Глава 3.0
3
Для моей работы очень важно разбираться в текущей политической ситуации. Кстати об этом, я хочу выразить решительный протест против отсутствия каких-либо крох верности и терпения в душе среднего гражданина — то есть вас самих. То, что какой-нибудь министр или председатель — круглый идиот и собственную задницу найти не в состоянии, еще не является причиной выгонять его с должности и заменять каким-нибудь хмырем с невыразительной внешностью, писклявым голосом, который и вблизи-то едва слышно и полным отсутствием примечательных повадок. Когда какой-нибудь генерал гибнет на поле брани, время и силы, которые я потратил на то, чтобы изучить его образ, тоже оказываются потрачены впустую, но это я хотя бы могу понять — война и все такое. Но избавляться от приличного политика только потому что он бесполезен — это уже какое-то извращение.
Конечно, до начала осады дела с этим обстояли лучше. Тогда государственных деятелей назначали, а не избирали, и их личности можно было спокойно исследовать, зная, что потраченные усилия вернутся сторицей. Но с тех пор как временное правительство отстранило последнего императора от власти, заставило подвинуться Сенат и установило прямые выборы, моя жизнь превратилась в ад. Не думаю, что государственные мужи этого желали, скорее, им никогда не приходило в голову, что их действия могут принести значительный вред лично мне. Однако на мой взгляд, это делает ситуацию только обиднее.
Следить за новостями, сидя в каморке на пятом этаже не так-то легко, особенно играя роль чужеземца, который не разбирается в политике Города да и не особо ей интересуется. Впрочем, некоторые новости просачиваются везде, прямо как песок в ботинки во время прогулки по берегу.
Я как раз вышел на улицу, весь закутанный в одежду и в белом гриме, с целью купить буханку хлеба и немного сыра. Не то, чтобы я нуждался в еде, просто после трех дней, проведенных только в компании выдуманных мной же персонажей я ухватился за первый же предлог чтобы прогуляться и немного выдохнуть. Торговцы с рынка на площади напротив ворот порта привыкли к чужеземцам, хотя они и стараются не смотреть им в лицо, когда берут деньги. Мне это было только на руку, впрочем. В общем, какая-то толстая торговка болтала с женщиной за соседним лотком, которую я видеть не мог. Не то, чтобы я подслушивал специально, но, услышав фразу «Все это враки, конечно», я навострил уши.
— Мне так сказали. — раздался голос за моей спиной.
— Вранье, — повторила толстуха, обрызгав мой сыр слюной, — у этих проклятых оптиматов совести нет.
— Это правда, — убежденно сказала невидимая женщина, — в «Царе зверей» об этом вчера говорили, мой брат сам все слышал. Говорили, он мертв.
— Бред. — сказала толстуха.
— Но это правда. Лисимах мертв. Он был на обеде и на него свалился камень. Его расплющило, как жука.
Это меня заинтересовало. Не побоясь клише, скажу, что у меня прошел мороз по коже. Только когда действительно испытываешь такое, можно понять, насколько это точная метафора.
Позвольте мне сразу уточнить. Мне было все равно. Мне было просто плевать. Я до сих пор считаю, что этом меня не слишком касалось.
С одной стороны, конечно, смерть Лисимаха — если слух был правдив, разумеется, — лично для меня была катастрофой, потому что пародии на него составляли где-то сорок процентов моего репертуара. Ну да, можно пародировать людей и тогда, когда они уже лежат в могиле, но спрос уже совсем не тот. Кроме того, в бурлеск-представлениях мертвецу никогда не отведут главную роль. В лучшем случае, какой-нибудь эпизод. И даже если это выступление вызовет овации, ни одного лишнего трохи оно не принесет.
