Жизнь закулисье
ГЛАВА 3
«ЖИЗНЬ ЗАКУЛИСЬЕ»
– Я дома!
Стоило мне переступить порог, как в нос тут же ударил резкий, тёплый запах свежежареного мяса. Он был настолько насыщенным и густым, что на секунду заглушил все остальные мысли – школьную суету. Остался только этот запах. Уютный и домашний.
Я закрыла дверь, и щелчок замка прозвучал как финальная точка в сегодняшнем дне. Разувшись в прихожей, я поставила туфли на полку, поправила их носками друг к другу и прошла по коридору. Стены здесь были выкрашены в тёплый бежевый – когда-то тетя сама выбирала цвет, говорила, что он успокаивает. И ведь не ошиблась.
Свернув направо, я зашла на кухню.
– О, с возвращением, Аяно!
Передо мной стояла женщина с тёмно-жёлтыми глазами – того самого оттенка, который бывает у осенних листьев, когда солнце светит сквозь них на просвет. На ней было короткое домашнее платье небесно-голубого цвета и розовый фартук с вышитым котёнком в углу. Фартук был слегка испачкан соусом – тёмное пятно расплылось на груди, но тетя, казалось, даже не замечала этого.
В руках она держала поднос, накрытый фольгой. Именно оттуда исходил весь этот соблазнительный аромат – смесь чеснока, тимьяна и ещё чего-то сладковатого, что заставляло желудок урчать даже после такого тяжёлого дня.
– Садись, – сказала она, подходя к столу и аккуратно опуская поднос на деревянную поверхность. – Ужин уже готов, просто ему нужно немного остыть.
Она начала снимать фольгу – медленно, почти торжественно, как фокусник, раскрывающий секрет своего трюка. Пар хлынул наружу густыми клубами, увлекая за собой новую волну запахов. Мясо блестело под кухонным светом, покрытое золотистой корочкой, рис был рассыпчатым и белым, а рядом – мисо-суп, зелёный чай и маленькая тарелочка с соленьями.
Я кивнула, но вместо того, чтобы сесть, прошла мимо – к лестнице на второй этаж. Ноги сами несли туда, где можно было побыть одной, скинуть с себя всё, что накопилось за день.
Поднявшись в свою комнату, я закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной на секунду. Вдох. Выдох.
Первым делом я сняла школьную форму. Пиджак полетел на кровать, юбка – следом. Обернувшись к зеркалу на шкафу-купе, я уставилась на собственное отражение. На меня смотрела бледная девушка с тёмными кругами под глазами и взглядом, который казался пустым даже мне самой. Волосы растрепались, воротник рубашки съехал набок.
Я выглядела так, будто только что вышла из боя. И, наверное, так оно и было.
Не отводя глаз, я раздвинула левую дверцу шкафа, достала повседневную одежду – мягкий серый свитер и чёрные домашние штаны – и повесила форму на вешалку. Пиджак, юбка, рубашка – всё аккуратно, ровно, как учила мама.
– Что же… день выдался… не самым удачным, – тихо произнесла я, коснувшись зеркала ладонью. Стекло было прохладным, гладким. – Думаю, стоит записать это.
Подойдя к тумбе у кровати, я достала записную книжку и ручку. Обложка была потёртой, страницы пожелтели по краям – я вела этот дневник уже три года. Не каждый день, только когда было что сказать.
Я открыла на чистой странице и начала писать. Коротко, без лишних подробностей. «Новый ученик. Миято Хиракура. Скрывает болезнь. Странный».
Достаточно.
Закончив, я убрала блокнот обратно в ящик и спустилась вниз.
– Аяно, давай быстрее, а то остынет, – донёсся с кухни знакомый голос, чуть нетерпеливый.
– Да-да.
Я села за стол напротив тети. Белая скатерть, расставленные тарелки, чашки с чаем – всё было приготовлено так, будто она ждала не просто меня, а целую делегацию. Тетя всегда перебарщивала с заботой, но я давно привыкла.
Сложив руки в молитвенном жесте, я склонила голову.
– Приятного аппетита.
