Глава 2.0
2
Я вышел из театра и направился вниз по Рыбацкому холму прямо в Парадиз. Любопытная особенность нашего городка — все самые отвратительные его районы обладают красивыми названиями. Старый Цветочный рынок, например, может и был когда-то местом, где можно было купить цветы, но уж точно не на моей памяти. Он сгорел во время большого пожара лет пять назад, и никто по нему не скучал. Его бывшие обитатели собрали пожитки и переехали, разделившись по Темам — все Синие поселились в районе Ступеней, а все Зеленые в Парадизе — в результате чего в городе больше не было места, где Зеленые бы жили бок о бок с Синими. Ну да невелика потеря. С тех пор, как Цветочный рынок исчез, количество разборок между Темами и связанных с этим убийств понизилось процентов на десять. Намного проще относиться к врагам терпимо, когда вы друг друга видите от силы раз в год.
Уважаемому гражданину вроде меня требуются веские причины, чтобы появиться в Парадизе — такого рода прогулки обычно не предпринимают без острой необходимости. Я прошел по нескольким переулкам, испытывая малоприятное ощущение взгляда чужих глаз, уставившихся в мой затылок, остановился у одной из двух десятков одинаковых безликих дверей, черных от копоти, обмотал руку тряпицей и постучал три раза. Дверь открылась и из-за нее показалась пожилая женщина.
У нее бы не получилось подвизаться на подмостках. Никто просто не рискнул бы ее туда пустить. Стереотипные и карикатурные образы, это, конечно хорошо — по правде говоря, они нас и кормят — но тут важно не перестараться. Так что если вам нужен образ мерзкой старой карги, вы обычно берете две-три узнаваемые черты — морщины, нос крючком, редкие и тонкие белые волосы навроде овечьей шерсти, застрявшей в стеблях ежевики, ссохшиеся руки, напоминающие когти, и все такое прочее. Но никто не использует сразу все приметы, потому что это будет нереалистично. Вот почему не стоит и пытаться показать на сцене жизнь как она есть — все равно аудитория не поверит.
— Здравствуй, мама,— сказал я.
Она скорчила кислую мину.
— Так это ты.
— Как жизнь?
— Да как будто тебе не наплевать.
— Можно мне зайти? — спросил я. Небезопасно в Парадизе вести беседу через порог.
— Зачем? Чего тебе надо?
На самом деле, она любит меня всем сердцем, просто я — самое большое разочарование в ее жизни.
— Мы давно не виделись. — сказал я.
— Шесть месяцев и четыре дня. Хотя мне-то все равно.
— Можно я войду, пожалуйста?
Моя мать имеет собственную прялку, что в глазах соседей делает ее чуть ли не аристократкой. А еще она вдова пахана Зеленых, так что никто пока не пытался эту прялку украсть. И это еще не все. Она изготавливает цветные нитки высокого качества для представительниц среднего класса, которые целые дни проводят за вышиванием; вся разница между ними в том, что мамин труд оплачивается. Она почти ослепла, но все еще хороша в своем деле, очень ловка и никогда не получала жалоб на качество товара. Как-то я подсчитал, что за все это время она сплела столько шелковой нити, что ее можно было бы протянуть до Атагены и обратно. Я даже сказал ей об этом. Где находится Атагена, она не знала, да и ей было плевать.
— Тебе опять нужны деньги?
Это было обидно. Ну да, порой мне приходилось занимать у нее немного мелочи, но не в последнее время. По крайней мере, не в последние шесть месяцев.
— Конечно, нет, — ответил я, — я просто хотел увидеться с тобой, вот и все. Ты же моя мать, в конце концов.
Она присела на комично выглядевший низенький табурет, поставила ногу на педаль прялки и ухватила своими когтями комок желтой шерсти, из-за торчавших во все стороны волосков напоминавший плесневелый лимон. Колесо начало мерно стучать, точно так же, как и во времена моего детства. Я пересказал ей события последних нескольких месяцев — вернее, их сценическую версию, в которой добродетель торжествовала, а зло оказывалось повержено. Она сделала вид, что не слышит меня за стуком колеса. Как я уже сказал, я ее разочаровал. Она хотела, чтобы я пошел по стопам отца и сделался убийцей и вымогателем.
