Глава 7.0
7
Когда я очнулся, моя голова болела так сильно, что хотелось плакать, а в глазах стоял туман, за которым я ничего не мог разглядеть. От испытываемого головокружения меня затошнило. Я попытался бороться с этим, закрыв глаза, но от этого почувствовал себя только хуже. Что со мной случилось после того, как я вышел из переулка, я не помнил. Откуда-то, будто с очень большого расстояния, до меня доносились голоса, но слов я различить не мог. А потом мне показалось, будто мой желудок совершил сальто и меня вырвало, а так как я не мог ни шевельнуться, ни даже повернуть голову, рвота хлынула мне на подбородок и грудь. Горло так саднило, что я не мог дышать.
Какая-то тень резко обрушилась на меня сверху. Сначала мне подумалось, что это была хищная птица навроде ястреба, но потом выяснилось, что это всего лишь чья-то рука. Она вытерла мне лицо тряпицей и исчезла из поля зрения.
Та часть моего мозга, которая избежала столкновения с изнанкой черепа, пыталась анализировать ситуацию. Может быть, меня переехала повозка или я столкнулся с всадником? Нет, такого не могло быть, потому что я четко помнил, что проверил, пуста ли улица, перед тем, как выйти из переулка. А затем в моей голове возник образ — будто выпрыгнувшая из-под земли человеческая фигура с поднятыми руками, а в руках — палка с заостренным, сердцевидным лезвием на конце. Лопата, понял я. Кто-то ударил меня ей по голове.
А затем мне подумалось: если меня стукнули по голове, не должен был я потерять память? Эта мысль привела меня в ужас. Кому нужен актер, который не может запомнить свои реплики? Так что я принялся вспоминать первые попавшиеся вещи из закромов моей памяти — имя отца, вступление из «Ипполита и Кларенцы», количество спиц в колесах фургона молочника, который подвозил меня, когда мне было девять, владельцев каждого театра в Городе...
— Он ни капли не похож. — услышал я.
— Сейчас он вообще не похож на человека. — раздался другой голос. — Не думаю, что он в том состоянии, чтобы лицедеить.
Только тут я вспомнил, что карманы моей куртки были битком набиты крадеными вещицами. «Идиот! — мысленно рявкнул я на себя. — Ну как можно было оказаться настолько тупым?». Но сейчас было не время заниматься самобичеванием, это дело можно было отложить на потом.
— Он очнулся.
Я немедленно закрыл глаза, но, видимо, недостаточно быстро, потому что кто-то ткнул мне в щеку ногтем, острым как долото каменщика. Я чувствовал, как его край царапает мою кожу. Открыв глаза обратно, я обнаружил, что надо мной зависло чье-то огромное лицо.
Я мгновенно узнал его.
Я до сих пор помню, как впервые увидел его. Это было на похоронах того командира, ну вы помните, млеколицего военного, который погиб во время штурма в самом начале осады, как раз перед тем, как явился Флот и всех спас. Его имя выскользнуло у меня из памяти. Ну да ладно. В общем, на его похоронах все шишки из временного правительства по очереди читали надгробные речи, в которых в разных выражениях восхвалялись мудрость и храбрость покойного и говорилось, что только благодаря ему Город устоял. Конечно, последнее было добавлено для красного словца — этим мы были обязаны Лисимаху. Но не суть дело. Первым витийствовал Фаустин, префект Города, потом — главари Тем (что меня покоробило, даже несмотря на то, что они теперь были законопослушными и уважаемыми гражданами), за ними — прибывший с Флотом адмирал, который явно читал заготовку, написанную для него другим, и, наконец, генерал Никифор, новый главнокомандующий сухопутными силами. Я взглянул на него, стоящего на трибуне, на его широкое, благородное лицо, глаза с пронзительным взглядом, точеный профиль и подумал: «А ведь я могу изобразить тебя даже стоя на голове».
