Мох, Ядро и Дорога к Стенам

Сознание вернулось волнами, пробиваясь сквозь толщу боли и глухого шума в ушах. Боль. Она обрушилась первой, жгучей, рвущей волной, исходящей из левой руки... вернее, из того, что от нее осталось. Я застонал, инстинктивно пытаясь схватиться за культю правой. Прикосновение к месту чуть ниже локтя вызвало новый спазм. Ткань рукава была жесткой, пропитанной запекшейся кровью и... чем-то еще.

Я открыл глаза. Серое небо форта. Запах крови, разложения и... сырости, свежей земли. Я лежал на спине, подложив под голову свернутый плащ. Рядом, как мрачная скала, стоял Исполин. Его каменно-корневое тело было испещрено свежими сколами и глубокими царапинами, но он стоял непоколебимо, его "голова" повернута в сторону разрушенного парапета. К Наблюдателям.

Память хлынула обрывками: костяной клык, падающая рука, дикий прилив маны, глиняные паразиты, корневой таран, раздавленная грудь командира... и они. Три безмолвные фигуры в темных одеждах и масках-клювах. Кристалл с желто-зеленым светом.

– Где... они? – хрипло прошептал я, пытаясь приподняться на локте. Головокружение схватило за виски, заставив снова опуститься.

Исполин медленно повернул свою тяжелую голову ко мне. Он протянул корневую "руку" и указал на стену. Туда же, где они были. Я впился взглядом в зубчатый край парапета. Никого. Только три древних каменных столба, мрачно черневшие на фоне утренней мглы. Ни теней, ни движения. Как будто их и не было.

– Привиделось? – прошептал я, но тут же отбросил мысль. Нет. Слишком реальны были детали: мерцающая ткань, стилизованные клювы, тот проклятый кристалл. И главное – реакция голема. Он видел их. Он предупредил. Они были здесь. Исчезли, как призраки. "Наблюдали. Записали. Ушли." Мысль была ледяной. "И вернутся?"

Сжав зубы от боли, я сел, прислонившись спиной к холодному камню уцелевшей стены. Правой рукой осторожно раздвинул пропитанную кровью ткань рукава на левом предплечье.

Мох. Густой, ярко-зеленый мох, как бархатный ковер, покрывал место ампутации. Он рос прямо из кожи, из плоти, плотно прилегая к культе, будто запечатывая рану. Ни нагноения, ни воспаления – только странная, прохладная пульсация под слоем зелени. Я тронул его пальцами. Мягкий, влажный, пахнущий лесом после дождя. Часть меня. Часть дара. Ужас смешивался с ошеломляющим облегчением. Я не истек кровью. Не умер от заражения. Земля... или что-то в ней... спасла меня. Но цена? "Что я теперь? Получеловек-полу... что?"

В правой руке, сжатый в кулак до побеления костяшек, был трофей. Ядро Командира Гульей. Оно было тяжелым, холодным, размером с крупное куриное яйцо. Тусклый желтый камень снаружи, но внутри, в самой сердцевине, пульсировала кроваво-красная бусина, как зрачок в глазу хищника. Оно излучало тяжелую, гнетущую энергию, смесь гнили и костяной мощи.

Я посмотрел на Исполина. Он стоял, ожидая. Его грудь, поглотившая ядро кабана, а затем и это... казалась темнее, тверже. В ней чудилась спящая ярость.

– Твой, – прошептал я, протягивая ядро. – Возьми. Ты его заслужил.

Из груди голема, прямо над местом, где скрылось первое ядро, выдвинулся толстый, темный корень, покрытый мелкими каменными чешуйками. Он осторожно обвил желтый камень, втянул его внутрь, как змея добычу. Камень исчез в каменной плоти. На мгновение грудь Исполина вспыхнула желто-красным сиянием, осветив сколы и корни изнутри, затем свет погас, оставив лишь глухое гулкое биение, словно под землей застучал огромный барабан.

Мана во мне дрогнула. Как будто лопнула натянутая струна. Ощущение избыточной силы, подаренной Плодом, исчезло. Резервуар сжался до привычных объемов. Я мысленно попытался призвать базового голема. Получилось. Еще одного... Максимум четырнадцать. На три меньше, чем в пике силы после Плода. "Плата за временную мощь. Или... за выживание?" Ядро Командира было сильнее, но его энергия теперь принадлежала голему, а не питала мой временный прилив.

– Ладно, брат, – сказал я Исполину, с трудом поднимаясь. Боль в культе притупилась, сменившись ноющей тяжестью и странным ощущением целостности, которую давал мох. – Пора валить отсюда. Это место... проклятое.

Я сформировал Четверку – четыре базовых големчика, юрких и цепких. Скинул на них остатки припасов, шкуру кабана, клыки, пустые фляги. Сам же подошел к Исполину.

– Сделай мне... сиденье. На спине. Чтобы не свалиться.

Голем повиновался. Корни на его широкой спине зашевелились, переплелись, сформировав подобие грубого, но устойчивого кресла с невысокими подлокотниками и углублением для спины. Я забрался на него, устроившись между каменными "лопатками". Высота была непривычной, вид – впечатляющим. "Царь Пустоши на своем каменном троне," – мелькнула горько-ироничная мысль.