Я наложила себе немного мяса и риса, взяла палочки. Мясо оказалось сочным, мягким, с хрустящей корочкой – наверное, она запекала его в духовке, как любила. Рис был плотным, хорошо приготовленным, каждое зёрнышко отдельно от другого. Запивая всё это зелёным чаем – чуть горьковатым, с лёгким дымным оттенком, – я почувствовала, как напряжение дня понемногу отступает, растворяется в тепле, идущем от еды и от присутствия рядом живого человека.
– Ну, как тебе? – спросила тетя, наблюдая за мной с лёгкой тревогой. Её голова была чуть наклонена, тёмно-жёлтые глаза внимательно следили за каждым моим движением.
– Очень вкусно, тётя Мия.
– Я же говорила, называй меня просто Мия, – она слегка нахмурилась, и морщинка пролегла между бровей, но почти сразу же нахмуренность сменилась улыбкой. – Мы же семья, а не просто родственники.
Взяв себе небольшой кусочек, она тоже начала есть, но я чувствовала на себе её взгляд. Она ждала, когда я начну рассказывать. Мия всегда ждала.
Мия Хошино – моя тётя по маминой линии. Добрая, заботливая… и, пожалуй, слишком переживающая за других. Она помогала нашей семье всегда. Даже после того дня, когда мир рухнул и собрать его осколки было уже невозможно, она просто пришла и сказала: «Я здесь».
Я живу у неё с средней школы. Именно поэтому решила поступать в старшую школу «Хигаши» – это было ближе всего к её дому, да и сама Мия настаивала. «Здесь хорошие учителя, Аяно. И до дома недалеко. А главное – я буду спокойна». Я не возражала.
Как ни странно, тётя так и не вышла замуж. Я знала, что она пыталась – несколько раз. Но каждый раз что-то шло не так. То характер не сходился, то взгляды на жизнь, то мужчина оказывался не тем, за кого себя выдавал. А однажды она пришла домой с заплаканными глазами и сказала, что ей отказали, толком не объяснив причин.
С тех пор она больше не пыталась.
– Ну так что, как в школе? – Мия указала на меня палочками, подпирая голову левой рукой. Её поза была расслабленной, но в глазах я видела искренний интерес.
– К нам перевели новенького из другой школы, – ответила я сухо, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично.
– Ого! – глаза Мии расширились. – И какой он? Милый? Красивый?
– Скорее странный.
Мия замолчала на секунду. Её брови взлетели вверх, губы приоткрылись, а затем она внезапно громко рассмеялась, запрокинув голову.
– И это ты говоришь? – сквозь смех произнесла она, вытирая набежавшие слёзы. – Сама строишь из себя загадку, а тут такое!
Она смеялась так сильно, что фартук съехал набок, а волосы растрепались. Я смотрела на неё и не могла понять, что именно её так рассмешило. Но что-то в этом смехе было заразительным.
– Ой, прости, – вытирая слёзы тыльной стороной ладони, она поправила чёлку и посмотрела на меня с лёгким румянцем на щеках. – И почему же он странный?
– Не знаю… – я задумалась, подбирая слова. – Кажется, будто он пытается казаться сильнее, чем есть на самом деле. Как будто надевает маску.
Я вспомнила его лицо сегодня. Как он сидел на остановке, смотря в пустоту с неким отчаянием. Как его голос дрогнул, когда он сказал: «Лучше не привязывайся ко мне». В нём было что-то… надломленное.
Выслушав меня, Мия лишь мягко улыбнулась и покачала головой. Свет кухонной лампы падал на её лицо, делая тени глубже, а улыбку – теплее.
– Он не странный, – сказала она тихо. – Это ты его просто не понимаешь.
– Не понимаю? – я замерла, подняв взгляд. – В смысле?
– В прямом, – Мия положила палочки на стол и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди. – Все парни хотят казаться сильными. Кто-то – чтобы привлечь внимание. Кто-то – чтобы доказать своё превосходство. Но иногда… – она сделала паузу, и в её глазах мелькнула тень чего-то, что я не смогла прочитать. – Иногда они делают это, чтобы окружающие не беспокоились о них.
– Не беспокоились?.. – я повторила слова, пробуя их на вкус.
