Глава 6.0

6

Кажется, я уже упоминал, что мой папаша играл не последнюю роль в Темах и вам могло показаться, что я не слишком-то горжусь этим фактом. Да, это так.

Когда он впервые появился в Городе (один Бог знает, сколько раз мне приходилось выслушивать эту историю), у него в кармане было не больше пятидесяти трохи, а за плечами — опыт рудников Парании. Четырнадцатилетний подросток, он уже имел на счету троих взрослых мужчин — одного он убил, защищаясь (по крайней мере, так он сам говорил), а двоих других — за деньги. Конечно, деньги это были не Бог весть какие, потому что на рудниках жизнь ценилась дешево, в отличие от всего остального. Сперва ему везло, потому что никто не подозревал, что ребенок может быть наемным убийцей, хотя подсыпать отравы в суп или перерезать горло во сне он может не хуже любого взрослого. Но местные власти быстро учились на своих ошибках, так что очередной его контракт закончился провалом. Хуже всех пришлось как раз моему отцу, потому что его почти поймали. Когда тебя обнаруживают возле кровати начальника работ с ножом в руке, объяснить свое поведение становится довольно сложно, да он и не пытался. Вместо этого он бросился бежать, а так как он был изворотливым как угорь, ему удалось ускользнуть, укрыться на барже с рудой и добраться до Города, добавив свою пропащую душу к десяткам тысяч других.

Подумав как следует, он решил продолжить заниматься тем же ремеслом, что и дома, и уж в чем ему нельзя было отказать, так это в наглости и отваге. Он забрался в спальню к одному из главарей Зеленых с бритвой в руке, а затем разбудил его. Когда пахан перестал его душить, ему наконец удалось вставить, что раз он смог забраться сюда, то для него не составит труда зайти и выйти незамеченным из многих других мест, и никто даже не подумает связать его и нанимателя с произошедшим несчастным случаем.

Зеленый терпеливо объяснил ему, что в Городе такой способ решения проблем не приветствуют, или по крайней мере, к нему прибегают недостаточно часто, чтобы можно было жить, занимаясь только этим ремеслом. Однако ему всегда могли пригодиться талантливые и смелые молодые люди, так что если бы мой отец зашел к нему снова, но днем и через дверь, они могли бы обсудить этот вопрос детальнее. А затем, когда мой отец улыбнулся и рассыпался в благодарностях, главарь одним пинком отправил его в полет через всю комнату. «Это тебя кой-чему научит, — сказал он, — во-первых, никогда не думай, что тебе удастся выйти сухим из воды, а во-вторых, даже не смей рассказывать кому-то, что ты застал меня врасплох».

Вот так мой отец и присоединился к Зеленым и стал заниматься примерно тем же, чем и раньше. Не забудьте, что это все было до того, как Темы перешли на легальное положение (это было сделано только когда Город оказался в осаде и то только потому что временному правительству была остро необходима рабочая сила). В те времена простого факта принадлежности к Теме было достаточно, чтобы отправить кого-нибудь в каменоломни или на галеры, что было несколько неловко, так как Темы тщательно следили за тем, чтобы никто из бедняков, кто не принадлежал либо к Зеленым, либо к Синим, не мог зарабатывать на жизнь по любую сторону закона. Всем, кто пытался обойти этот неписаный закон, выворачивали ноги, а мой папаша был самым умелым и уважаемым выворачивателем ног во всей западной части Города.

Он никогда не прекращал рассказывать мне, что это была за чу́дная профессия. Для начала, она давала определенную стабильность, поскольку труп любого, кто переходил ему дорогу, в течение суток находили выброшенным в море в гавани — в конце концов, ему следовало поддерживать свой авторитет. Также она приносила хорошие деньги, и окружающие просто из кожи вон лезли, чтобы оставаться с ним в добрых отношениях, потому что по одному его слову в их домах или лавках мог начаться случайный пожар. Конечно, время от времени у него, как и у всех членов Тем, возникали трения с властями, но если ему нужно было, чтобы кто-нибудь подтвердил его алиби или сознался во вменяемом ему преступлении, на свете было много семейных людей, которых можно было склонить к сотрудничеству.

