетами с подарками. Кто-то тащил огромные коробки, кто-то примерял карнавальные маски прямо у витрин, а на небольшой сцене аниматоры в костюмах оленей зазывали детей на конкурсы, размахивая колокольчиками.
Мито то и дело дёргала меня за руку, тыкая пальцем в то одну, то другую сторону:
— Смотри, какая игрушка! О, там косплееры! А это что за зверь? Никогда такого не видела!
Я кивала, позволяя ей увлекать себя всё выше и выше, и чувствовала, как напряжение всех этих школьных дней понемногу отпускает.
На третьем этаже она рванула к перилам и, прижавшись к ним грудью, вытянула руку вниз, пытаясь дотянуться до пушистой еловой лапы.
— Блин, — она обиженно надула губы, — не могу достать до шариков!
— Тебя только игрушки интересуют? — я усмехнулась и встала рядом, опираясь на перила локтями. — Подними голову выше. Увидишь кое-что получше.
— Получше?
Мито послушно запрокинула лицо вверх. И замерла.
На самой верхушке ели, почти под самым потолком, сияла огромная звезда. Её золотистые лучи пульсировали мягким, тёплым светом, разгоняя сумрак высоты, и казалось, что, если смотреть достаточно долго, можно услышать, как она поёт — низко, глубоко, на одной ноте, которую слышит только сердце.
— Офигеть… — выдохнула Мито. Голос её вдруг стал совсем тихим, почти детским.
Я сделала шаг назад и встала у неё за спиной. Медленно, словно боясь спугнуть этот момент, обвила руками её шею, положив подбородок ей на плечо.
Мито вздрогнула. Напряглась на секунду, и тут же обмякла, доверчиво откинувшись на меня. Её пальцы накрыли моё предплечье, осторожно сжали. Она чуть склонила голову набок, касаясь виском моей щеки.
— Я… не заслуживаю такой награды, — прошептала она, и в её голосе не было привычной игривости.
— Как раз наоборот, — мой голос прозвучал низко, но твёрдо. — Ты вполне заслуживаешь этого, Мито. И это лишь малая часть того, чем я могу тебя отблагодарить.
Тишина повисла между нами, наполненная светом звезды и дыханием тысяч людей внизу. Я чувствовала, как бьётся её сердце. Или это моё? И не хотела, чтобы этот момент заканчивался.
— АЯНОЧКА!
Мито резко вывернулась из моих объятий и с размаху попыталась на меня наброситься. Я легонько стукнула её по макушке и отступила на шаг, глядя, как она театрально сползает по перилам, изображая смертельную обиду.
— Всё. Я передумала.
— Злюка ты, Аяно… — пробубнила девушка, уткнувшись носом в холодный пол.
Я смотрела на неё сверху вниз, и где-то глубоко внутри, под слоем тоски и невысказанных слов, медленно разгорался крошечный тёплый огонёк.
Снег за окнами торгового центра так и не пошёл.
Но, кажется, это уже не имело значения.
.
.
.
На улице начинало темнеть.
Солнце уже спряталось за горизонт, оставив после себя лишь бледно-розовую полосу на стыке неба и крыш. Мы с Мито решили, что на сегодня прогулок достаточно, и направились к остановкам, каждая в свою сторону.
— Увидимся в школе, Аяночка! — Мито махала мне так энергично, будто мы расставались на годы, а не до завтрашнего утра. Её белые волосы развевались на ветру, и в свете уличных фонарей она казалась призраком, красивым и невесомым.
— Лучше бы нам больше не видеться, — я ответила ей сдержанным взмахом, но в голосе против воли проскользнула теплота.
— Бе-е-е! Злюка! — она высунула язык и, развернувшись, побежала к своему автобусу, разбрызгивая каблуками талый снег.
Я тоже не стала задерживаться. Но, пройдя полквартала, вдруг замедлила шаг.
Улицы уже зажглись. Фонари, витрины магазинов, гирлянды на козырьках подъездов — всё это светилось так ярко, словно город решил, что второго солнца ему вполне достаточно. Снежинки, редкие и ленивые, падали в этот искусственный свет и исчезали, не долетев до земли, растворяясь в тёплом оранжевом сиянии, как сны на рассвете.
Я решила пройтись ещё немного. Совсем чуть-чуть. Одна.
Наблюдая за всеми со стороны.
Как всегда.
— Наблюдатель, да?
— А?
Голос раздался так близко, что у меня перехватило дыхание. Я замерла, не решаясь обернуться. Наверное, это не мне. Просто кто-то разговаривает по телефону или…
— Ну куда же вы? Я ведь к вам обращаюсь.