– Представь, что ты знаешь: ты скоро уйдёшь, – Мия говорила медленно, взвешивая каждое слово. – И каждый день видишь лица тех, кто тебя любит. Их тревогу. Их страх. Их попытки улыбаться, когда хочется плакать. И ты думаешь: если они увидят, что я боюсь – им станет ещё тяжелее. Поэтому ты надеваешь улыбку. Играешь роль. Даже если внутри всё сжимается от страха.
Она замолчала и посмотрела куда-то в сторону, на фотографию, висевшую на стене. Там были мы с родителями – на моём выпускном из начальной школы.
Я молча обдумала её слова. Они отозвались во мне чем-то глухим и болезненным.
– Понятно, – наконец сказала я, чувствуя, как голос стал тише. – Спасибо, Мия.
– Агась, – она улыбнулась, но в её улыбке уже не было прежней беззаботности.
Мы больше ничего не обсуждали. Просто доели ужин в тишине, которая не была тяжёлой. Это была тишина двух людей, которые понимают друг друга без слов.
.
.
.
– Спасибо за еду.
– Ага.
Я встала, убрала свою тарелку в раковину и направилась в свою комнату.
Поднявшись по лестнице, я села на край кровати. Матрас мягко прогнулся под моим весом. Я включила ночник – маленькую лампу в форме полумесяца, которую купила на распродаже в прошлом году, – и взяла телефон с комода. Серебристый корпус был прохладным на ощупь.
Я ввела короткий пароль из цифр и открыла браузер. Пальцы замерли над клавиатурой.
Я хотела узнать. Понять. В интернете наверняка есть всё о сердечно-сосудистых заболеваниях. Симптомы, прогнозы, сроки. Я могла бы прочитать, выяснить, что он чувствует, чего боится.
Но стоило мне начать набирать текст, пальцы застыли.
– Зачем… – прошептала я в пустоту комнаты.
Зачем я это делаю?
Мне ведь это не интересно. Не должно быть интересно. Он всего лишь одноклассник. Странный, замкнутый, который наговорил мне колкостей, а потом ушел с таким лицом, будто я ударила его.
Так зачем?
– Почему?
Я уставилась на экран, на мигающий курсор в строке поиска. Мои пальцы не двигались. Я не могла заставить себя нажать ни одной буквы.
И вправду. Чего я хочу добиться? Ну, узнаю что-нибудь. Что это мне даст? Жалость? Понимание? Оправдание его словам?
Я вспомнила его лицо. Зеленые глаза, которые смотрели на меня с высоты роста – и в них была не только усталость, но что-то ещё. Что-то, что я не смогла разгадать.
Зачем я вообще думаю о нём? Почему не могу выбросить его из головы?
Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и глухо стукнулся об пол.
Я потянулась за ним, и мой взгляд упал на стол.
Там, прислонённая к стене, стояла старая фотография в белой рамке. Я подошла ближе, взяла её в руки. Стекло было прохладным и гладким. Я провела по нему пальцами, стирая невидимую пыль.
Фотография. Мой первый день в младшей школе.
Я стою в центре, в новенькой форме, которая кажется мне огромной. В руках я держала маленький букет цветов, который мама заставила меня взять, хотя я сопротивлялась. Лицо на фото хмурое и надутое. Я не хотела фотографироваться, хотела поскорее убежать в класс, где меня ждали новые друзья и новая жизнь.
По бокам от меня стояли родители. Мама улыбается, приобняв меня за плечи, её волосы развеваются на ветру. Папа стоит чуть позади, его рука лежит на мамином плече, и он смотрит не в камеру, а на нас. На его лице виднелась гордость и любовь, такие огромные, что они не помещаются в рамку.
– Мам, пап… – прошептала я.
Пальцы дрожали. Сердце заколотилось как бешеное, толкаясь в рёбра, будто хотело вырваться наружу. Слёзы навернулись на глаза – горячие, колючие – и потекли по щекам, капая на стекло.
Я прижала фотографию к груди. Рамка была холодной, но внутри, там, где было изображение, – там было тепло. Воспоминание о том дне. О том, какими мы были. До того, как всё рухнуло.
– Как же я скучаю… – выдохнула я, и голос сорвался.
