Глава 8.0
8
Он вручил мне книгу и велел прочитать ее. На корешке значилось «История осады», но это было не совсем верно, поскольку что повествование обрывалось на том моменте, когда погиб тот полковник инженерных войск, бывший начальник Никифора. В моем состоянии было не до чтения, но я кое-как одолел ее.
Как я понял из книги, в какой-то момент дела шли хуже некуда. По-видимому, враги выманили весь гарнизон Города за стены, в лес, и там перерезали наших солдат как свиней, и в то же время подстроили все так, что Флот застрял на расстоянии тысячи миль и не мог вернуться вовремя. Единственным, что стояло между нами и полным уничтожением, оказался полк инженеров, как раз вернувшихся в Город после осуществления работ в какой-то отдаленной местности. Их командир с помощью нескольких хитрых трюков заставил противника думать, что мы оказались подготовлены лучше, чем было в действительности, и это дало нам немного времени. А еще там говорилось, что командир инженеров и главарь осаждающих знали друг друга с детства, и я отнесся к этому скептически, потому что ну кто в такое поверит? Думаю, Никифор вставил этот кусок, потому что ему требовалось объяснить, как мы смогли продержаться столько времени, если не считать поразительно удачного стечения обстоятельств (что, справедливости ради, случается чаще, чем многие думают, но во что ни за что не поверит публика).
Читал я, сидя в маленькой комнатке — можете назвать ее тюремной камерой, потому что, в сущности, ей она и была, — в одной из башенок Имперского дворца, ожидая, пока кто-нибудь не придет и не скажет, что мне следует делать. Из-за всей этой мрачности — «у нас нет выбора», «близится катастрофа» и так далее, — вам могло показаться, что они жуть как торопились, но, по всей видимости, времени у них было достаточно. Тем не менее, эта передышка позволила мне обдумать случившееся, испытать ужас, преодолеть его, превратиться в безмозглую дрожащую массу, а затем постепенно собрать себя по кусочкам, пока я снова не стал напоминать человеческое существо. Головные боли тоже постепенно прошли, но я был слишком занят тем, что запугивал себя до смерти, так что не почувствовал особого облегчения.
Чутье опытного актера позволяет предугадать, будет пьеса освистана или встречена овациями, еще до начала представления в день премьеры, а порой это можно понять с самой первой репетиции. И вот сейчас мое чутье подсказывало мне, что вся эта затея обернется скверно. Этот план был плодом отчаяния, а эти плоды обычно горьки, ведь по-настоящему мудро можно поступить только выбирая из нескольких вариантов действий, а не хватаясь за последнюю соломинку в надежде спастись. Разница тут примерно такая же, как между ездой верхом на взнузданной лошади и попыткой удержаться на той же лошади, будучи привязанными к седлу и сидя задом наперед. Исходя из этого, я не планировал задерживаться во дворце надолго. Если бы мне подвернулась возможность сбежать, я бы мгновенно воспользовался ей, а там меня поминай как звали.
Но следовало найти и способ обеспечить собственное выживание на случай, если такой возможности мне не предоставится. Размышляя об этом, я не придумал ничего лучше, чем попробовать идеально выполнить поставленную передо мной безумную задачу. Справедливости ради, книжонка Никифора придала мне уверенности, потому что в ней было множество примеров того, как вполне разумные люди по обе стороны городских стен принимали за чистую монету самую неправдоподобную чушь. Но, с другой стороны, количество удачи в мире по эту сторону косы Костлявой ограничено, и, судя по всему, временное правительство уже исчерпало весь свой запас, не оставив ничего на черный день.
Ну да ладно. Старая пословица говорит, что следует сохранять хорошую мину даже при плохой игре. В моем случае это значило, что мне следовало отнестись ко всему этому сумасшествию предельно серьезно. Не работать спустя рукава, поглядывая по сторонам в поисках шанса сделать ноги, а действительно размышлять над образом, фокусироваться на нем, концентрироваться, доводить каждую деталь до совершенства — не просто удовлетворить начальство, а вложить в работу всю душу, как будто это имело какой-то смысл, потому что смысл был как раз-таки в этом. Да, в такой ситуации это было невероятно трудно, но, как и сказал Никифор, выбора не было.