И вот теперь он, второй по важности человек в Городе, стоял передо мной, смотря на меня так, будто я был куском грязи, прилипшим к подошве его ботинка.
— Я видел его на сцене. — сказал он тем самым тихим, взвешенным тоном, который мне так хорошо удается имитировать. — Он справится.
Я понятия не имел, о чем он.
— Да ты издеваешься. — раздался первый голос и его обладатель выступил вперед, появившись в моем поле зрения. Это был Артавасд, с ним мне как-то раз даже довелось пообщаться лично. Его голос довольно высокий, но не выходит за пределы моего диапазона, а еще очень подходит для комедийных сцен, потому что люди считают, что он звучит глупо. Я изображаю его не слишком часто, но в этом нет ничего трудного. — Для начала, у него слишком маленький нос.
— Тебе так кажется потому что ты стоишь слишком далеко. — парировал Никифор.
— Я как-то раз видел его выступление в бурлеске в «Короне», и он был весьма похож. — сказал кто-то третий. — Играл он меня, кстати.
Я узнал голос Фаустина. Примерно тогда же я и обнаружил, что моя неспособность двигаться никак не связана с последствиями удара по голове. Просто меня связали по рукам и ногам.
— Ладно, — сказал Артавасд, — но нам не нужно, чтобы он играл твою роль, ты и сам с этим справляешься. И мне все-таки кажется, что он совсем не похож. Совершенно другая форма головы. И примерно на фут ниже, чем надо.
— На самом деле, он на шесть дюймов выше. — заметил Никифор.
— Не может быть.
— Я его измерил. — Никифор отвернулся от меня, чтобы взглянуть на Артавасда. — Это, кстати, только подкрепляет мое мнение. Ты видишь в нем только то, что хочешь видеть. Раз он всего лишь какой-то актеришка, то должен быть низкого роста. А на самом деле он даже выше, чем нужно. Так что, если ты думаешь, что видишь оригинал, мелкие различия становятся несущественны.
— Нико прав. — сказал Фаустин. — Да, он определенно выше меня самого. Но когда я его увидел, я этого даже не заметил. Ну а когда они хотят быть выше, они просто носят обувь с высокими каблуками.
А вот это, кстати, миф. В таких ботинках ходить почти невозможно.
— Кроме того, вы оба обманываете себя, если думаете, что у нас есть выбор. — сказал Никифор. — В конце концов, он все время будет проводить с нами, так что подозрений не возникнет. Мы нарядим его в правильную одежду, заставим носить шляпу или капюшон, прикажем не выходить на свет, даже может приставить к нему низких стражников, чтобы он казался выше...
— Ты же только что сказал, что он достаточно высокого роста.
— Ну вот, теперь ты ко мне из-за этого придираешься. — рассмеялся Никифор. — Суть в том, что никто ничего не заподозрит. Люди видят только то, что они хотят видеть.
— Ладно, — буркнул Артавасд, — но что насчет голоса?
— Он очень хорошо его изображает. — вставил Фаустин. — Один из моих работников мне так сказал. Если закрыть глаза, можно подумать, что это действительно он говорит.
— Чу́дно. — похоже, Артавасд становился раздраженнее с каждой минутой. — Ну так давайте послушаем его.
— Хорошо, — сказал Никифор, — но учитывай, что его недавно ударили по голове.
Я открыл рот, чувствуя, что мое небо все горит от едкой рвоты, которую я из себя извергнул, и выдавил из себя:
— Извините.
— А кроме того, — сказал Фаустин, перекрывая меня, — дело не просто в голосе. Дело в голосе вместе с ритмом речи, и словарем, и всеми этими еле заметными жестами и повадками. А речь будет правильная, потому что именно мы будем писать для него текст. Ну вы понимаете, что я имею в виду, излюбленные обороты, пословицы...
— Он что-то пытается сказать. — перебил его Артавасд.
— Мы поделимся планом с Темами? — спросил Фаустин.
— Да черта с два.
— Согласен, — поддержал Никифор. — это все только между нами тремя.