С другой стороны (так подумалось мне, пока я брел обратно в свою комнатушку, едва соображая, где я и что со мной), Лисимах — это не просто лицо в толпе, в смысле, не был просто лицом в толпе. Он был Человеком с большой буквы. В темнейший час в нашей истории, когда пятьсот тысяч кровожадных мелколицых окружили наши стены, регулярные войска были либо уничтожены, либо развеяны по ветру, а флот оказался в ловушке по ту сторону Океана, имея в распоряжении всего несколько сотен необученных горожан, он смог удержать Город, и все исключительно благодаря своей решимости, своей львиной отваге, и так далее, и тому подобное. Это не мое личное мнение, это общепризнанный факт. Так что, утешал я себя, для человека, который умеет хорошо изобразить Лисимаха, всегда найдется заработок, особенно теперь когда он мертв (если он в самом деле мертв), потому что он мгновенно станет символом надежды, а что еще дает людям театр, как не надежду? По правде говоря (не буду скромничать), когда я оказался в своей комнате, у меня в голове уже были сюжет и краткий план для первого и третьего актов, в которых Непобедимое Солнце посылает душу Лисимаха с Елисейских Полей обратно на землю, чтобы спасти Город в самый темный час. И там должна была быть осада (а сами как думаете?) и, наверное, с помощью своего воспаленного воображения я бы мог найти способ запихнуть туда сильную и отважную главную героиню...
Продираясь через последнюю сцену второго акта, я пытался логически осмыслить полученные новости. Что случилось в действительности? Я услышал сплетни двух торговок, и одна из них готова была поклясться, что это все — просто очередная уловка оптиматов. Вряд ли это можно было счесть весомым доказательством. Меня охватило жгучее желание выбраться на улицу и снова развесить уши, может, даже заглянуть в места, где люди обычно более информированы, чем мои текущие свидетельницы. Но потом я решил, что овчинка выделки не стоит. В конце концов, если Лисимах мертв, то он будет мертв и завтра, и, возможно, даже послезавтра. Смерть — это как собственность на землю. Она вечна. А пока у меня было работы непочатый край, да еще и какие-то личности, которых я не знал, мной живо интересовались. Так что все дело в перспективе.
Писать второй акт всегда тяжело. Пожалуй, это самая трудная часть трехактовой пьесы, если не считать первого и третьего актов. Так что я предпочитаю добавлять воды — набрасывать всяких заезженных банальностей, которые позволяют растянуть время выступления и отвлекают аудиторию. В конце концов, если очень захочется, эти сцены потом можно и переписать. В общем, эта работа не требовала особенных умственных усилий, и я мог себе позволить витать в облаках.
Итак, он был на обеде и на него упал камень. Действительно. Все уже знают, что пару дней назад выстрел из требушета угодил в дом в районе Полумесяца, а сплетники — они как устрицы, обмазывают сверкающими подробностями маленькую песчинку-факт, пока не получается жемчужина. Возникает ложное умозаключение: «Кого-то на днях расплющило камнем. Лисимах — это кто-то. Значит, расплющило Лисимаха».
Ладно, давайте теперь используем голову. Меня наняли, чтобы я выступал на той вечеринке, а у меня получается очень хорошо изображать Лисимаха. Нанял бы меня устроитель приема, если бы Лисимах был среди гостей? По крайней мере, меня бы предупредили: «Ради Бога, не пародируй Лисимаха, иначе нас всех вздернут из-за тебя». То-то и оно. Следовательно, Лисимаха не был среди гостей, следовательно, на него не падал камень, следовательно, он еще живой.
Мне казалось, что эти рассуждения вполне разумны. Да, конечно, хозяин дома мог бы подойти ко мне непосредственно перед выступлением и прошептать на ухо: «Кстати, не стоит пародировать Лисимаха, вон он, сидит в первом ряду». Такое происходит чаще, чем мне бы хотелось, и в результате весь мой план выступления можно выбрасывать в мусорку. Но сами подумайте. Ни для кого не секрет, что Лисимах у меня получается лучше, чем у кого бы то ни было еще. Вероятно, Лисимах и сам об это знает, и, насколько мне известны его характер и чувство юмора, ему вряд ли это нравится. А если уж у вас получилось зазвать к себе на обед самого самую знаменитую и влиятельную персону Города, рискнете ли вы смертельно оскорбить ее, вытащив на сцену знаменитого пародиста Лисимаха в качестве послеобеденного развлечения? Нет, конечно, нет. Значит, в сплетне не было ни слова правды и я волновался из-за ерунды. Следовало взять себя в руки и заняться работой.