Холодок пробежал по позвоночнику и рассыпался мурашками по лопаткам. Внутри что-то сжалось, то ли страх, то ли дурное предчувствие, то ли то самое чувство, когда знаешь, что сейчас произойдёт что-то, но не знаешь, что именно. От чего, чувство неизвестности начинает терзать тебя изнутри.
Я медленно, словно во сне, повернула голову.
— В-вы… это мне? — мой палец дрогнул, указывая на собственный воротник.
— Да-да. Именно вам. Не стоит так пугаться.
Передо мной стоял мужчина.
Высокий. Молодой, лет двадцать пять, не больше. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем положено по строгому стилю, проколотые уши с серебряными серьгами, которые тускло блеснули в свете фонаря. И глаза…
Золотые. В прямом смысле. Они мерцали в полумраке, как у хищной птицы, высматривающей добычу, — глубокие и словно нечеловеческие.
Чёрная водолазка облегала широкие плечи, поверх коричневый плащ с поднятым воротником, на голове серая шляпа с узкими полями, надвинутая чуть набок. Завершали образ классические тёмные брюки и начищенные туфли, в которых отражались огни ночного города.
Я сглотнула. Сделала вдох. Выдох.
— Кто вы такой? — мой голос прозвучал холоднее, чем я планировала, но внутри всё дрожало, как натянутая струна. — И что вам от меня нужно?
— Ах, совсем забыл представиться. — Мужчина театрально снял шляпу и прижал её к груди, раскинув вторую руку в элегантном жесте. Поклон получился не просто вежливым — он был отточенным, словно движение танцора, который репетировал его годами. — Я — Хитоши Шивамура. Или Хитоши Шива, если вам так удобнее. Как пожелаете.
— Хитоши… Шивамура?
— О! — его брови взлетели вверх, а на губах расцвела искренняя, почти детская улыбка. — Вижу, вы уже наслышаны. Никто ещё не произносил мою фамилию правильно с первого раза. Я польщён.
Лечащий врач Миято.
Что он здесь забыл? Хотя… Сегодня же выходной. У всех, даже у врачей, бывают выходные.
— Итак, юная леди, — мужчина выпрямился и водрузил шляпу на место, проведя пальцем по её краю, поправляя невидимую пылинку. — Как мне вас называть?
— Я… — я запнулась, чувствуя, как слова застревают в горле. Но тут же взяла себя в руки. Воздух наполнил лёгкие до самого дна, и я выдохнула: — Аяно. Это фамилия.
— Аяно. Только фамилия? — он прищурился, и в золотых глазах мелькнуло что-то вроде интереса. — Интригующе.
Он задумчиво почесал затылок, затем выдохнул и продолжил:
— Я врач в больнице Осаки. Моё призвание — спасать людей, даже когда шансы на спасение малы. Обычно меня называют Ангелом. — Он усмехнулся собственным словам, и в этой усмешке была горечь, которую он даже не пытался скрыть. — Но в большинстве случаев я лишь наблюдатель. Собственно, как и ты, Аяно.
Я напряглась.
Тело больше не дрожало, но мысли заметались, сталкиваясь друг с другом, как испуганные птицы в тесной клетке. Стоит ли продолжать этот разговор? Может, просто развернуться и уйти, сделать вид, что ничего не было? Или… всё же спросить? О Мияте.
Чёрт. Почему я снова думаю о нём? Я же решила. Я буду просто наблюдать. Со стороны. Как всегда.
— Вижу, тебя что-то беспокоит, — мягко сказал Шивамура, и его голос выдернул меня из водоворота мыслей.
— С чего вы взяли? — ответила я резче, чем хотела.
— Не нужно скрывать, — он указал рукой на свободный столик в уличной зоне небольшой кофейни под мансардой. — Давай присядем. Не бойся, всё за мой счёт.
Я нехотя кивнула.
Деревянный стул подо мной скрипнул. Круглый стол со стеклянной столешницей отражал огни фонарей, и казалось, что под руками не дерево, а ночное небо, усеянное оранжевыми звёздами. Шивамура сел напротив, жестом подозвав официантку.
Девушка с аккуратным каре подошла почти бесшумно, держа в руках блокнот и ручку.
— Добрый вечер. Что будете заказывать?
— Мне, пожалуйста, латте на безлактозном молоке и пудинг, — Шивамура повернулся ко мне. — А ты, Аяно?
— Я… зелёный чай и черничный пирог.
— Прекрасный выбор, — официантка улыбнулась, делая пометки. — Что-нибудь ещё?
— Нет, спасибо.
— Тогда прошу подождать.
Она скрылась за дверью, и повисла пауза. Шивамура сложил руки на столе и откинулся на спинку стула, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде не было давления, лишь спокойное, терпеливое ожидание, словно он готов был ждать сколько угодно.
— Ну, рассказывай.
