Выбор Ронина
Глава 4: Выбор Ронина
День тянулся, как пытка.
Дом Сабуро превратился в склеп, наполненный приглушенным горем. Солнечный свет, падавший на заснеженную деревню, казался неуместным, почти кощунственным. Он был символом безопасности, но для тех, кто был внутри, он был лишь тюремной стеной, отделявшей их от возможности бежать.
Кие и дети сидели у остывшего очага. Сабуро, бормоча извинения, принес им скудный завтрак — теплую лепешку и соленые огурцы. Никто не притронулся к еде. Ханако и Шигеру спали, уткнувшись в мать, их сон был бегством от ужаса, который их разум не мог обработать.
Только Такео не спал. Он сидел, прислонившись к стене, и точил кухонный нож о камень. *Шк-шк-шк*. Звук был резким, методичным, полным сдерживаемой ярости. Он не плакал. Он готовился. К чему, он и сам не знал, но он больше не будет безоружным.
Акио сидел у входа, спиной к ним, лицом к чулану. Он был чужим в этом доме, чужим в этом горе. Он был стражем. Он не просто сидел у входа в дом; он сидел у входа в чулан, физически отделяя семью от того, во что превратилась Незуко.
Перед ним лежали куски бамбука, которые принес дрожащий Сабуро, и его собственный вакидзаси.
С хрустом и методичной точностью, которая казалась пугающей в его окровавленных перчатках, Акио работал. Он резал. Он строгал. Он сверлил. Его движения были экономичными, точными — движения воина, применяемые к ремеслу плотника.
Он, Ронин Тени, Убийца Столпов, Тринадцатая Луна, сидел на полу и мастерил кляп. Ирония была такой едкой, что во рту стоял привкус пепла.
Он вспоминал свои руки, сжимавшие рукояти катан, вонзавшиеся в плоть Истребителей. Руки, которые он добровольно протянул Мудзану, чтобы тот наполнил их силой для мести. Руки, которые вчера без колебаний регенерировали ожог. Теперь эти руки создавали не оружие, а путы. Ограничитель.
Из чулана не доносилось ни звука. После того отчаянного, полного боли плача, Незуко затихла. Она не спала. Акио чувствовал ее. Она была там, в темноте, съежившись, борясь с голодом, который, как он знал, должен был рвать ее изнутри. Каждая секунда этой тишины была победой. Победой, которую одерживала не она одна.
«Ты защищала их», — снова и снова проносилось у него в голове. — «Ты, став монстром, оказалась человечнее, чем я был за последние три года».
Он не искупал вину. Искупление было для тех, кто верил в прощение. Он просто... нашел то, что было еще более сломлено, чем он сам. И он не мог позволить этому разбиться окончательно.
Он закончил. Маленький, гладко отполированный кусок бамбука с тесемками из пеньки.
— Готово, — сказал он в тишину.
Шк-шк-шк. Звук ножа о камень прекратился. Такео поднял голову. Кие вздрогнула.
Акио поднялся. Он подошел к темному проему чулана. Он слышал, как там, в темноте, прерывается дыхание. Она его учуяла. Внутри что-то заскреблось, забилось в самый дальний угол.
— Пожалуйста...
Он остановился.
Кие стояла позади него. Ее лицо было опустошенным, но в глазах горел слабый, отчаянный огонек материнской воли.
— Пожалуйста, — повторила она, протягивая руку. — Дай мне. Она... она боится тебя. Она не поймет.
Акио посмотрел на ее протянутую руку, потом на бамбуковый кляп. Он был символом ее порабощения. Если его наденет он, это будет акт насилия.
Он молча вложил кляп в ее ладонь.
— Кие-сан, — тихо сказал Сабуро из своего угла. — Не надо. Это опасно.
— Это моя дочь, — просто ответила она.
АKио сделал шаг в сторону, давая ей пройти, но оставаясь достаточно близко, чтобы среагировать. Его рука не отрывалась от рукояти вакидзаси.
Кие вошла в темноту чулана.
Акио услышал резкий, испуганный вдох. Шипение.