Мы двинулись. Исполин шагал тяжело, но уверенно, его шаги отдавались глухими ударами в землю. Четверка семенила следом. Я выбрал направление – заброшенная дорога, едва угадывающаяся под слоем грязи и проросшей травы. Куда она вела? Не знал. Лишь прочь от форта, от Наблюдателей, от места, где я потерял часть себя.

Дни сливались в монотонную череду. Голод. Припасы таяли. Охота? С одной рукой, без хорошего оружия? Самоубийство. Рыба? Река осталась далеко позади. "Долго так не протянуть," – понимал я, глядя на спину Исполина. И тут меня осенило. Плод. Он вырос на големе после поглощения ядра кабана. Чистая, концентрированная мана. "Если он может вырастить мана-плод... почему не обычное растение? Не еду?"

Надежда, слабая, но упрямая, затеплилась в груди. Нужны были семена. Коренья. Любая жизнь, которую можно попытаться вживить в каменно-корневое тело голема.

На следующей стоянке, в чахлой рощице, я расформировал Четверку. Четыре базовых големчика замерли передо мной.

– Ищите, – приказал я, посылая им мысленный образ: корни, клубни, семенные коробочки, грибницы. Все, что может дать ростки. – Все съедобное. Приносите.

Маленькие земляные создания рванули в чащу, мгновенно слившись с почвой, как капли воды. Я ждал час. Два. Начинал волноваться, хотел уже отозвать их... И тогда они вернулись. Не с пустыми "руками". Каждый нес в своем глиняном теле растение:

1. Кустик дикой земляники с бледными, но живыми листьями и парой зеленых ягод.
2. Гнездо белых грибов (боровиков) с плотной, здоровой грибницей.
3. Несколько молодых подосиновиков с ярко-красными шляпками и крепкой ножкой.
4. Пучок неизвестных кореньев, похожих на дикую морковь, но тоньше.

– Не густо, но... начало, – пробормотал я. – Исполин. Дай им место. Взрасти их.

Я поднес каждое растение к его корпусу. Корни голема отозвались. Они аккуратно приняли дар, окутали корни земляники и грибницы, вплели коренья в свою структуру, создав для них карманы из влажной глины и перегноя прямо под каменными пластинами на спине и плечах.

Мы двинулись дальше. Десять дней. Десять долгих дней пути по унылому ландшафту. Ни врагов. Ни интересных находок. Только дорога, редкие перелески и бесконечное серое небо. Монотонность была почти невыносимой. Но было чудо.

Растения ожили. Не просто прижились – буйствовали! Земляника зацвела белыми звездочками, затем дала первые алые ягоды. Грибы росли не по дням, а по часам. Белые боровики упруго поднимали шоколадные шляпки из щелей брони, подосиновики алели, как сигнальные огни. Коренья пустили густую ботву. Исполин превращался в ходячий сад. От него исходил странный, но приятный запах – смесь влажной земли, хвои и грибов. И что важнее всего – пульсация маны в этих растениях была чистой, спокойной, здоровой. Не аномальной, как в тех грибах, что вызвали тревогу сканеров позже. Это была жизнь, подпитанная землей голема и, возможно, остатками силы ядер.

Я срывал ягоды, аккуратно срезал грибы. Еда. Надежная еда. Пусть пока немного, но это был прорыв. Это означало, что я не умру от голода в Пустоши. Пока со мной мой каменный брат.

На одиннадцатый день лес начал редеть. Мы вышли на огромное, пустынное поле, поросшее бурьяном и колючками. И вдалеке, на самом горизонте, маячили они. Стены. Высокие, серые, неприступные. Цивилизация. Или ее жалкое подобие.

Сердце забилось чаще – смесь надежды и глухого страха. Что там? Люди? Порядок? Или новые клетки и цепи? Исполин, покрытый цветущей земляникой и крепкими грибами, шагал по полю, его шаги теперь казались тяжелее, настороженнее. Четверка големов семенила за ним, нагруженная последними припасами.

Мы приблизились. Стены вырастали, подавляя своей массой. Металл, бетон, ржавчина. На гребне – патрули. Над воротами – флаг: черный, с кулаком, сжимающим три молнии на фоне восходящего солнца.

– «Стальной Рассвет»... – выдохнул я, леденея внутри. Худший из вариантов. Гильдия солдат и фанатиков порядка.

Ворота не открылись. С башни над ними раздался хриплый, усиленный мегафоном окрик, режущий тишину поля:

– СТОЯТЬ! Неподвижно! Руки на виду! Идентифицируй себя и... ЭТО! – голос дрогнул, указывая на Исполина, на его цветущую спину и алеющие грибы. – Что за мерзость?! Говори! Или открываем огонь!

Надежда умерла. Цивилизация встретила меня не спасением, а стволами оружия и криком страха перед моим единственным другом и кормильцем. "Добро пожаловать домой, Мирон," – горько подумал я, медленно поднимая единственную руку, чтобы они видели, что я безоружен. Впереди были не ворота к спасению, а новая битва. Битва за право быть человеком в мире, который боится всего необычного.