Писать третий акт было все равно что выдирать гнилой зуб из десны, но у меня все-таки получилось его закончить. К тому моменту я был сыт по горло этой крохотной комнатушкой и смесью доносившихся с расположенного по соседству склада запахов кардамона и лаванды и вони сточной канавы за окном, так что я нанес грим, собрал рукопись и выбрался на улицу. Должно быть, выглядел я не менее погано, чем чувствовал себя. На протяжении десяти дней единственной моей посудиной для мытья оставался ночной горшок, а ближайшим источником воды — уличная колонка, чтобы добраться до которой, нужно было спуститься с пятого этажа по узкой винтовой лестнице. Зато на одиночество я пожаловаться не мог, хотя вряд ли мелких кровососущих насекомых можно было счесть приятной компанией. Я не самый брезгливый человек на свете, но стараюсь не доводить себя до такого состояния, когда при виде меня люди переходят на другую сторону улицы.
Итак, я написал эту проклятую пьесу, но мне еще нужно было отнести ее в театр и получить гонорар. Если разыскивающие меня люди делали это не спустя рукава, то они уже должны были знать, что я должен был писать для «Розы», так что я не мог отправиться в театр сам, а значит, мне нужно было попросить кого-нибудь доставить рукопись за меня. Как раз в такие печальные моменты и познаются настоящие друзья.
Чтобы добраться от порта до «Галереи миниатюр», мне пришлось бы идти через весь Город, а мне не очень хотелось делать это при свете дня в кое-как слепленном гриме, поскольку, в отличие от настоящих белил, на солнце он тает. Я завернулся во все тряпки, какие у меня были, что в жаркий день делало меня только приметнее — все знают, что млеколицые не любят жары. Но, выбирая между кочаном капусты на ножках под пялящим солнцем и буднично одетым млеколицым с коричневыми разводами я выбрал первое. Должно быть, это сработало, потому что люди на улице не задерживали на мне взгляд.
«Галерея миниатюр» изначально была театром для людей, которые не хотели, чтобы их видели в театре, а таких в нашем любящем зрелища городке достаточно. Вместо пьес в «Галерее» читали лекции о возвышенных материях с театрализированными вставками-миниатюрами. Хотя тамошние сценаристы и актеры одновременно подвизались и в местах попроще, посещающие «Галерею» интеллектуалы предпочитали закрывать на это глаза, благодаря чему заведение всегда было прибыльным. Мне самому довелось выступать там несколько раз. Но потом «Галерея» перешла в новые руки, оказалась низведена до состояния второсортного кабаре и по определенным причинам путь туда мне стал заказан. Собственно, с владелицей этих рук мне и нужно было поговорить.
Ее настоящее имя было Ходда, и она играла роли чистых и непорочных девиц уже пятнадцать лет. В первом акте она оказывается похищена работорговцами, чтобы в третьем в последний момент быть спасенной своим другом детства — именно то, что любит публика к северу от реки. За пределами сцены она управляет театром железной рукой и бессовестно торгуется за каждый грош. Еще она великолепно танцует, даже несмотря на негнущуюся ногу — результат неудачных деловых переговоров десятилетней давности, из-за которого в обычной жизни ей приходится ходить с палкой. Если так подумать, то она, наверное, ближе всех подходит под образ сильной и крутой главной героини, хотя и достигла своего состояния благодаря смазливому личику и умению жеманничать. А поет она, кстати, отвратительно.
— Какого черта ты так вырядился? — спросила она.
— Ради Бога, говори потише! — сказал я, оглядываясь через плечо.
— Ты опять вляпался в неприятности. — вздохнула она, закатывая глаза.
— Да.
— Сколько тебе нужно?
— Вообще-то, дело не в деньгах. — ляпнул я, не подумав. Это привлекло ее внимание.
— Что ты натворил?
— Можно мне войти, пожалуйста?
— Ты знаешь, что выглядишь как шут гороховый?