— Тш-ш-ш... — Голос Кие дрожал, но не срывался. — Тш-ш, моя хорошая. Это я. Мама.
Послышалось рычание. Низкое, предостерегающее.
— Я знаю, Незуко. Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что ты голодна. — Кие всхлипнула. — Ты всегда была такой... всегда заботилась о младших. Ты же не хочешь их обидеть? Ты же их защищала.
Рычание перешло в жалобный, скулящий звук.
— Это... это чтобы помочь тебе, — шептала Кие. — Чтобы защитить тебя. От других. И от... Пожалуйста, доченька. Позволь мне.
Акио замер. Он ждал крика. Броска. Звука разрываемой плоти.
Но вместо этого наступила тишина. А затем — тихий всхлип Кие.
Через мгновение она вышла из чулана, вытирая слезы. Она была одна.
— Она... она позволила, — прошептала она, не веря. — Она поняла.
Акио заглянул в темноту. Незуко сидела, прижавшись к стене, обхватив колени. Маленький бамбуковый кляп был аккуратно закреплен у нее во рту. Она подняла на него свои бледно-розовые, нечеловеческие глаза. В них больше не было дикости. Только бездонная, всепоглощающая печаль.
Он молча кивнул.
Сумерки окрасили снег в цвет крови. Время вышло.
Акио подготовил корзину, которую дал ему Сабуро, — прочную, плетеную из толстых ивовых прутьев, предназначенную для тяжелой руды. Он укрепил ее ремнями и уложил внутрь одеяла.
— Пора, — сказал он.
Прощание было быстрым и жестоким.
Кие подошла к чулану. Незуко, услышав голос матери, выползла наружу, съежившись до размеров ребенка. Она была покорной. Сломленной.
— Незуко... — Кие опустилась на колени, обнимая свою дочь. Она прижимала ее к себе, гладя по волосам, и слезы капали на черные пряди с оранжевыми кончиками. — Будь сильной. Слушайся... его. Выживи. Пожалуйста, Незуко, просто выживи.
Незуко не могла ответить. Она лишь отчаянно вцепилась в кимоно матери, издавая глухие, задавленные кляпом рыдания.
Ханако и Шигеру бросились к ним, облепив сестру и мать, создавая маленький, дрожащий островок горя.
— Сестренка! Не уходи! Не уходи с ним!
— Незуко-нее-чан!
Только Такео стоял в стороне. Он смотрел не на сестру. Он смотрел на Акио.
Акио подошел и мягко, но настойчиво отстранил детей.
— Нам нужно идти.
Он помог Незуко забраться в корзину. Она послушно свернулась внутри, как маленький зверек, уходящий в спячку. Акио закрыл крышку и закрепил ее. Он взвалил тяжелую ношу на спину.
Он повернулся к выходу.
— Ронин!
Акио остановился.
Такео шагнул к нему. Его лицо было бледным, в глазах горел тот же упрямый огонь, что был в глазах его мертвого брата. Кухонный нож, который он точил весь день, в его руке выглядел жалко, но он держал его с яростью, вцепившись так, что побелели костяшки.
— Я не знаю, кто ты, — прошипел мальчик. — Демон ты или человек. Мне плевать.
Он ткнул пальцем в сторону Акио.
— Ты опоздал спасти Танджиро-нии-сана. Ты позволил тому ублюдку уйти. Теперь ты забираешь мою сестру.
Он сделал вдох, его голос дрогнул, но не сломался.
— Если ты подведешь ее... Если ты позволишь ей умереть... или если ты... если она... — Он не мог этого выговорить. — Я найду тебя. Клянусь всеми богами, я вырасту, я стану сильным, и я найду тебя и убью.
Акио долго смотрел на него. На этого ребенка, в один день потерявшего брата, сестру и детство. Он увидел в нем сталь. Он увидел в нем тот же огонь, что и в Танджиро.
Он не стал давать обещаний. Они ничего не стоили.
— Защищай свою семью, Такео Камадо, — глухо сказал он. — Я свою не уберег. Я не позволю этому случиться снова.
Он не стал объяснять, что имел в виду — свою семью Камадо или свою собственную, давно погибшую. Он просто кивнул Кие и Сабуро и шагнул за порог, в синюю, ледяную ночь.