Это показалось мне странным, потому что раз в деле была замешана политика, то Лисимах-то точно должен был быть посвящен. Но, в конце концов, меня это не касалось.
— Извините, — повторил я.
Все трое повернулись в мою сторону.
— Извините, но что я вообще здесь делаю?
Никифор бросил на меня взгляд, который, должно быть, приберегал для тараканов, перед тем как их раздавить.
— Знаешь, что? — сказал он. — Ты та еще заноза.
— Я? В смысле, простите. Я не хотел...
— Мы тебя искали, — сказал Артавасд, наклонившись ко мне так близко, что я мог различить запах миндаля, исходивший из его рта. — по всему Городу, в каждом злачном местечке. И где же мы тебя наконец обнаруживаем? В моем собственном доме, пока ты его нагло грабишь.
Я хотел было заявить протест, но тут же сообразил, что он, вообще-то, был прав.
— Мы нашли это у тебя в карманах. — сказал он, разжимая кулак и тыча рукой мне под нос. — Они принадлежали моему отцу, ты, проклятый воришка.
Ему удалось меня напугать — с пойманными ворами делают довольно неприятные вещи. Странно, что я упустил это из виду, когда затеял эту дурацкую авантюру.
— Извините. — промямлил я. Не самый удачный ответ, признаю.
— Но, справедливости ради, от этой случайности мы только выиграли. — сказал Никифор. — Видишь ли, нам нужно, чтобы ты кое-что для нас сделал, но существует небольшая вероятность, что ты не согласишься. Мы не дикари — если бы ты отказался, мы бы не смогли тебя заставить. Но теперь мы можем абсолютно законно и справедливо выдвинуть тебе следующее предложение: сделай то, что мы хотим, или отправишься на виселицу.
При этих его словах у меня мгновенно пересохло во рту.
— Я согласен. — выпалил я.
— Ты даже еще не знаешь, на что соглашаешься.
— Это неважно.
— Некоторые из нас не вполне уверены, что ты справишься. — вмешался Артавасд.
— Ну так испытайте меня. Прошу.
Они переглянулись и я понял, что мне не удалось произвести на них хорошее впечатление. На лице каждого было выражение человека, который только что купил какую-то дорогую штуку, притащил ее к себе домой и только тогда понял, что она не подходит к занавескам.
— Да ты только послушай его! — сказал Артавасд. — Что за ничтожество!
— Не забудь: сейчас он говорит своим настоящим голосом. — сказал Никифор, изо всех сил стараясь сохранять объективность. — Давайте вести себя конструктивно, в конце концов. — тут он повернул голову и взглянул на меня. — Я хочу, чтобы ты звучал, как Лисимах. — сказал он.
— В смысле, изобразил его голос?
— Да. Приступай.
Именно в такие моменты голова обычно становится пуста, как мешок у нищего.
— Что вы хотите, чтобы я сказал?
— Откуда я знаю? Скажи что угодно.
Я чувствовал, как начинаю паниковать, а потом вдруг подумал: «Погоди-ка. Пусть мои мозги и не варят, но я помню кучу всего, что можно сказать». А потом я подумал: «Так, представим, что я антрепренер и Лисимах только что подписал со мной контракт на выступления на полтора месяца. Что бы ему по-настоящему подошло?»
— Прости меня, кровоточащий прах, — начал я, — что ласков я и нежен с палачами! Такого мужа мир еще не видел! Проклятье тем, что в прах его повергли! — и так далее, и тому подобное. Для таких случаев нет ничего лучше Салонина. Даже полный осел будет выглядеть величественно, произнося эти строки.
В конце концов голос изменил мне и я остановился. Горло саднило, голова болела так сильно, что в голове не было ни единой мысли, а еще я был напуган до смерти. Они смотрели на меня так, будто я был счетом за обед, за который они условились заплатить вскладчину, но теперь не могли решить, кому придется взять на себя палтуса.