«Галерея миниатюр» когда-то служила складом, и под ее высокой крышей располагалось помещение, в котором хранили тюки с материей или какие-то еще товары. Собственно, оно и являлось галереей — поднимались туда по лестнице снаружи здания. Гримерка представляла собой маленькую комнатку с двумя-тремя столиками для нанесения грима, кучей корзин со старыми костюмами, большим старинным сундуком, запирающимся на три замка, где она хранит деньги и несколькими старенькими стульями.
— Итак? — сказала она.
— Не спрашивали ли обо мне какие-нибудь незнакомцы?
Она знает, что днем я не пью, поэтому даже не предложила мне стакан, но пока она наполняла свой, ее рука слегка подрагивала.
— Нет. А что?
— Меня ищут какие-то люди, которых я не знаю. — ответил я.
— Зачем ты мог кому-то понадобиться? — спросила она, приподняв бровь.
— Ни малейшего понятия.
— Не в твоих привычках переходить дорогу незнакомцам, — сказала она, — ты цапаешься только с приятелями и коллегами.
— Вот именно.
Она потягивала вино, глядя на меня поверх стакана. Эта манера привлекала к ней мужское внимание уже много лет. Наверное, тут как со скрипкой — нужно тренировать навык даже когда аудитории нет или она неподходящая.
— И причем тут я?
— Мне нужна услуга.
— Ну конечно, зачем бы еще ты пришел? Уж точно не для того, чтобы повидаться со мной.
Это правда. Когда-то мы были хорошими друзьями, но потом нашей дружбе пришел конец.
— Я написал пьесу для «Розы».
— Я слышала об этом. Она хороша?
— Мусор. — ответил я. — Неплохая роль для Эйнгарда, и еще есть сцена, где Андроника сражается на мечах, одетая в обтягивающую кольчугу. Так или иначе, я ее закончил, и мне нужно, чтобы кто-то отнес ее владельцу.
— И забрал гонорар.
— Именно.
Она кивнула.
— Десять процентов.
Я уставился на нее.
— Ты с ума сошла?
— Это для твоей собственной пользы, вообще-то. — сказала она тоном, от которого по стеклу пошла бы изморозь. — Я могу прийти к владельцу и передать ему рукопись, это не вопрос. Но он не отдаст мне твои деньги, если я не являюсь твоим доверенным агентом. А расценки сейчас такие, что...
— Ходда, мне нужны эти деньги. Возможно, мне придется скрываться еще некоторое время.
— Только так и никак иначе.
— Ясно. — сказал я, поднимаясь на ноги, подобрал шляпу и остался стоять.
— И?
Я снова присел.
— Ходда, — сказал я, — в прошлом я был не вполне честен с тобой.
— Тут ты прав.
— Особенно в том, ну, что касалось моего прошлого.
Есть в ней эта неприятная скептичность.
— Только не говори мне, что ты на самом деле изгнанный ольбийский принц.
— Что-то вроде того. — буркнул я, нахмурившись. — В любом случае, эти люди могут оказаться действительно очень неприятными личностями, и пока они шныряют по Городу в поисках меня, я не могу нормально работать, так что эти деньги мне очень понадобятся. Вся сумма целиком.
Ее губы вытянулись в струнку.
— Мне бы не помешала небольшая сценка на двух актеров для разогрева. — наконец промолвила она.
— Мне бы не помешало получить сто процентов моего гонорара.
— Договорились. — сказала она, улыбнувшись. — Сочини мне какую-нибудь комичную безделицу на четверть часа, и я схожу получу твои деньги.
Как я уже говорил, я не писатель.
— Условия обычные?
— Мы можем обсудить это позже. — сказала она. — И знаешь еще что? Я позволю тебе воспользоваться моим гримом совершенно бесплатно, чтобы показать, что я не в обиде.
Я провел там ровно столько времени, сколько потребовалось на то, чтобы привести мое лицо, цветом напоминавшее брюхо трески, в более-менее приличное состояние и в спешке потопал в сторону порта. Не то чтобы мне нравилась идея провести в той вонючей комнатушке еще трое суток, сочиняя каламбуры за здорово живешь, но такова цена за помощь старейших и ближайших друзей.