В течение следующих пяти дней заговорщики — назовем их так, — всячески помогали мне войти в образ. В реальности это значило, что на протяжении двадцати часов из двадцати четырех кто-нибудь из них сидел со мной, пока остальные двое где-то ошивались (вероятно, управляя Городом и занимаясь другими политическими делами), наблюдая, как я изображаю Лисимаха. Если я где-то ошибался, меня поправляли. «Нет, он бы сказал иначе». «Нет, он сидел по-другому». «Это бы не его не рассмешило». «Звучит как-то натянуто, попробуй еще раз». Они было довольно терпеливы, но их спокойствие было мертвенным спокойствием людей, которые напряжены до предела. Орать и срываться на мне было бы контрпродуктивно, а они не могли позволить себе потерять и лишних пяти секунд. К концу третьего дня я изнемогал от усталости. «В этом и смысл,» — сказали мне — «что толку, если ты сможешь изображать Лисимаха только будучи свежим, как огурчик? Ты должен быть им все время». Той же ночью Артавасд разбудил меня, не дав проспать и часа. К счастью, я мгновенно сообразил, что происходит и проснулся уже войдя в роль — резко очнулся, отскочил в сторону, оказавшись на расстоянии вытянутой руки от него и ухватил воздух над прикроватным столиком, где должен был бы лежать нож. Думаю, вышло совсем неплохо, да и Артавасд с тех пор относился ко мне с большим уважением.
— Надо будет еще потренироваться. — сказал он.
— Нихера подобного.
— Штраф за ругательство. — ухмыльнулся он, грозя пальцем.
— Штраф принят, — ответил я, — но если ты еще раз так сделаешь, я тебе руки переломаю.
На какое-то мгновение он поверил, что я говорил это серьезно. Впрочем, на какое-то мгновение я и сам в это поверил.
На шестой день они показали меня народу. По их словам, прошло уже довольно много времени с тех пор, как кто-то кроме них самих видел нашего героя, и Город это заметил. Поползли неприятные слухи — вполне правдивые, но не суть — и что-то нужно было делать немедленно. Уже произошло несколько выступлений, довольно жестоко подавленных, о чем заговорщики, впрочем, сожалели. В конце концов, они заявили людям, что Лисимах якобы опасно болен, но врачи утверждают, что надежда на выздоровление есть. Таким образом, было бы не лишним вытащить меня на дворцовую галерею, замотанного в одежду для защиты от холода, даже если погода будет теплой. Я бы помахал ручкой, а затем, утомленный от предпринятых усилий, потащился бы обратно во дворец, поддерживаемый под руки моими товарищами, и все было бы в ажуре.
Так оно и вышло. Вообще, играть немощь и болезнь гораздо сложнее, чем кажется, но, к счастью, я когда-то перенес горную лихорадку, и прекрасно помнил, как у меня болели суставы и как тяжело было совершать самые обыденные действия. «Не беспокойся,» — сказали мне, «Ты будешь стоять на высоте двадцати футов над толпой и весь закутанный в одежду». Я сказал им чтобы они делали свою работу и позволили мне делать свою. Придурки. Они как будто не понимали, что все должно было быть разыграно идеально. Пожалуй, так оно и было. Нужно самому провести на сцене некоторое время, чтобы принять тот факт, что, хотя люди на галерке и не могут разглядеть лица актера, они понимают, улыбается он или нет, и отличат красавицу от дурнушки. Понятия не имею, как у них это получается, но это так.
Так что я поступил по-своему и это сработало. Думаю, только тогда я и понял по-настоящему, чем Лисимах был для Города. Когда меня вывели на балкон, я понял, что не вижу вокруг ничего, кроме людей. Ни мостовой, ни стен, только бесчисленные тела, толкающие друг друга локтями, сплошное море лиц и глаз, повернутых в мою сторону. И этот шум. Некоторых представителей нашей профессии так порой встречали, но меня — никогда. Я просто стоял там, впитывая в себя доносящиеся до меня звуки и, Боже, я завидовал Лисимаху.
— Кажется, у нас получилось. — прошептал Фаустин, пока я ковылял от окна, все еще изображая немощного больного. — Выглядишь ужасно. — заметил он.
— Все в порядке, — сказал я, но мне действительно потребовалось несколько мгновений, чтобы прийти в себя. — это часть образа. Что теперь?
— Давайте не будем пока поддаваться оптимизму. — сказал Никифор. — Провести тридцать секунд у открытого окна — это еще не совсем то, что надо. К тому же, ты нам пока не нужен.
Это было правдой. Как выяснилось, Первому Гражданину и Отцу Отечества и делать-то толком ничего не приходилось. Задачей троицы было скорее удерживать его на поводке и не давать ему вмешиваться в дела, которых он не понимал и в которых мог наломать дров.
— Он был шутом гороховым, — поделился со мной Артавасд на следующее утро, пока мы сидели над предпочитаемым завтраком Лисимаха, состоявшим из овсяных булочек, квашеной капусты и зеленого чая. Терпеть не могу квашеную капусту. — нашего старика полковника он боготворил, но как только тот умер, наш дурачок поверил в то, что мы о нем наплели народу. Он сам позабыл, что всего-то служил полковнику телохранителем, и действительно стал думать, что спасением Города мы обязаны исключительно ему. По правде говоря, он начал выходить из-под контроля.