— Я все еще не уверен. — сказал Артавасд. — Теперь я понимаю, что вы имеете в виду, но я все еще ему не доверяю.
— Он слишком явно старается, — сказал Фаустин, — видимо, нервничает. — он склонился надо мной и улыбнулся. Улыбка вышла ужасающей. — Расслабься.
— Не глупи, Фаустин, — сказал Никифор, — ты делаешь только хуже.
Фаустин обиженно взглянул на него.
— Ну?
— Пожалуй, сойдет. — сказал Никифор со вздохом. — Арта?
Артавасд пожал плечами.
— Ты давеча сказал верную вещь, — устало промолвил он, — если мы думаем, что у нас действительно есть выбор, то мы занимается самообманом. Просто у меня есть мерзкое предчувствие, что эта затея закончится очень и очень плохо.
— С таким настроем — так точно. — сказал Никифор. — Ладно, допустим, что принято единогласно. Вам двоим лучше пойти и заняться делами, а я пока погружу нашего протеже в курс дела.
Артавасд поднялся на ноги, печально качая головой, и исчез из моего поля зрения. Фаустин пошел было за ним, но потом остановился, оглянулся, будто собираясь что-то сказать, но потом передумал и тоже ушел. И теперь я остался один-на-один со вторым по могуществу человеком Города. Какая радость.
Он ослабил веревки, которыми я был примотан к какому-то ложу, но то ли он был просто неуклюжим по природе, то ли у него дрожали руки, потому что с узлами ему пришлось повозиться. Я на его месте просто разрезал бы веревки.
— Ну вот, — сказал он. — теперь посмотрим, правда ли ты так умен, как кажешься. Скажи мне, что происходит.
— Я не знаю.
— Экстраполируй. — он сделал паузу. — Это значит: попробуй догадаться о том, чего ты не знаешь на основе того, что знаешь.
Я решил, что он мне не нравится.
— Вы хотите, чтобы я изображал Лисимаха.
— Гениально. Но почему мы этого хотим?
Кажется, я упоминал, что голова у меня в этот момент просто-таки раскалывалась, а от этого допроса мне становилось только хуже.
— Я не знаю, — сказал я, — возможно он болен, а скоро какое-то торжество, на котором он должен присутствовать. — я помолчал, дожидаясь какой-нибудь реакции. Ничего. — Возможно, он потерял голос, а ему нужно произнести речь.
— Тогда бы мы просто отложили все. — сказал Никифор, покачав головой.
— Почему бы вам не сказать мне все прямо?
— Почему бы тебе не заткнуться и не делать то, что тебе велено?
Любопытно, как всякие мелочи заставляют людей совершать необдуманные и дурацкие поступки. Например, эта фраза — одно из любимых выражений моего отца.
— Ладно, — сказал я, — возможно, вы планируете переворот. Возможно, вы даже уже все провернули и теперь Лисимах сидит взаперти в подземелье. И вы хотите, чтобы я—
— Ну разумеется, — рассмеялся он, — мы же знаем про тебя все. Нет, это не Лисимах сидит в темнице, а твоя мать. И если ты не будешь делать то, что мы прикажем, мы заставим ее пожалеть о дне, когда она появилась на свет.
Знаете, на самом деле мне нравится мелодрама как жанр. Ее легко сочинять, весело и приятно играть, и зритель идет на нее даже когда на улице стоит жара. Но в реальной жизни мелодраму я не люблю. К тому же, то, как он говорил о моей маме, очень напомнило мне отца и его методы давления на людей.
— Знаете, в чем ваша проблема? — спросил я. — Вы просто не верите в чужую искренность.
Это ошарашило его, а потом он рассмеялся.
— Тоже верно. — сказал он. — Ладно, мы действительно хотим, чтобы ты притворился Лисимахом.
— Почему?
— Он мертв.
Если раньше я чувствовал себя так, будто мне в голову вбивали клин, то теперь она будто наконец раскололась надвое под давлением.
— На него упал камень.