Слёзы текли всё сильнее, и я уже не пыталась их остановить. Я стояла посреди комнаты, прижимая к груди фотографию, и позволяла себе плакать. Позволяла себе чувствовать всё, что копилось внутри так долго.
Внизу хлопнула дверца шкафа. Мия гремела посудой.
Я быстро вытерла лицо тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и аккуратно поставила фотографию обратно на стол. Несколько секунд смотрела на лица родителей, а потом развернулась и выключила ночник.
Тьма окутала комнату, и в этой тьме я наконец позволила себе уснуть.
.
.
.
«От лица Миято»
– Пап, я дома.
Я закрыл за собой дверь, и дом встретил меня тишиной. Не той, которая бывает, когда никого нет. Скорее более простой.
Я разулся, поставил кроссовки в угол и прошёл чуть дальше в зал.
Там, как всегда в это время, находился отец.
Он лежал на диване, закинув ногу на ногу, и рассеянно смотрел телевизор. Изображение мелькало на экране – какая-то новостная программа, ведущий что-то говорил, бежали белые строки внизу экрана. Но отец, казалось, не видел и не слышал ничего. Его взгляд был пустым, устремлённым куда-то сквозь мебель, сквозь стены, сквозь сам телевизор.
Высокий мужчина с длинными чёрными волосами, собранными в низкий хвост. Холодные синие глаза.
– О, ты уже пришёл, Миято! – он повернул голову, и его лицо ожило. Взгляд сфокусировался на мне, пробежался с ног до головы, цепляясь за каждую деталь. – Ну что, как школа?
Я замер на месте. Что-то в его голосе заставило меня замереть.
– Неважно выглядишь… – добавил он спустя секунду, и в его голосе прорезалась тревога. – Всё в порядке?
Я вздрогнул.
Он заметил.
– Я… да, – поспешно ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мне немного поплохело в школе, но сейчас всё хорошо! Правда.
Отец нахмурился. Глубокая складка пролегла между его бровей, и я увидел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край дивана.
– А, вот оно что… – он тяжело вздохнул. – Береги себя. Я не хочу… – он запнулся, и я увидел, как дрогнула его нижняя губа. – Не хочу потерять и тебя тоже.
– Ага… – только и смог выдохнуть я.
Я опустил голову, чувствуя, как к горлу подступает ком. Сделал глубокий вдох. Выдох. Ещё один. И, не поднимая глаз, направился в свою комнату.
Наш дом был одноэтажным, так что путь занял всего несколько секунд. Я закрыл за собой дверь, прислонился к ней лбом и стоял так, пока дыхание не выровнялось.
Потом начал переодеваться. Пиджак полетел на спинку стула, рубашка – туда же. Домашняя одежда – мягкие штаны и растянутая футболка легла на тело, как вторая кожа.
Я сел на край кровати и уставился в пол.
Телефон сам оказался в руках. Я даже не заметил, как достал его из кармана. Пальцы сами разблокировали экран, открыли браузер. Я листал новости, какие-то статьи, видео – что угодно, лишь бы отвлечься. Глаза скользили по строчкам, но мозг не воспринимал ни слова.
Это не помогало.
Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, в висках. Будто я всё ещё бежал тот чёртов спринт. Будто моё тело забыло, что гонка закончилась.
Перед глазами снова и снова всплывало лицо Аяно.
Та фраза.
«Лучше не привязывайся ко мне».
Я сказал это слишком резко. Даже для себя. Слова вылетели прежде, чем я успел их остановить, и теперь они висели между нами, как заноза, которую невозможно вытащить.
В тот момент мне показалось, что она посмотрела на меня… печально. Не обиженно. Не зло. Именно печально. Как смотрят на человека, который причиняет себе боль, но не позволяет помочь.
И от этого стало только хуже.
Мы оба наговорили друг другу лишнего. Я – потому что испугался. Она – потому что… Я не знаю…
К тому же Аяно была первой, с кем я познакомился в этой школе. И единственной, кто видел меня таким – без маски, без брони, без вечной улыбки, за которой я прячусь. Кто знает мой секрет. Кто смотрел на меня, без жалости.
Я не хочу, чтобы мы просто перестали общаться.
