Глава 9.0
9
Когда раны окончательно затянулись, я побывал на встрече с послом.
Мне сказали, что в ничего особенного в этой встрече нет — этого млеколицего никогда не подпустили бы к настоящему Лисимаху, но он продолжал настаивать на этом, и в конечном счете удовлетворение его желания могло обеспечить Городу возможность получать продовольствие от его народа в кредит. Для меня это могло стать еще одним практическим занятием, а проведя встречу на балконе на глазах у толпы, можно было поднять политические очки, ведь люди будут знать, кто именно добыл им завтрашний обед.
Мне эта затея не нравилась. Единственным аспектом характера Лисимаха, с которым у меня тогда были трудности, было его высокомерие. Оно было результатом жизни в Нижнем Городе, где, как и в любой стае мелких хищников, каждый знал свое место. Для члена Темы его место в цепочке — самое ценное, потому что оно дает ему уверенность в том, что у него всегда будет крыша над головой и кусок хлеба на столе, что позволяет жить без лишних треволнений. Он всегда знает, кому может накостылять без последствий, и кто, в свою очередь, может накостылять ему. Только представители высшего слоя, главари каждой Темы, могут похвастаться полной свободой мысли и действий, и то они теоретически подчиняются закону, императору и всему такому — это все очень номинально, но, пожалуй, разница тут примерно как между жизнью с небом над головой и без него. Итак, чтобы достичь уровня, на котором член Темы может позволить себе быть высокомерным, он должен прожить жизнь, полную испытаний и ярких впечатлений, в основном связанных с получением тумаков и раздачей их другим. Воображение у меня, конечно, богатое, но я был далеко не уверен, что у меня получится все это «экстраполировать».
На мое беспокойство мне ответили только чтобы я перестал изображать из себя непонятно что и занялся делом.
Они нарядили меня в одеяние сенатора и быстрым шагом провели по коридору длиной где-то в миллион миль прямо в Ракушечную залу (ее так называют потому что ее стены целиком выложены перламутром; она считается одним из чудес Города и выглядит совершенно безвкусно). Перед тем как войти, я ускорил шаг, чтобы все видели, как я опережаю троицу моих похитителей.
Посол был человеком высоким, широкоплечим и довольно тучным, но при этом умудрялся выглядеть элегантно — его тело торчало во все стороны, но не содрогалось при движении. Голова его была лысая и блестящая, кожа очень темная для млеколицего, нос маленький и курносый, а глаза цвета безоблачного зимнего неба. Одеждой ему служили простая, но искусно сшитая белая льняная туника, жилет и чулки желтого шелка и изысканные туфли, расшитые бисером. Он и его спутники кратко рассказали мне о своем народе. Они жили довольно далеко — в шести неделях пути по открытому морю, которое они пересекали на своих прекрасных длинных кораблях с низкой осадкой и сбитыми внахлест корпусами. Эти суда могли двигаться с невероятной скоростью и выдерживать такие бури, которые бы отправили на дно любой корабль нашего флота. Страна их представляла собой довольно крупный остров, судя по описаниям — настоящий земной рай. Период, в течение которого аборигены могли заниматься сельским хозяйством, там был до смешного долгий, северная часть острова была равнинной и обладала умеренным климатом, в то время как для южной были характерны теплый климат и муссоны. Зерно, выращивавшееся рабами на больших плантациях, было там дешевле некуда. Мы же, в свою очередь, могли предложить им нашу декадентскую роскошь — изукрашенную мебель, качественные керамические сосуды, столовые приборы и литературу — о наших книгах они узнали лишь недавно и им показалось интересным ознакомиться с ними.
— Ну конечно, — ответил я, — но все, что мы вам пошлем, вы перепишете, и тогда мы будем вам уже не нужны. Так дела не делаются.
Думаю, переводчик смягчил тон моих слов, но я явственно увидел, как лицо посла помрачнело. И все же, Лисимах сказал бы именно это. Краем глаза я заметил, как Фаустин бросил на меня напряженный взгляд, но проигнорировал его.
Переводчик вновь повернулся ко мне.
— Но почему нет? — сказал он, — Когда мы покупаем что-то, мы приобретаем и право использовать его по своему усмотрению.