«Да, сынок, прекрасная жизнь,» — часто говаривал он. Я был здоровым и сильным ребенком; он не мог нарадоваться на меня и не раз хватал меня за руку, проверяя твердость мышц. «Вот хорошо, мяска-то прибавилось,» — бормотал он при этом. И какое-то время меня такое положение дел устраивало. Мне нравилось, что другие дети с нашей улицы относились ко мне с большим дружелюбием, а если какие-то ссоры и случались, то на следующее же утро мои обидчики с затравленным взглядом тихонько извинялись передо мной, и я это просто-таки обожал. Единственное, что меня немного разочаровывало — то, что хоть папаша и научил меня драться, причем довольно хорошо, мне так и не довелось опробовать свои навыки в деле, поскольку никто из других ребят даже не подумал бы дать мне сдачи.

Но вся эта идиллия закончилась, когда папаша решил, что мне пора стать его подмастерьем, если можно так выразиться. Я должен был сопровождать его на «деловых встречах», когда он собирал причитающиеся ему и Теме деньги, раздавал дружеские советы и предупреждения и все такое. Я был совсем не против. Мне нравилось, как люди вокруг нас притихали, и я гордился тем, что у окружающих поджилки тряслись от одного его вида — от одного нашего вида, потому что он не скрывал, какое будущее он для меня планирует. «Приглядитесь к моему пацану, — говорил он, — да повнимательнее, чтобы точно его узнать, когда настанет время». Это мне особенно нравилось.

Так как мой отец был очень хорош в своей профессии, его непосредственное вмешательство требовалось довольно редко. Но время от времени ему приходилось размяться на каком-нибудь несчастном осле, случайно или намеренно нарушившем правила, по которым жили трущобы. Обычно это были чужестранцы или иногородние. В тот раз это был какой-то элиец. Раньше он был помощником боцмана на зерновозе, но потом заболел и команде пришлось высадить его в городе. Они велели ему поправляться и пообещали забрать его на обратном пути. Но кто-то украл деньги, которые товарищи ему оставили, и так как в Городе в те времена элийцев было немного, никто не взялся присмотреть за ним. Так что к тому времени когда наш моряк встал на ноги, он задолжал за комнату целых три талера, и никто не знал, когда именно вернется его судно. Ночевать ему пришлось под аркой на Старом Цветочном рынке, и он совершил непростительную ошибку — положил шляпу перед собой, как обычно делают нищие. Но на Цветочном рынке попрошайничать имели право только те, кто платил Темам. Так что главари Зеленых и Синих встретились, подкинули монетку и Зеленым выпала честь разобраться с нахалом. Это и входило в работу моего отца.

Когда мы пришли на рынок, мы обнаружили, что бедняга сидел на самом виду. Помню, в его шляпе не было ни монетки. Скажу откровенно, он попусту тратил время, потому что ни один член Темы не рискнул бы подать незнакомому нищему. Но не в этом суть.

Когда я сейчас об этом думаю, мне кажется, что отец просто истосковался без дела. Ему уже давно не приходилось заниматься членовредительством. Как-то раз он попытался мне это объяснить. По его словам, это было как заниматься любовью (конечно, выразился он менее поэтически и более грубо) — если долго воздерживаться, то в душе возникает непреодолимое желание и с этим ничего нельзя поделать. Пожалуй, в этом-то и было все дело. Кроме того, тот мужик был чужеземцем, у него не было в Городе семьи, которая расстроилась бы, если бы папаша зашел немного дальше, чем обычно.