Они заставили меня заниматься атлетикой. Лисимах был гладиатором-чемпионом, так что в свое время он был в прекрасной форме, но когда он оставил пески арены за спиной и обнаружил, что имеет доступ к неограниченным количествам еды, то принялся жрать с какой-то дикарской страстью. Благодаря высокому уровню метаболизма, много лишнего веса он не приобрел, но в последнее время, по словам моих кураторов, он все-таки подернулся жирком. Но мне такая роскошь была непозволительна. Все думали, что Лисимах сложен, как мраморная статуя, и так оно и должно было быть в моем случае.
— На самом деле, когда мы тебя поймали, ты был примерно такой же, — сказал мне как-то Фаустин, пока я лежал на спине, пытаясь упражняться со штангой, на которой были закреплены комично большие гири. — в смысле, имел примерно то же сложение, что и он. Но, конечно, в это никто бы не поверил.
Я мог это понять. Как сказал мне раз один мой приятель, зарабатывавший на жизнь вырезанием штемпелей для фальшивомонетчиков, подделка должна выглядеть лучше, чем оригинал.
А еще была проблема со шрамами. Все знали, что у Лисимаха остались шрамы со времени его выступления на арене, а еще как-то раз его ткнули копьем в спину, пока он спасал жизнь млеколицему генералу во время вылазки.
— Хотя на самом деле шрамов у него было не так уж и много для гладиатора, — заметил тогда Никифор, натачивая бритву, — потому что он действительно хорошо дрался. Но это ведь не то, чего ожидает народ, тебе так не кажется?
По этому поводу у нас возникли некоторые разногласия. Я попытался в прямом смысле спасти свою шкуру, напомнив им, что мне удавалось творить чудеса с помощью воска и грима, но они только головами покачали. Вообще, одно то, что они были готовы внести какие-то изменения в свои планы, уже говорило о том, насколько я их удовлетворил — изначально-то они собирались меня всего исполосовать. В конце концов мы пришли к компромиссу в виде нанесения на мое тело только нескольких хорошо известных публике шрамов, каковую операцию Никифор и произвел, причем проявил в этом деле гораздо больше ловкости, чем можно было ожидать от человека его комплекции. Чтобы придать шрамам застарелый вид, в раны втерли селитру. Болели они от этого ужасно, и следующие несколько дней мне пришлось концентрироваться на образе Лисимаха изо всех сил, чтобы не вопить от боли при каждом движении.
Теперь я объявляю небольшой перерыв, чтобы описать словами то, о чем вы уже, должно быть, догадались.
Лисимах был бойцом арены, и, до того как он оказался возведен в более высокие сферы, Синим до мозга костей, точно так же как мой отец был до мозга костей Зеленым. У гладиаторов есть поговорка: хорошо драться можно научиться только если тебе это нравится. Немного напоминает мою теорию актерской игры, но не суть. Короче, следует воспринимать сражения всерьез. Конечно, любому приходится воспринимать драку всерьез, если от этого зависит его жизнь, но, по словам гладиаторов, речь идет о другом. Человек, который дерется только ради того, чтобы сохранить свою жизнь, рано или поздно ее потеряет. Драться нужно ради победы в драке. Нужно, чтобы побеждать бойцу нравилось больше всего на свете, а для этого нужно наслаждаться поражением своего противника, его болью, его смертью.
Думаю, именно это и объясняет, почему мой отец был так хорош в своем ремесле. Он не был здоровяком, у него не было таких мышц, как у Лисимаха или даже как у меня в роли Лисимаха. У него была природная ловкость, но проделать сальто назад или прыгнуть выше головы он, конечно, не мог. Но каждый раз, когда он влезал в драку... Попробую описать это его собственными словами: «это как спешить к своей милке». Перефразирую для ясности: недостаточно, чтобы нанесение людям увечий было просто приятно, нужно быть влюбленным в это дело.
Влюблен ли я свое дело? Пожалуй, я бы не утверждал так категорично. Правильней было мы сказать, что мы с ним находимся в брачном союзе. Но, пожалуй, яблоко от яблони недалеко падает. Я подхожу к своему ремеслу с той же — один момент, надо подобрать слово — с той же самоотдачей, с какой он подходил к своему.
И вот теперь яблоко останавливается и изучает яблоню через призму, носящую имя Лисимаха. С одной стороны, это облегчает мою задачу, потому что я понимаю, как у этого парня работали мозги. Проще пареной репы. Возьмите моего отца, а затем представьте, что благодаря какому-то божественному вмешательству он находит дело, в которое он верит всей душой, которое объясняет и мотивирует все его мысли и действия. В результате вы и получите Лисимаха.
Но с другой стороны... Я уже рассказывал вам про свой трюк с воображаемым зеркалом. Я смотрюсь в него и вижу Лисимаха. Я смотрюсь в него и вижу своего отца. Я смотрюсь в него и вижу себя.
Не слишком приятная мысль.