Нельзя все свободное время проводить в лоне семьи, так что я подвел мой рассказ к эстетически приятному завершению, пожелал ей всего хорошего и ушел.
Когда я поднимался обратно на холм, ветер дул с моря, так что, подходя к Масляным воротам, я оставил запахи родного дома позади. Помнится, в одной пьесе, где я играл, была реплика: «И дым Отечества нам сладок и приятен». Это, конечно так, но только в переносном смысле.
От ворот я пошел к центру города. У меня там была поденная работа: частное послеобеденное представление в богатом доме в районе Полумесяца. В основном эти представления состояли из пародий на государственных мужей тех времен, и пока я шагал среди великолепных образчиков маннеристской архитектуры я напряженно пытался вспомнить, к какой партии принадлежали мои наниматели. Я надеялся, что они окажутся оптиматами, потому что я мог изобразить Никифора и Артавасда даже стоя на голове (за доплату в два талера — буквально; это обычно всем нравится, но меня после этого немного мутит), а противники популяров были слишком невыразительны, чтобы их было легко высмеять. Дом, который я искал, был третьим по южной (более модной) стороне, с голубой дверью.
Сначала я услышал гудение, напомнившее мне о маминой прялке. Остановившись как вкопанный, я прислушивался к нему, наверное, на протяжении трех ударов сердца. В это время тень пронеслась над моей головой, на мгновение закрыв меня от солнца, а потом раздался невыносимо громкий звук удара и на месте дома с голубой дверью возникло большое облако пыли.
Перед тем, как разражается хаос, обычно всегда возникает мгновение почти что звенящей тишины. Если вы так же искушены жизнью, как и я, то вы знаете, для чего такие моменты существуют. Это само Непобедимое Солнце дает возможность выбрать: побежать на помощь и оказаться втянутым в происходящее или тихонько повернуться кругом и исчезнуть.
Когда бомбардировки начались впервые, года полтора назад, никто даже и не задумывался над выбором. Неважно, кем ты был — когда такой здоровенный кусок скалы падал с небес и что-то расплющивал, ты не просто шел, ты бежал на помощь и делал все что мог, чтобы помочь. Даже я один или два раза испытал это. Я помню, как пыль забивалась мне в глаза и в рот, и как я отодрал два ногтя, пока пытался сдвинуть камень, наполовину придавивший человека — его глаза вылезли из орбит от давления, но он был еще живой. Я помню, как мои сограждане отпихивали меня с пути, пытаясь первыми добраться к месту происшествия.
Но это было полтора года назад. С тех пор все повторялось по определенному сценарию. Осаждающие тайно конструировали новый супер-требушет, способный достать выстрелом до стен, на рассвете пододвигали его на безопасное расстояние, на протяжении целого дня возводили его и наконец в районе заката производили первый пристрелочный выстрел. Для того, чтобы снова подготовить орудие к стрельбе, им требовалось не меньше шести часов, а к тому времени наши бесстрашные лазутчики выбирались через тайный ход, прорывались через оцепление противника, приводили требушет в полнейшую негодность и скрывались за стенами, иногда даже с потерями меньшими, чем шестьдесят процентов личного состава. Так что осаждающим приходилось отступить и соорудить новое орудие, и это продолжалось до бесконечности, бессмысленно и беспощадно, как и сама осада. Раз или два в месяц какой-нибудь дом, стоявший слишком близко к стене, превращался в руины (потому что если снаряд перелетел через восточную стену города, то он со стопроцентной вероятностью во что-нибудь попадет), и это списывалось на превратности жизни. Порой из-за этого возникали проблемы личного характера для людей вроде меня, которым могли бы заплатить хорошие деньги за выступление перед избранной аудиторией в том, что теперь выглядело как куча щебня и костей. Такова была реальность нашего городка в то время. Теперь вы видите, почему никто не хотел платить деньги за то, чтобы увидеть ее на сцене.