И я точно не хочу, чтобы об этом узнали другие.
– Прости, Аяно… – прошептал я в пустоту комнаты.
– Миято!
– А?! – я резко вскочил, чуть не уронив телефон. – Чего тебе, отец?
– Ты ужинать собираешься или как? – его голос звучал из кухни, чуть приглушённый расстоянием, но всё такой же тёплый.
– Ужинать?.. – я посмотрел на часы. Уже почти восемь.
– Да. Я приготовил кари. Пошли, а то остынет.
– А… ага. Сейчас.
Я сунул телефон в карман и вышел из комнаты.
Мы вместе направились на кухню. Едва переступив порог, я снова почувствовал этот тёплый, насыщенный запах специй – куркумы, кумина, кориандра. Он всегда успокаивал меня, напоминал о детстве, когда мама готовила кари по субботам, и мы всей семьёй сидели за этим столом.
Мы сели друг напротив друга. На столе стояли две тарелки с дымящимся рисом, политым густым золотистым соусом, в котором утопали кусочки курицы и овощей. Рядом – пиалы с мисо-супом и зелёным чаем.
Мы сложили руки и одновременно произнесли:
– Приятного аппетита.
Мы ели молча. Тишина не была тяжёлой – она была привычной. Но в ней чувствовалось что-то ещё. Какая-то невысказанность, которая висела в воздухе, как запах грозы перед бурей.
Я почти не чувствовал вкуса. Жевал механически, прислушиваясь к собственному дыханию и редкому звону посуды. Рис казался пресным, курица – безвкусной. Я просто двигал челюстями, потому что так надо.
.
.
.
– Спасибо за еду.
Я собрался встать, но…
– Миято, присядь.
Я замер, не донеся стул до места. Медленно сел обратно.
– Что такое, отец?
Он не ответил сразу. Сидел, уставившись в свою пустую тарелку, сжимая кулаки на коленях. Я видел, как его руки побелели. Как дрогнула его челюсть. Как он прикусил губу, подбирая слова.
– Я хотел поговорить.
– Поговорить? – я насторожился. – О чём?
Его лицо потемнело. Складки у рта стали глубже, глаза потускнели. В этом взгляде было столько боли, что у меня перехватило дыхание.
– Это… насчёт тебя.
– М-меня? – мой голос прозвучал выше, чем хотелось.
– Да.
Я напрягся. Наклонился вперёд, скрестив руки на столе, чтобы не видно было, как они дрожат. Отец же откинулся на спинку стула, сложив ладони на коленях, и посмотрел куда-то в сторону на пустую стену, на которую вешали мамины фотографии, но так и не повесили.
– Во время последнего обследования… – начал он глухо, и в его голосе не было ничего от того уверенного, сильного человека, которого я знал. – Врач сказал, что твоё сердце нестабильно. И… – он замолчал, и пауза затянулась так долго, что я перестал дышать. – Что ты вряд ли доживёшь до выпускного.
– Чего…?
Моё тело дрогнуло. Словно кто-то выдернул стул из-под меня. Пальцы онемели, в горле встал ком, такой плотный, что я не мог проглотить.
Я опустил голову, глядя на свои руки. Пальцы – длинные, бледные – лежали на столе неподвижно. Я старался дышать как можно глубже, чтобы не потерять контроль, но воздух входил с трудом, каждый вдох давался с болью.
– И… сколько мне осталось? – спросил я, подняв взгляд.
Отец не смотрел на меня. Его глаза были устремлены в пол, плечи поникли.
– Примерно… два года, не больше.
Два года.
Вот оно как.
Странно… но я не почувствовал страха. Не той липкой, ледяной паники, которая накрывает, когда понимаешь, что падаешь с высоты. Нет.
Скорее – тихую, пустую ясность. Как в тот раз, когда я упал на беговой дорожке и смотрел в небо, понимая, что больше никогда не смогу бегать так же быстро. Как тогда, когда впервые услышал диагноз и понял, что моя жизнь – это не бесконечная дорога, а короткая тропинка, обрывающаяся где-то за поворотом.
Я посмотрел на отца. Он сидел, сгорбившись, и в его позе было столько отчаяния, что у меня защемило сердце. Не от болезни – от боли за него.