— Нет, не приобретаете. — ответил я. — Вы покупаете один экземпляр, вот и все. Знаю, вы преодолели долгий путь, чтобы добраться сюда, и мне жаль вас разочаровывать, но что поделать. Наш товар — лучший в мире, вот почему вы за ним так охотитесь. Покупатели на него найдутся всегда, и мало кто из них попытается нас обжулить, как вы. Было приятно с вами познакомиться, надеюсь, вы насладитесь дальнейшим пребыванием в нашем прекрасном городе.
С этим ответом переводчику пришлось помучаться. Пока он потел, я старался не обращать внимания на Артавасда, корчившего мне рожи где-то на краю моего периферийного зрения. Остальных двоих я не видел, но, думаю, они были заняты чем-то подобным. Посол призадумался. Я ждал, изображая на лице скуку.
— Уверен, мы сможем прийти к какому-то соглашению. — сказал переводчик.
— Ага, — ответил я, — вот это дело. Вот что мы предлагаем. Вы можете покупать что угодно, но вы должны понимать, что при этом вы платите за право на копирование. А это будет дорого стоить.
Я сделал паузу. Говорить слишком много не было смысла — тогда переводчик забыл бы половину из того, что я сказал.
— Знаю, вы сейчас думаете: «Да пошел он к черту, как будто мы не найдем робурский товар в другом месте». Да, вы действительно можете так поступить, и поэтому я буду предельно щедр. Вы заплатите вдвое против цены на нашем рынке, и это все еще обойдется вам дешевле, чем покупать у элийцев. Пшеница и овес у вас почти ничего не стоят, так что мы вас не разорим. Иначе можете забыть о наших товарах. Все зависит от вас.
Посол скорчил кислую мину, а затем протянул мне руку. Я ухмыльнулся и пожал ее.
— Сколько он хочет? — спросил я переводчика.
— Сколько вы можете поставить? — ответил тот, даже не переводя моих слов.
Конечно, у меня были неприятности после этой выходки. О чем я только думал, я что, сошел с ума, понимаю ли я что чуть было не раскрылся и так далее и тому подобное. Только этого мне и не хватало — я и так весь трясся и изнывал после получаса сплошной нервотрепки. Это было как пересекать огромное озеро, покрытое льдом, зная, что он слишком тонкий и не выдержит моего веса — успех обеспечен только если двигаться быстро и не останавливаться.
— В конце концов, это ведь сработало, не так ли?
Ну да, — сказали они, — но это к делу не относится. Еще как относится, парировал я. И тут я понял, что все еще нахожусь в роли, а они больше не орут на меня, а слушают. Это было жутковато.
— Послушайте, — сказал я, возвращаясь к голосу презренного маленького Ноткера из Нижнего Города, — Это то, как бы он поступил. Я чувствовал это нутром. Если бы я вел себя вежливо и любезно, это бы выглядело неправильно. И получили бы мы только половину от того, что могли бы.
— Это должна была быть тренировка. — сказал Никифор. Из всех троих он был наименее зол на меня. — В этом был весь смысл. Посол не знал тебя, и тебе не нужно было вживаться в роль.
— Это так не работает. — ответил я. — Все или ничего. Либо я — это целиком он, либо я — это целиком я. Иначе весь образ развалится на кусочки.
— Мы никогда не допускали послов к Лисимаху до заключения сделки, — заметил Фаустин, — но этот настоял на своем.
— Что только подкрепляет мою правоту. — сказал я.
— Ладно, сделанного не воротишь. — сказал Никифор. В этой стае он был вожаком, но в этой роли ему явно было неуютно. — Ну что ж, ты оказался прав. Но ты поступил не так, как тебе было велено.
— Хорошо, — сказал я, — но тогда попрошу уточнить одну вещь. Что важнее: идеально изображать Лисимаха или делать все в соответствии с вашими указаниями?
— Да он думает, что разбирается в этом лучше нас, — проворчал Артавасд.
— В том, что касается моей работы, пожалуй, да, — парировал я.
— Это было умно, кстати. — вмешался Фаустин. — Никогда не думал об этом в таком ключе. В смысле, о копировании наших книг. Тут ты был прав. — это он сказал, обращаясь ко мне, а не к остальным двоим.
— Тут разница как между покупкой билета на представление и покупкой самой пьесы, — сказал я.
— Ну ладно, — сказал Артавасд, — он умница. В том, что касается той крохотной, специализированной ниши, где у него есть и знания, и опыт, он не дурак. Но мы не можем позволять ему делать политические решения.