— О чём?
— Ты ведь хотела меня о чём-то спросить. — Он чуть наклонил голову, и тень от шляпы упала на его лицо, скрыв половину. — Ты слышала обо мне — и мне стало интересно, откуда. Но для начала давай так: ты задашь мне вопрос. Может, тебя что-то беспокоит? Или болит? Не стесняйся. Консультация сегодня бесплатная.
Я молчала, пытаясь поймать ускользающую мысль. Она кружила где-то на периферии, не даваясь в руки, как мотылёк, который никак не хочет сесть на цветок. И тут я вспомнила.
Его поклон.
Точно такой же, как у Миято. Но если у Миято это выглядело как попытка подражания, пускай и весьма удачная, то здесь… Здесь каждое движение было отточено годами практики. Будто этот жест был частью его, как дыхание или улыбка.
— Вы ведь знакомы с Миято Хиракурой? — наконец выдохнула я.
— Хм? Миято? — Шивамура моргнул, а затем его лицо озарила улыбка узнавания. — Ты про Хики?
— Хики?
Хики? Хикикомори, что ли? Затворник?
— Почему… Хики?
— Ах, вот оно что. — Он откинулся на спинку стула, изучая меня с новым, более пристальным интересом. — Значит, ты и есть та самая Аяно, о которой мне рассказывал Хики. То есть Миято. Не думал, что встречу ту самую Аяно.
— Чего?
Миято рассказывал обо мне? Своему лечащему врачу? Зачем? О чём?
— М-да уж, — Шивамура покачал головой, и в его голосе послышалась странная смесь иронии и усталости. — С кем только жизнь меня не сводит. То Хики, то школьница… Что-то моя биография плывёт не по тому руслу.
— Вы так и не ответили на мой вопрос, — напомнила я, чувствуя, как внутри закипает раздражение.
— Разве? Я знаю Миято только как Хики.
— Почему Хики? — я подалась вперёд. — Я спрашивала именно это.
— О… вот оно что. — Он взял шляпу и положил её на стол, проведя ладонью по волосам. — Видишь ли, до того, как поступить в старшую школу, Миято обучался на дому. Точнее, его обучал я. Это было ещё до того, как я стал врачом. Я был его репетитором и… смотрящим. У меня уже тогда были знания медбрата.
Он сделал паузу, и я заметила, как изменился его взгляд — стал глубже, тяжелее, словно он смотрел не на меня, а сквозь.
— Я следил за Миято. И часто замечал, как он уходит.
— Уходит? — я невольно подалась вперёд, опираясь локтями на стол. — Куда?
— От реальности. Он витал в облаках, почти не ел. Пытался заглушить пустоту играми — часами, сутками напролёт, пока глаза не краснели, а пальцы не начинали дрожать от усталости. Из-за этого его домашнее обучение пришлось прервать. — Шивамура вздохнул, и в этом вздохе было что-то похожее на вину. — Тогда он и поступил в старшую школу Йокогама, в префектуре Канагава. Но через три месяца его состояние ухудшилось, и мы перевели его сюда, в Хигаши в Осаке. Поближе ко мне.
Я замерла.
— Однако после перевода… — он чуть наклонил голову, и в уголках его губ затаилась мягкая. — Его поведение резко изменилось. Он стал активнее. Начал нормально питаться, выполнять физические упражнения. Он словно… воспылал. Я спросил, что произошло. И он ответил.
Шивамура замолчал. На миг, ровно настолько, чтобы я перестала дышать.
А потом он поднял руку и указал на меня пальцем.
— Он сказал, что встретил кое-кого. Свою противоположность. Человека, который, даже имея слабое тело, оказался в разы сильнее его. Который идёт вперёд не потому, что так надо, а потому, что сам этого хочет. — Глаза Шивамуры встретились с моими, и в них не было ни шутки, ни насмешки. Только правда. — Когда я спросил, кто это, он ответил: «Моя одноклассница. Аяно».
Тишина.
Я не успела ничего сказать. Дверь кофейни открылась, и официантка вернулась с подносом, на котором стояли наши заказы.
— Приятного аппетита.
— Спасибо, — ответили мы одновременно.
Передо мной стоял тёмный, почти чёрный черничный пирог, посыпанный сахарной пудрой, и фарфоровая чашка с зелёным чаем. Пар поднимался тонкими струйками, спиралями уходя в вечернее небо, смешиваясь с дыханием.
— Что же, — Шивамура взял в руки ложку, и его лицо снова стало прежним, лукавым и немного театральным. — Приятного аппетита?
— Приятного аппетита.
.
.
.
Время перевалило за поздний вечер.