Я использовал это мгновение звенящей тишины с умом. Я повернулся спиной к развалинам и пошел обратно путем, по которому и пришел, быстро, но не переходя на бег.
По натуре своей я не писатель (с чем вы наверняка согласитесь, прочитав эту книгу). Я беру перо в руки только когда наступают тяжелые времена, дела идут так себе и никто не хочет меня нанимать. Тогда я сочиняю для себя роль, обычно какой-нибудь остроумный эпизод, развиваю из него пьеску и начинаю ходить по антрепренерам, пока кто-нибудь не сдастся и не возьмет ее в постановку. Поскольку у меня лучше получается писать для других, чем для себя, другим актерам мои работы обычно нравятся, а что нравится знаменитостям, нравится хозяевам, а что нравится хозяевам, нравится и статистам и прочей мелкой рыбешке. На самом деле, мои пьесы нравятся всем, кроме меня (и зрителей, но им вообще ничего не нравится). А так как три из пяти пьес, которые ставят в нашем городке, идут всего неделю и оказываются убыточными, это делает меня прибыльным приобретением. Но я не писатель и не хочу становиться таковым.
Не больше я хочу и заниматься тем, чем я обычно зарабатываю на жизнь, то есть, пародиями. Однако Судьба, Непобедимое Солнце и другие небесные материи плевать хотели на то, чего я хочу, вот почему я родился с абсолютно, невыносимо невзрачной внешностью и почему у меня есть удивительный талант к имитации. Возможно, последнее является защитной маскировкой или результатом желания быть кем-то другим, доведенного до абсурда.
Хотя не то, чтобы мне светило стать хотя бы приличным актером, не говоря уже о великом — за что я, к слову, невероятно благодарен. Существует неписанное правило, по которому только откровенные козлы могут стать по-настоящему хорошими актерами. Возьмите Псамметика, или Девсерика, или Андронику — все как на подбор противные, высокомерные, эгоистичные самодуры. Сами рассудите — если большую часть жизни вам приходится быть Псамметиком или Андроникой, какое облегчение вы будете испытывать, когда на протяжении трех часов каждый вечер сможете быть кем-то другим. Не могу представить большего стимула оттачивать актерское мастерство и подрабатывать выступлениями на утренниках.
У меня несколько иной случай. Большинство людей, которых я изображаю, являются важными и известными фигурами — политики, генералы, а также, время от времени, другие актеры, атлеты и гладиаторы. Почти все они — личности довольно неприятные, и я бы предпочел быть скорее собой, чем ими. На самом деле, тут проклевывается интересный парадокс. Никто в здравом уме не дал бы и полушки за то, чтобы увидеть меня, когда я не в роли. При этом почти все в Городе готовы заплатить хорошие деньги за то, чтобы личностей вроде Первого Министра и Главы Оппозиции никто больше никогда не видел и не слышал. Но вот когда я притворяюсь Первым Министром или Главой Оппозиции, люди хоть и не выстраиваются в очереди на улицах, чтобы на это поглазеть, зато каждый вечер зовут меня к себе, что приносит мне достаточно денег, чтобы я мог платить по счетам и еще немного оставить на черный день. Делайте из этого любые выводы. Это скорее просто любопытное наблюдение, чем пища для размышлений.
Моя одежда и волосы были покрыты кирпичной пылью, а впереди лежал неожиданный и нежеланный свободный вечер. Я сунул руку в карман и вытащил то, что на первый взгляд казалось многообещающей кучкой блестящих серебряных монет. Однако после подсчетов оказалось, что половину из них придется отдать в уплату за жилье за эту неделю, еще четверть я был должен разным друзьям, которым почему-то всегда удавалось меня найти, а остаток пошел бы на еду и новую пару поношенных ботинок, что в моей профессии не является роскошью. Когда вы идете на ковер к антрепренеру, он первым делом смотрит на ваши ноги, и если вы в последнее время много ходили пешком, то шанс получить работу стремится к нулю.