— Это уже на вашей совести. — сказал я. — Вы мне говорите, что делать. Но делать мне это придется по-своему. Так, как это сделал бы он. И было бы неплохо, если бы вы время от времени и со мной говорили, а не только между собой, будто я мебель какая.
— Наша вина в том, что мы попытались бежать до того, как встали на ноги. — промолвил Никифор. — Да, все обернулось не так уж плохо и мы вышли сухими из воды. Но Арта прав, — сказал он, поворачиваясь ко мне, — этим городом правишь не ты. Ясно?
— Он им тоже не правил, так что тут проблем быть не должно, — ответил я.
— Я начинаю думать, что мы зря ввязались во все это. — сказал Артавасд. — Но я все же доверюсь тебе. — продолжил он, теперь обращаясь ко мне. — Ты очень на него похож. Должен тебе признаться, я терпеть его не мог.
— Не могу сказать, чтобы мне самому он сильно нравится. — ответил я.
Прав ли я, делая себя главным героем этого повествования?
Как я указал раньше, у меня лучше получается писать роли под других людей (думаю, теперь вы с этим согласитесь). Кроме того, есть негласное правило, согласно которому протагонист должен быть героем — это настолько распространено, что мы используем оба слова как синонимы. Ну хорошо. Я являюсь протагонистом этой истории, потому что я являюсь протагонистом своей жизни. Но слово «герой» подразумевает некие героические характеристики — великие деяния, храбрость, хитроумие, или и то, и другое. Я пересказываю вам в основном те части, в которых я выступил неплохо, или мне кажется, что я выступил неплохо, хотя последующие события и не опровергают это мое мнение; это делает меня героем. На данной стадии моего рассказа, по крайней мере.
Но — я заглянул в начало своей рукописи, что для меня довольно нехарактерно (я редко перечитываю то, что написал, обычно на это нет времени), и она открывается словом «история». Оно подразумевает приверженность истине, какой бы она ни была. Ну и что. Ну и что с того? Я записываю все так, как оно было на самом деле, ничего не добавляя и не вычеркивая.
Но проблема тут гораздо глубже, чем кажется, иначе я мог бы играть Секимера так же хорошо, как это делает Ото, на что я, очевидно, не способен. Тут все зависит от деталей, которые вкладываются в роль. Мы оба произносим одни и те же строки, но Ото — гений, а я нет, поэтому Секимер Ото — живое человеческое существо, а мой — нет. А еще Секимер Ото радикально отличается от любого другого исполнения.
Слова, факты. То, что я вкладываю в эти факты, вот что обеспечивает эфемерное различие между мной-героем, мной-злодеем, мной-комичным персонажем второго плана и мной—статистом, уносящим со сцены стулья в конце первого акта, чтобы никто не запнулся о них во время сцены поединка. И все это зависит от того, как я сам себя вижу.
Но я вижу себя исключительно как отражение во множестве кривых зеркал, как кого-то чужого, смотри выше. «Ну и что с того?» — закономерно спросите вы. Да, я глубоко заинтересован своей личностью, потому что всем окружающим на это плевать, так оно и должно быть. Но только не тогда, когда это влияет на мою позицию историка. Не знаю. Может, мне стоило написать этот труд от третьего лица и ограничиться перечислением дат и сражений.
Еще три появления на публике: два выхода на балкон и возложение венка на могилу первого Синего, погибшего во время осады. Хотя мои надсмотрщики сопротивлялись, я все же произнес несколько слов, которые запали в души членам Тем. Они аплодировали мне, топали ногами и бросали шляпы в воздух, что с их стороны было изъявлением горячей поддержки, учитывая, сколько шляпы стоили в те дни.
— Тебе не стоило этого делать, — сказал Никифор, — в этом просто не было необходимости. Он обычно не произносил речей.
— Он был болен, — ответил я, — Они беспокоились о нем, беспокоились настолько сильно, что устраивали беспорядки. Так что он произнес бы речь.
Он не нашелся, что ответить на это и переменил тему.
На следующий день, когда я упражнялся с ужасающими гирями Лисимаха, вся троица зашла в мою комнату, причем Фаустин закрыл дверь и подпер ее спинкой стула. Это мне не слишком понравилось.
— Само собой, жены у него не было. — начал Никифор.