Он шел уже час, двигаясь с нечеловеческой скоростью. Деревня осталась далеко позади. Он не бежал — он скользил между деревьями, как тень, не оставляя почти никаких следов на мерзлом насте. В корзине за спиной было тихо. Незуко снова спала своим странным, исцеляющим сном.
В его голове был план. Расплывчатый, почти невозможный.
Тамаё. Имя, которое он слышал лишь однажды, в шепоте Высших Лун. Имя, которое Мудзан произносил с такой ненавистью, с какой не говорил даже о Столпах. Демон-доктор. Отступница. Предательница, живущая уже сотни лет. Если кто-то и мог понять, что случилось с Незуко, если кто-то и знал о слабостях крови Мудзана, то это она.
Найти ее будет все равно что найти иголку в стоге сена, который горит. Она должна прятаться в большом городе, среди людей...
КАРРР!
Резкий, пронзительный крик разорвал тишину.
Акио замер. Это был не обычный ворон. Это был Ворон Уз.
КАРРР! ОБНАРУЖЕН ДЕМОН! У ПОДНОЖЯ ГОРЫ! К ВОСТОКУ ОТ ДЕРЕВНИ! МИЗУНОТО, НЕМЕДЛЕННО УНИЧТОЖИТЬ!
Ворон пронесся над его головой.
Акио выругался сквозь зубы. Истребители. Так быстро. Должно быть, кто-то из деревни послал ворона, или у них был патруль неподалеку.
Он рванул с места, ныряя глубже в чащу. Его скорость была невероятной, но ворон следовал за ним, кружа над деревьями.
— Стой!
На лесной тропе, метрах в пятидесяти впереди, он увидел его.
Фигура в стандартной форме Истребителей Демонов, поверх которой было поношенное полосатое хаори. Совсем мальчишка. Едва ли старше Танджиро. Его меч был уже обнажен, но руки, сжимавшие рукоять, дрожали. Он был напуган.
— Я... я чую! — выкрикнул мальчишка, пытаясь казаться храбрым. — Ты! У тебя в корзине... Демон!
«Мизуното», — подумал Акио. Самый низший ранг. Его бывший "коллега", Столп, распотрошил бы этого ребенка за полсекунды. А он, Акио, мог бы убить его, даже не вынимая меча.
Корзина за его спиной задергалась. Незуко проснулась от крика и запаха чужака.
— Выходи, отродье! — Истребитель принял неуклюжую стойку. — Дыхание Воды... Первый стиль!..
Он бросился вперед.
Акио вздохнул. В его груди боролись два инстинкта. Первый, отточенный годами в качестве Тринадцатой Луны, шептал: «Убей. Он — враг. Он хочет убить то, что ты защищаешь».
Но второй инстинкт... новый, едва проклюнувшийся...
«Ты не он. Ты — щит».
Когда меч мальчика был в метре от его шеи, Акио шевельнулся.
«Мерцающий Шаг».
Он не атаковал. Он не использовал пламя. Он просто... ушел.
Воздух хлопнул. Акио исчез.
Истребитель пролетел сквозь место, где он только что стоял, его меч со свистом рассек пустой воздух. Он споткнулся и упал в снег.
— Что?!
Он ошеломленно поднял голову.
Акио уже стоял в тридцати метрах от него, на ветке высокой сосны, глядя на него сверху вниз.
— Не ходи за мной, мальчик, — его голос был тихим, но разнесся по лесу, как похоронный колокол. — Ты ищешь не того демона. А я... не тот враг, которого ты можешь победить.
— С-стой! Тру...
Прежде чем Истребитель успел закончить слово, Акио снова исчез, на этот раз окончательно, растворившись в ночном лесу.
Мальчик-Истребитель остался один на поляне, тяжело дыша, глядя в темноту. Его ворон сел ему на плечо.
— Куда он?.. Он... он исчез...
Акио Кагеяма бежал. Он бежал от своего прошлого, от Истребителей, от Мудзана. И впервые в жизни он бежал для кого-то.
Охота началась.