Мы ещё немного поговорили с мистером Шивамурой — или как там правильно? Впрочем, это уже не важно. Он рассказал многое. О болезни Миято. О том, как тот боролся не столько с телом, сколько с пустотой внутри. О его привычках, страхах, о том, как трудно ему давалось каждое маленькое «как дела?», брошенное одноклассниками. О том, как он боялся привязаться и как сильно хотел, чтобы его поняли.
Но я не могла согласиться с этим прозвищем. Хики. Хикикомори.
Миято больше не был затворником. Особенно после того случая в коридоре… он изменился. Я видела, как он начал нормально общаться с ребятами. Как они вместе шли до остановки, обсуждая домашние задания и дурацкие видеоигры, как кто-то хлопал его по плечу, и он не отшатывался. Сначала я удивилась. Потом приняла.
Это не мне решать, каким ему быть.
— Кстати, — голос Шивамуры выдернул меня из размышлений. Мы уже стояли у входа в метро, и холодный ветер трепал полы его плаща. — Не хочешь навестить его на выходных? Он обычно в больнице в эти дни. Ну, что думаешь?
Я посмотрела на него. В свете уличных фонарей его золотые глаза казались почти человеческими.
— Хотите сказать, что пока ваш пациент лежит в больнице, вы спокойно гуляете по паркам и клеите школьниц?
Шивамура деликатно прокашлялся и уставился куда-то в сторону фонаря, делая вид, что рассматривает трещину на стекле.
Это был наш последний разговор. Он благополучно не ответил, вместо этого ловко, почти незаметно сунул мне в карман пальто несколько купюр на проезд и растворился в толпе, словно фокусник, завершающий трюк. В тот момент он был похож на вора. Только наоборот.
Через двадцать минут я уже стояла у дверей своего дома.
— Я пришла…
Тишина.
Я разулась, поставила туфли на полку, поправила их носками друг к другу и прошла на кухню. На столе, под слоем пищевой плёнки, меня ждала тарелка. Рядом сложенная вчетверо записка, вырванная из блокнота для покупок.
«Ужин для Аяно».
Я сняла пальто, повесила его на плечо и направилась в зал, откуда доносился странный, монотонный шум. Тот самый, который бывает, когда телевизор работает на полную громкость, а его никто не смотрит.
Телевизор работал. На экране мелькали лица ведущих, бежали строки новостей, но Мия их не видела. Она сидела на диване, вернее, сидела было громко сказано. Она откинулась на спинку, запрокинув голову, рот приоткрыт, пульт безжизненно свисает из расслабленных пальцев. В свете мелькающих рекламных роликов её лицо казалось совсем молодым, почти беззащитным. Как у девочки, а не у женщины, которая столько лет заботилась о чужом ребёнке.
Я подошла к телевизору и нажала кнопку сбоку. Экран погас, и в дом тут же вернулась тишина.
Поднявшись на второй этаж, я взяла из спальни шерстяной плед, который Мия вязала прошлой зимой, путая петли и пересчитывая ряды по десять раз. Вернулась, аккуратно, стараясь не разбудить, укрыла её, потом осторожно опустила её плечи на подушку. Она что-то неразборчиво пробормотала во сне, после чего повернулась на бок и затихла.
В своей комнате я быстро переоделась. Прощай, юбка и водолазка. Здравствуй, растянутый свитер, доставшийся от Мии, и мягкие домашние штаны, в которых можно свернуться клубочком и никуда не спешить.
Спустилась обратно на кухню, села за стол и потянула к себе тарелку.
Плёнка отклеилась с тихим чвак, и в нос ударил густой и тёплый запах. Травы, перец, что-то дымное, карамельная корочка жареного мяса. Я смотрела на тарелку и не верила своим глазам.
Говяжий стейк Рибай. Идеальной формы, с аппетитными полосками гриля, украшенный веточкой розмарина. Рядом — запечённые овощи, политые бальзамическим уксусом.
Я осторожно надавила вилкой на край. Мясо поддалось, но упруго. Без крови, но с прозрачным соком. Медиум. Идеально.
Аппетит накатил волной, смывая все остатки самоконтроля.
Правая рука легла на нож, левая на вилку. Тонкий, ровный срез. Я положила нож, наколола кусочек на зубцы и отправила в рот.
— Умммм… — выдохнула я, жуя. — Блаженство…
Голос прозвучал глухо и как-то по-детски, с набитым ртом. Если бы Мия сейчас проснулась, она бы точно надо мной посмеялась. Но Мия спала, и я могла позволить себе эту маленькую слабость.
Сегодняшний день был странным. Очень странным. Необычным.
Таким, который обязательно нужно записать в дневник. Но не сейчас.
Я подцепила вилкой ещё один кусочек.
— Приятного мне аппетита, — шепнула я в пустоту кухни.
И улыбнулась.