Он подошел к нему, держа руки в карманах, остановился, и поглядел на него сверху вниз, не издавая ни звука. Элиец посмотрел на него с надеждой в глазах. Отец вежливо кивнул в ответ, а затем ударил его ногой по лицу. Я помню, как высоко взлетел его подбородок и как я не мог поверить, что папаша не сломал ему шею этим ударом. Но я недооценил его навык, отточенный за годы практики. Элиец валялся на спине, и отец четыре раза ударил его ногой, каждый раз по новому месту. Я слышал, как внутри тела моряка что-то ломается с мерзким звуком, который мне не забыть. Затем отец пинком перевернул его на живот и ударил еще три раза. После этого он снова перевернул его на спину, оценивающе осмотрел результат своей работы, кивнул, повернулся было спиной, но вернулся и вогнал каблук ботинка элийцу в правый глаз.

— Ну, хватит с него. — сказал он добродушно. — Пошли обедать.

Почти всю дорогу домой я молчал, но в конце концов все же спросил его, зачем он снова вернулся к моряку. В конце концов, дело было сделано, зачем ему было вдобавок калечить беднягу?

Он остановился и взглянул на меня. На какой-то момент мне показалось, что он мне ответит, но вместо этого он отвернулся и зашагал дальше, так что мне пришлось нагонять его.

— Па? — спросил я.

— Пошевеливайся, — ответил он, — ты знаешь, что твоя мамаша терпеть не может, когда мы приходим на остывшие харчи.

На следующее утро, когда отец хотел взять меня с собой на обычную прогулку, я притворился, что у меня кашель и больное горло. Мне удавалось отлынивать таким образом около недели, а потом я нашел в себе дух сказать ему, что хочу пойти учиться, на ювелира, юриста или кого-нибудь еще.

Папаша воспринял эту новость спокойно, стоит отдать ему должное. Я поступил правильно — мне удалось сделать вид, что у меня имеются амбиции, будто я хочу вырваться за пределы Цветочного рынка. Ему понравилась мысль о его сынишке в роли чиновника (в государственном аппарате вообще было много Зеленых), тем более, что это бы показало, как высоко он смог забраться с тех пор, как оставил позади рудники. На самом деле, это мама устроила скандал. Она была Зеленой до мозга костей — встречаются такие люди. Отец лишь посмеялся над ней, что только подлило масла в огонь.

— Ну и что с того, что пацан хочет стать большим начальником и целыми днями сидеть на жопе ровно? — сказал он. — Удачи ему с этим, он может далеко пойти.

Она ничего не ответила ему на это, но бросила на меня взгляд, от которого с меня чуть кожа не сошла.

В общем, я подал прошение, чтобы меня взяли на работу в Казначейство. Многие люди моего возраста так поступали, но, конечно же, место досталось мне, даже без собеседования. Работа эта оказалась гораздо труднее, чем я себе представлял, но начальство относилось ко мне удивительно терпеливо и доброжелательно, даже несмотря на то, что я совершил несколько довольно грубых промахов. Мой непосредственный начальник только нервно посмеялся и посоветовал мне не беспокоиться об этом. Когда я пообещал, что исправлюсь и стану работать внимательнее, он уверил меня, что все в порядке и мне не стоит так переживать.

А потом что-то случилось. Что именно — я не знаю и по сей день, но, подозреваю, отец получил взятку от какого-то из своих клиентов в обмен на то, чтобы дать ему сбежать из Города до осуществления наказания. Ему следовало бы быть умнее, но мне кажется, за столько спокойных лет ему показалось, что он неуязвим. Что ж, неуязвим он точно не был.

Похорон не было — нечего было хоронить. Маме в виде исключения разрешили сохранить членство в Теме, но работать она могла только пряхой, а эта профессия приносит довольно мало денег и относится к низшим ступеням иерархии. Никто в здравом уме не стал бы нанимать ее, так что ей приходилось выполнять мелкие заказы для чужеземцев. Но в душе она осталась Зеленой и винила в случившемся меня — если бы я только был вместе с отцом тогда, я бы не дал ему совершить ту ошибку, в чем бы она ни заключалась в действительности, или я хотя бы смог защитить его или ее саму. В любом случае, это все была моя вина. И если уж совсем честно, то я не мог с чистым сердцем сказать, что она неправа.