Я обыскал другой карман, поскольку никогда не знаешь, что там может найтись, и, к величайшему удивлению и радости, обнаружил шелковый носовой платок — кажется, я подобрал его с пола во время репетиции недели три назад. В то время я был при деньгах и был полон решимости найти владельца и вернуть ему пропажу — это, конечно, было очень добродетельно с моей стороны, и теперь моя добродетель вознаграждалась. Так что я отнес его в одно местечко на Розовой улице, куда я обычно хожу с такими делами, и там мне дали за него четверть его настоящей цены, что, на мой взгляд, было совершенно нечестно.
А поскольку я оказался на Розовой улице, я решил, что могу позволить себе пройти лишних пятьдесят ярдов и показаться в «Солнце в зените». Я давно туда не заглядывал, поскольку не хотел лишний раз встречаться с некоторыми людьми, которые отнеслись ко мне с добротой и пониманием в трудный период моей жизни, но в целом это приятное местечко и я решил, что опасность мне не грозит, так как оба моих мягкосердечных кредитора участвовали в повторной премьере «Двух ведьм» в «Золотой звезде», и в это время суток должны были быть на сцене. Я специально прошелся туда-сюда по грязной колее, перед тем, как зайти внутрь. Грязь на ботинках — это что-то, что не зависит от их качества, и хорошо скрывает дырки и трещины. Внимание к деталям — это все.
«Солнце» никогда не меняется. По крайней мере, так вам там скажут, потому что именно на этих циновках стоял сам Гуиберт, когда репетировал роль короля в «Дольсемаре», и заменить их было бы кощунством. А эту сажу соскребал со стен еще Салонин, чтобы изготовить чернила, которыми он написал «Сон прекрасных дам», да-да, сидя в этом самом углу, на слегка шатающемся стуле, за столом, на который не следует слишком сильно опираться, если вы не хотите, чтобы вся ваша выпивка оказалась на полу. Все помещение прямо-таки пропитано традициями, прямо как и сама Империя.
Лица внутри были все те же, что после такого долгого перерыва меня даже немного удивило. Местные знали, что мне пришлось снова пойти по антрепренерам — все всё про всех знают — так что меня даже угостили выпивкой. Несколько моих друзей отряхнули с меня каменную крошку и мне пришлось наскоро объяснить, откуда она взялась, хотя их интерес несколько охладел, когда я заверил их, что ни один из театров не пострадал. Гораздо больше они интересовались пьесой, которую я должен был написать для театра «Роза», особенно небольшими, но яркими ролями, за которые они могли бы взяться. Я обещал что-то каждому, кто ко мне подходил — так все делают. В этом городе надежды плодятся как крысы.
— Кое-кто тут расспрашивал про тебя. — сказала одна моя приятельница.
Внимание на грамматику. Если бы субъектом в предложении выступало имя существительное, то все было бы как обычно. Имелся бы в виду либо а) хозяин труппы, что хорошо, либо б) кредитор, что плохо — две стороны одной постоянно вращающейся монеты. Но местоимение «кое-кто» обозначало кое-кого, кого мы не знаем (а в «Солнце» все знают всех). Я весь напрягся, готовый сорваться с места, как голубь на ветке.
— И?
— Не из наших, — ухмыльнулась она, — они бы и пяти минут на сцене не продержались.
— А. — я взял бутылку и поднял ее над ее стаканом, но не наклонил.
— Не слишком убедительно играют. — объяснила она. — «Мы его старинные приятели, сто лет его не видели, слышали, что он тут часто появляется». Ага, как же.
Она заработала на палец вина, и я честно ей его налил.
— В каком смысле?
Она скорчила мину.
— «Входят Герцог и придворные, одетые преступниками». Обувь, украшения — все неправильное, и сами они этого не понимали.
Это меня обеспокоило. Хотите верьте, хотите нет, но я не всегда был актером, и не все мои знакомые были связаны с театром.
— Что ты им сказала?
— Давным-давно тебя не видела, понятия не имею, где ты, думала, что ты помер, никогда о тебе не слыхала. — она улыбнулась мне. — Но они не одну меня расспрашивали.
— Когда это было?
— Около часа назад.