— Похоже, до тебя дошли слухи.
— Я должен был быть там тем вечером. Выступать после обеда.
Никифор уставился на меня в изумлении.
— Тогда нам повезло, что тебя там не было. — сказал он наконец. — Ну что, ты справишься с этим?
— Не знаю. — честно ответил я.
Похоже, он начинал терять терпение.
— Конечно нет. — сказал он. — Не думаю, что ты на это способен. Пародировать кого-нибудь в бурлеске — это одно дело, а быть им — совсем другое. Для начала, на сцене все повадки утрированы, а в реальности этого следует избегать. Ты хорошо изображаешь его голос, декламируя строки, но сможешь ли ты сделать это во время разговора? Не думаю, что тебе приходилось слышать, как он беседует с людьми.
— Нет. — сказал я. Он взглянул на меня. — Но я могу экстраполировать.
Его лицо растянулось в ухмылке.
— Ну так попробуй.
Ну что ж, вот как это делается.
Это не слишком сложно, иначе я не смог бы этим заниматься. Все, что я делаю — представляю, что стою перед зеркалом, но вместо моего отражения там чужой образ — моя цель, жертва, предмет пародии. Я смотрю на его лицо, пока разговариваю, отмечаю, как двигаются его губы и глаза, характерные интонации и слова, которые он подчеркивает. Я слышу его голос в своей голове, хотя говорю только я сам. И тогда я становлюсь им во всех отношениях. Затем открываю глаза, выхожу на сцену и на этом все.
Думаете, я шучу? Нет, это правда все. Я совершенно точно не обдумываю каждое слово и каждый жест, потому что это было бы самоубийством. Быть другим человеком почти так же легко, как и быть самим собой, хотя последнее совсем даже не легко. Быть мной — трудное занятие, так что я стараюсь быть кем-нибудь еще.
Это действительно так. Если бы мы сейчас с вами беседовали лицом к лицу, то голос, которым я бы говорил, не был бы моим собственным — по крайней мере не тем, с которым я родился и вырос в переулках Старого Цветочного рынка. Чтобы избавиться от этого голоса с его острыми, ноющими гласными, грубым придыханием и глухими, то и дело проглатываемыми согласными, мне пришлось долго и напряженно трудиться. И речь была бы совсем другой, если бы говорил настоящий я — другие слова, другой синтаксис. Когда я вырвался из этого ужасного места, мне пришлось научиться формулировать предложения совсем иначе, чем я привык с детства, и это повлияло на мой образ мыслей. Теперь для меня это так же естественно, как и дышать, но в глубине моего мозга все еще живет беспокойство, что я случайно ошибусь и в мою речь вкрадется гортанная смычка, или неправильно примененное условное наклонение, или просторечие. Нет, быть мной — каждодневный тяжелый труд. Жизнь политика по сравнению с этим — легкая прогулка.
Кстати, именно поэтому мне доверяют так мало ролей простолюдинов и слуг. «У тебя неубедительный акцент, — говорят мне, — слишком преувеличенный. Ты вообще бывал хоть раз в жизни восточнее Черной переправы?». А я только пожимаю плечами и думаю, что это не слишком большая цена.
— Я сделаю, что смогу, — сказал я, звуча в точности как Лисимах, — но чудес ожидать не стоит.
— Совсем неплохо. — сказал он, подняв брови.
— Пошел нахер. — буркнул я. Он рассмеялся.
— «Пошел к черту» подошло бы лучше. — сказал он. — Лисимах старался не ругаться с тех пор, как в глазах толпы он стал народным героем. Но, конечно, поминание черта он не считал ругательством.
— Ну так пошел к черту.
— Намного лучше. Ты уверен, что не встречался с ним лично?
— С Самим? Ну подумай — где я, а где он?
— Нет, не так. — сказал он, поджав губы. — Даже не знаю, какое слово он бы употребил в таком контексте, но я никогда не слышал, чтобы он назвал кого-то «Самим».