— Ну так у меня тоже нет. — сказал я, пожимая плечами.
— Совершенно точно. — сказал Артавасд. — Вообще, он предпочитал другой тип отношений, если ты понимаешь о чем я.
— Вот с этим могут возникнуть проблемы. — сказал я.
— К счастью для тебя, он держал это в секрете, — сказал Никифор, — но он совершенно точно работал на обе стороны, так что об этом придется позаботиться.
— Объясните, что вы имеете в виду под «позаботиться об этом».
— Ходило множество слухов об его отношениях с одной актриской. — вмешался Фаустин.
В его устах это звучало так зловеще, что я не выдержал и расхохотался.
— Впервые слышу. — сказал я.
— Я думал, вашему брату это было давно известно.
— В нашей среде все слухи об этом деле широко расходятся. Очень важно знать, кто с кем спит, чтобы избежать ненужных конфликтов во время отбора актеров и постановки. Так что если бы кто-то из наших девиц и Лисимах...
— Именно так все и было. — Артавасд явно наслаждался тем, о чем собирался мне сейчас поведать. — Думаю, весь город знает об этом, кроме тебя. — он одарил меня самой мерзкой снисходительной ухмылочкой из тех, с которыми я имел несчастье находиться в одной комнате. — Кто, как говорится, узнает в последнюю очередь? Эту актрису зовут Ходда.
Он мог бы просто ударить меня ногой в пах вместо этого, но нет, ему нужно было позлорадствовать.
— Мне не слишком-то в это верится.
Это явно был его счастливый день.
— Ты думаешь, что разбираешься в людях, не так ли? — спросил он. — Думаю, твои приятели скрывали это от тебя. Никому не хочется приносить дурную весть.
Я сделал глубокий вдох. Это не имело значения. Мало что вообще имеет значение.
— Ну и какое отношение это имеет к делу? — спросил я.
Никифор бросил на меня свой особый тяжелый взгляд.
— Он был болен, а теперь поправился. — медленно сказал он. — Если эта интрижка вдруг прервется, это будет выглядеть подозрительно. Так что...
— Думаю, он ее бросил. — твердо парировал я. — Вероятно, обнаружил, что она ему изменяет. В театральных кругах это случается на каждом шагу.
Никифор покачал головой.
— Ему нужна подружка. — сказал он. — Не в последнюю очередь из-за тех, других слухов. И ты с этой Ходдой хорошо знаком.
— Я хорошо знаком со многими актрисами. Как насчет Андроники? Она на что угодно пойдет для такого.
— Ходда знает правду, — сказал Фаустин, — так что она будет очевидным выбором. Чем меньше людей в курсе, тем лучше, сам понимаешь.
Иногда я просто ненавижу логику.
— Ну и что вы придумали? — спросил я.
— Никакого особого расписания в их встречах не было. — сказал Никифор, в очередной раз демонстрируя, что его надрессировали быть стратегом во всем. — Иногда она приходила во дворец, иногда они уединялись в одном из частных домов. Но в театре — никогда.
— Если бы вы хоть раз побывали за сценой «Галереи Миниатюр», вы бы поняли, почему. Каков ваш план?
— Для начала, проще и лучше для нас заставить ее саму прийти сюда. — сказал Фаустин. — У нее довольно приметный экипаж, люди его сразу заметят. Слух быстро распространится.
— И мне не придется в действительности с ней встречаться.
— Мы считаем, что вам лучше показаться на публике вдвоем. — сказал Никифор, поджав губы. — Если кто-то все еще сомневается в том, что ты — настоящий Лисимах, то после этого они успокоятся, потому что кому, как не ей знать... — он оборвал себя. Это все его высокородная благовоспитанность. — Кроме того, именно этого мы бы не могли позволить, если бы пытались ввести в игру двойника, — наконец продолжил он, — так что это осмысленно.
— Вы действительно так думаете? Потому что я не согласен.
— Мы так решили. — сказал Артавасд.
— И нам кажется, что это к лучшему. — произнес Фаустин с легкой ноткой извинения в голосе.
«Ну и черт с ними» — подумал я. Выходя на сцену, нужно оставить личные обиды позади. Кроме того, я смутно припоминал, что это я ее бросил. Могло быть и наоборот, впрочем. Первое случалось раз шесть, а второе — еще полдюжины.