Значит, они ушли вскоре после того, как я пришел. Стараясь не привлекать внимания, я огляделся вокруг. Все, кого я увидел, заходя внутрь, еще были здесь. Хотя нет, вру. Одного лица недоставало. Я пододвинул приятельнице бутылку, в которой оставалась еще треть содержимого, взял свою шляпу и просочился наружу через заднюю дверь.
По дороге к Коронационным воротам я едва не оказался растоптан двумя взводами тяжелой пехоты. Я отшатнулся к ближайшему дверному проему и подождал, пока они не пройдут мимо. Даже осел догадался бы, куда они так спешили. Думаю, если бы я сам был солдатом, участвующим в операции с очень низким шансом выжить, я бы топал на поле боя далеко не так воодушевленно. Наверное, каждый из них думал, что ему повезет и именно он вернется живым. Надежды и все такое прочее, как я уже говорил.
Актер, который ходит, уставившись себе под ноги и прячется от тех, кто его разыскивает, выглядел бы довольно странно, так что отсутствие у меня неотложных дел показалось мне небывалой удачей. Конечно, мне еще нужно было сочинить пьесу для «Розы», но этим я мог заниматься где угодно. То, что я не мог вернуться к себе на квартиру, и при этом все равно должен был отдать большую часть своих сбережений за аренду, безумно меня раздражало, но я решил излить свое праведное возмущение таким порядком вещей на бумагу, как бы наверняка поступили на моем месте и великие Салонин и Аймо.
Если вы хотите залечь на дно в нашем городке, то надежнее всего это сделать в порту. С тех самых пор, как началась осада и нам удалось вернуть контроль над морем (пускай сухопутная часть Империи и отправилась псу под хвост) в доках и непосредственной близости от них, где жилье дешево, поселилось множество чужеземцев. Купцы, факторы, торговые агенты, моряки, сошедшие с иностранных кораблей — никто их не знает, ни к одной из Тем они не принадлежат, но их серебро не хуже любого другого. Многие из них даже не говорят по-робурски, а вы знаете, как наш народ относится к тем, кого мы не понимаем. Мне пришло на ум, что если бы я прикинулся чужеземцем и на все вопросы отвечал абракадаброй, то никто не стал бы ко мне приставать, и тогда я мог бы написать свою пьесу, получить за нее гонорар и при этом оставаться вне поля зрения тех, кто меня искал, пока они не решат, что я умер или эмигрировал. И все это по разумной цене, уплатить которую я был бы в состоянии. Просто волшебно.
Так что я немного побродил по порту — а было уже темно, как в погребе — пока не нашел местечко, одновременно уединенное и достаточно приличное, чтобы в нем можно было прожить с неделю. Я постучал в дверь и терпеливо подождал, пока в ней не открылось окошко, из которого на меня уставился маленький налитый кровью глаз.
— Комната. — сказал я, изо всех сил изображая элийский акцент. Чтобы спрятать цвет своей кожи, я обмотал вокруг головы шарф.
Окошко захлопнулось и дверь приоткрылась. Владелец глаза осмотрел меня, увидел все, что хотел, и буркнул:
— Сорок трохи за ночь. Стол не положен.
Я протянул ему раскрытую ладонь в перчатке, посреди которой красовался серебряный четвертьталер.
— Комната. — повторил я.
— Ага, — сказал он, отодвигаясь в сторону и пропуская меня, — я тебя и первый раз прекрасно слышал.
Цвет кожи, конечно, был проблемой. Вообще-то, грим получается у меня прекрасно, но все мои баночки остались дома, а купить новые я не мог себе позволить. К счастью, я умею импровизировать. Когда я выступал в хоре в «Девушке с красным зонтиком», я научился делать вполне приличный белый грим из мела, кирпичной пыли и гусиного жира. Той же ночью я добыл все необходимое, забравшись в чью-то кухню, разве что мел мне пришлось заменить мукой.
Сама комната была не такой уж и плохой. В ней было четыре стены, крохотное оконце и дверь, которую постоянно заклинивало — все, что нужно для жизни.