— С паханом. — сказал я.
— Да. Да, ты прав. — он взглянул на меня. — Откуда ты...
— Он ведь вышел из Тем, так? «Пахан», или «начальник», или «туз». Словечки Нижнего города.
— Да, уж кому знать, как не тебе? Слушай, а ты действительно весьма хорош.
Я ничего не ответил, но бросил на него тот особый взгляд, который в Парадизе приберегают для тех, кто нарывается на драку. Он только засмеялся.
— Извини. — сказал он. — Послушай, я правда хочу попросить у тебя прощения — твой талант действительно поражает. Можешь прекратить представление. Сказать по чести, я его не выносил.
На какое-то мгновение я даже забыл о своей головной боли.
— Что, правда?
— Я же велел тебе прекратить. Нет, он мне никогда не нравился. — он замолчал и посмотрел на меня. — Что именно ты о нем знаешь?
Странный вопрос.
— То же, что и все. Он был Человеком с большой буквы. Он спас Город.
— Ага, как же. — сказал он неожиданно горьким тоном. — Позволь мне поведать тебе о Лисимахе. Он был телохранителем. Начинал он как гладиатор на арене — он был чемпионом и достиг больших высот в ремесле убийства людей. А потом началась осада, и одному великому человеку потребовался телохранитель, так что мы подобрали для него лучшего из лучших. На самом деле, он был очень хорошим телохранителем и действительно любил этого великого человека, просто-таки боготворил его, как собака. Но потом великий человек погиб, удержав Город, а его народ не был готов к новости, что их спаситель мертв, так что мы исказили историю. Мы сказали, что это Лисимах — великий человек, что это он спас Город. Все потому что он выглядел героически, был большим и сильным и мог разорвать человека на куски голыми руками, а народу это нравится. Мы сказали: «Человек, которого вы считали своим вождем, был всего лишь ученым, инженером — он работал с машинами, но не был лидером. Все произошло благодаря Лисимаху, это он спас всех вас, когда судьба Города висела на волоске». — некоторое время он молчал, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Это была моя идея. — признался он. — Нам следовало что-то сделать, и немедленно. И я предложил этот план, потому что людям нужно во что-то верить, или они опускают руки и сдаются. — он прикрыл глаза, а потом распахнул их снова. — И вот теперь мне снова приходится прибегать к этой идее. Но она сработала в прошлый раз и сработает снова. Этот город не может пасть просто потому что его народ состоит из таких...
Он не сказал, какие люди составляют наш народ. Видимо, решил, что я сам знаю.
— Я не знал этого. — пробормотал я.
— Конечно ты не знал. Никто не знал, в этом и был смысл. — он сделал паузу, собираясь с мыслями. — И ведь это действительно сработало, даже несмотря на то, что все происходило у них на глазах. Они знали, кто в действительности был их добрым гением, они сами приветствовали его на улицах, когда не принимались обвинять его в каждом мелком неудобстве. Но мы сказали, что на самом деле все сделал Лисимах. И они нам поверили, потому что он выглядит героически, и потому что он один из них, выползший из грязи в князи, и еще потому что у него кожа правильного цвета.
Я понял, что был прав в своих умозаключениях. То имя все еще вертится у меня на кончике языка, но вспомнить его я никак не могу.
— Итак, — продолжил он, — раз уж у нас получилось выдать этого бандита с горой мышц вместо мозгов за героя, то мы сможем и тебя выдать за бандита. Нужно продержаться ровно до тех пор, пока мы не найдем еще кого-нибудь, на кого толпа могла бы молиться, и тогда ты станешь свободен.
Мне показалось, что он кое-что забыл.
— Извините, — сказал я, подождав некоторое время.
— Что?
— Неловко вас беспокоить, но какая из этого выгода лично мне?
Он повернул голову и бросил на меня взгляд, который мне никогда не забыть.
— Ты останешься в живых. — промолвил он. — Тебе бы этого хотелось, не так ли?