Из Казначейства, меня, конечно же, выгнали. Тогда-то я и стал актером. Не знаю, почему Темы никогда не пытались захватить контроль над увеселениями, но театры остались вне их жадных лап. Пока я работал в Казначействе, я много времени провел, изучая как говорили и двигались тамошние сотрудники. Это были образованные, изысканные, интеллигентные люди, или, по крайней мере, так мне казалось, а уж по сравнению с окружением, в котором я вырос, так оно и было на самом деле. В моем отделе работало с дюжину юных отпрысков знатных родов, младших сыновей младших сыновей, обреченных самим зарабатывать себе на жизнь, но обладающих связями, которые позволяли им работать ровно столько, чтобы не перетруждать себя. Именно с них я брал пример во всем, а так как они все были без ума от театра и богемы, мне тоже пришлось в это погрузиться. Один юный обалдуй, с которым я водил дружбу, тратил кучу денег, которых у него не было, на актриску по имени Андроника, заработавшей достаточно, чтобы влезть в круг антрепренеров. Он познакомил меня с ней и она устроила меня на должность рабочего сцены, носильщика реквизита, а также исполнителя второстепенных романтических и третьестепенных комических ролей. Я бы хотел сказать, что все остальное — дело истории, но это, конечно, было бы просто смешно.

Все это может показаться вам не относящимся к делу, но я хотел бы все равно попросить вас обратить на это внимание, поскольку это объясняет, откуда я понабрался знаний о том, как люди теряют сознание. Не то, чтобы они были очень глубокими, но я явно знаю об этом больше, чем вы. По крайней мере, я на это надеюсь, поскольку думаю о вас только хорошее.

Мой папаша мог отправить человека в нокаут одним ударом. Никто в этом не сомневался, но ему нравилось время от времени доказывать это снова.

«Не нужно замахиваться издалека, так, будто ты из лука стреляешь, — сказал он мне как-то, — удар должен идти из спины и плеч. Твоя рука должна пройти совсем небольшое расстояние, а его голова, наоборот, отлететь далеко».

Он тут же продемонстрировал это на каком-то старом пьянчужке, который стоял в ярде или около того от нас. Конечно же, он был прав во всем. Его кулак сдвинулся в лучшем случае дюймов на восемнадцать, но голову старикашки отбросило далеко назад и он рухнул на землю, как сброшенный с ноги носок.

Ну да, вот такой вот у нас был район, и среди местных жителей не только моему папаше нравилось отправлять людей в отключку. И вот некоторые люди, очнувшись через некоторое время после такой экзекуции, чувствуют себя более-менее в порядке. По их словам, это не хуже обычного похмелья. Конечно, получать его не так весело, но зато дешевле и эффект примерно тот же. Но есть и другие люди, у которых после удара в черепе начинает все болтаться. Я сам такое испытал еще мальчишкой, и ощущение того, как мозг отскакивает от твоего собственного черепа, ни с чем нельзя сравнить. После такого люди забывают простые вещи, начинают психовать из-за пустяков, иногда бормочут что-то невнятное, и порой им кажется, что все затянуто туманом, хотя на самом деле погода ясная.

А еще я отправлял в нокаут людей на сцене и сам терял сознание больше раз, чем могу посчитать. Должен сказать, что умею падать очень изящно, и мой навык удостаивался похвалы со стороны антрепренеров, из которых обычно доброго слова клещами не вытянешь. Но на сцене удар идет по широкой дуге, чтобы движения актера были видны даже с галерки, а после попадания нужно незаметно хлопнуть в ладоши на уровне пояса, чтобы звуком добавить ему достоверности.