Я улыбнулся.
– Значит, у нас есть целых два года. Это ведь хорошо.
– М-Миято?.. – он поднял голову, и я увидел его глаза – красные, полные непонимания.
– Ты чего, пап? – я улыбнулся шире, чувствуя, как мышцы лица напрягаются, удерживая эту улыбку. – У нас есть два года. Так давай проживём их так, чтобы ни о чём не жалеть.
Улыбка была наивной. Детской. Фальшивой.
Я знал, что в этом нет ничего хорошего. Два года – это не целая жизнь. Это даже не половина того, что должно было быть. Но мне было больно видеть отца таким. Сломленным. Пустым. Я не хотел, чтобы он смотрел на меня как на приговор.
Я обязательно заставлю его снова улыбаться. Так же, как он улыбался в детстве. Когда мама была рядом. Когда мы были целы.
По щеке отца скатилась слеза.
Он быстро вытер её тыльной стороной ладони, но слёзы не прекращались – они текли и текли, и он не мог их остановить.
– П-прости старика… – пробормотал он, и голос его дрожал. – Что-то я…
– Пап.
Я подошёл ближе и крепко обнял его за шею. Его плечи были широкими, но сейчас они казались такими хрупкими.
– Хватит, – сказал я тихо, почти шёпотом. – Ты слишком долго всё сдерживал. Хотя бы раз можно расслабиться. Хотя бы раз можно не быть сильным.
Я чувствовал, как его тело дрожит. Как слёзы падают на мою футболку.
– Разве не ты говорил: «Силен не тот, кто может победить медведя. Силен тот, кто может вытерпеть любые невзгоды, продолжая широко улыбаться»?
Он вздрогнул.
– Ты сильный, пап. Правда. Но даже самому сильному человеку нужна передышка после боя.
– Прости, Миято… – его голос был едва слышен.
– Не нужно извиняться, – я положил подбородок ему на плечо и закрыл глаза. – Просто… расслабься. Просто побудь здесь.
– Чёрт… – он всхлипнул. – Чёрт, чёрт, чёрт…
Его плечи задрожали, пальцы судорожно вцепились в край стола, но он не отстранился. Он позволил себе плакать. Позволил себе быть слабым.
«Силен не тот, кто может победить медведя…»
Это были не слова отца.
Их первой сказала мама, когда мне было два года.
Я не рассказывал об этом родителям, но у меня гипертимезия – редкий синдром, при котором человек помнит события раннего детства. Я узнал об этом несколько лет назад, во время обследования у психолога. Врачи сказали, что это не опасно, и больше к этому не возвращались.
И сейчас я отчётливо помнил тот день.
Помнил, как сидел на коленях у мамы. Как она держала меня маленькими, тёплыми руками. Как смотрела в глаза и говорила эти слова, покачиваясь в кресле-качалке. Помнил запах её духов – жасмин и ваниль. Помнил, как за окном шёл снег, и снежинки бились в стекло.
Родителей. Их улыбки. Тепло.
Кто бы мог подумать, что всё так изменится.
Мы действительно бессильны перед судьбой, уготованной нам.
Но это не значит, что мы должны сдаваться.
Я чувствовал, как слёзы отца постепенно утихают. Его дыхание выровнялось, плечи перестали дрожать. Он всё ещё сидел, обхватив меня руками, но в его хватке уже не было отчаяния. Была благодарность.
– Спасибо, Миято, – прошептал он.
– Не за что, пап.
Мы отстранились. Отец вытер лицо ладонями, шмыгнул носом. Его глаза были красными, опухшими, но в них снова появился свет.
– Ну что, – он попытался улыбнуться, и у него почти получилось. – Давай-ка я уберу со стола. А ты иди отдыхай. Завтра новый день.
– Ага, – кивнул я.
Я направился в свою комнату, но на пороге остановился.
– Пап.
– Да?
– Мы справимся, – сказал я, не оборачиваясь. – Я обещаю.
Я услышал, как он выдохнул.
– Конечно, справимся.
Я закрыл дверь и прислонился к ней спиной.
Нам остаётся лишь ждать.
И жить так, чтобы не жалеть ни о чём.