Глава 7.0

Человекопожирающие кошки

В порту я купил газету, в которой была заметка о старушке, съеденной тремя кошками. Происшествие случилось в маленьком городке под Афинами. Погибшей женщине было семьдесят лет, жила она одна. В комнате многоквартирного дома она тихо жила вместе с тремя кошками. Но однажды она внезапно упала — сердечный приступ или что-то вроде — и испустила дух, так и оставшись лежать на диване. Сколько времени прошло от падения до смерти — точно неизвестно. Но, так или иначе, она умерла. У неё не было ни родственников, которые бы регулярно её навещали, ни близких друзей, поэтому между тем, как она упала, и тем, как нашли её тело, прошло около недели.

Окна и двери были плотно закрыты, поэтому, когда хозяйка умерла, кошки не могли выбраться наружу. В комнате не было никакой еды. Конечно, в холодильнике, наверное, что-то было, но, к несчастью, у кошек не хватает сообразительности, чтобы открыть дверцу холодильника. И вот, изрядно оголодавшие кошки, не выдержав голода, стали пожирать мясо своей умершей хозяйки.

Я зачитал эту статью Идзуми через столик в кафе. В солнечные дни мы гуляли до порта, покупали издаваемую в Афинах английскую газету, заказывали кофе в кафе рядом с таможней, и если попадалась интересная статья, я в общих чертах переводил её и читал вслух — это стало нашим скромным ежедневным ритуалом на этом острове. А если статья была хоть сколько-нибудь интересной, мы обсуждали её. Она говорила по-английски довольно бегло, так что, думаю, конечно, могла бы и сама читать газету, если бы захотела. Но я ни разу не видел, чтобы она брала газету в руки.

— Мне нравится, когда кто-то читает мне вслух, — говорила Идзуми. — Так было с самого детства. Сидеть где-нибудь на солнечном месте, чтобы кто-то рядом читал мне что-то — неважно что, газету, учебник или роман — и просто слушать, глядя на небо или на море, было моей мечтой. Но до сих пор не нашлось ни одного человека, кто стал бы делать это для меня. Так что, знаешь, сейчас ты как бы восполняешь этот пробел. К тому же у тебя очень хороший голос.

Там были небо и море. И, как нельзя кстати (наверное, так и следует сказать), сам процесс чтения вслух для меня не был совершенно никаким мучением. Когда я был в Японии, я часто читал своим детям книжки с картинками. Когда читаешь текст вслух, в голове часто возникает что-то иное, нежели когда просто следишь за ним глазами. В этом есть особый резонанс, объём. И мне это казалось чем-то прекрасным.

Я время от времени потягивал горький кофе из маленькой чашки и медленно читал статью. Прочитав несколько строк, я делал паузу, мысленно переводил и осмысливал английский текст на японский, а затем читал его вслух. Откуда-то прилетело несколько пчёл и деловито облизывали пролитое предыдущим посетителем варенье. Пчёлы немного полизали варенье, потом, словно что-то вспомнив, взмыли в воздух и с ритуальным жужжанием полетели вокруг, а затем, снова словно что-то вспомнив, вернулись на стол. Даже когда я дочитал статью до конца, Идзуми в той же позе, положив локти на стол, молча ждала продолжения истории. Кончики пяти пальцев её правой руки были точно сложены с кончиками пяти пальцев левой. Я положил газету на колени и какое-то время смотрел на её длинные десять пальцев. Она смотрела на меня между пальцев.

— И что же? — спросила она.

— И всё, — сказал я, взял таблоид и сложил его вчетверо. Затем достал из кармана брюк носовой платок и вытер прилипшие к губам кофейные остатки. — По крайней мере, здесь больше ничего не написано.

— Но что стало с теми кошками потом?

Я посмотрел на её лицо, затем убрал платок в карман. — Не знаю. Об этом ничего не написано.

Идзуми слегка скривила губы. Это была её привычка. Когда она собиралась что-то сказать (что чаще всего принимало форму краткого заявления), она всегда поджимала губы к краю лица, словно расправляя складку на простыне, потянув её в сторону. Когда я впервые встретил её, эта привычка показалась мне очень милой.

— Газеты, наверное, везде в мире одинаковы. То, что действительно хочешь узнать, никогда не написано.

Она достала одну сигарету из новой пачки «Сейлем», взяла её в рот и зажгла спичкой. Она выкуривала ровно одну пачку в день. Утром открывала новую пачку и выкуривала её в тот же день. Я не курил ни одной. Примерно пять лет назад, когда жена забеременела, я бросил по её просьбе.

— Знаешь, что мне хочется узнать, — сказала она, спокойно выпустив в воздух табачный дым, — так это какая участь постигла тех кошек. Убили ли их за то, что они ели человеческое мясо? Или же их оправдали, погладив по голове со словами: «Бедняжки, вам тоже пришлось нелегко»? Как думаешь, какой вариант?

Я смотрел на пчёл на столе и немного подумал об этом. В голове у меня наложились друг на друга образы трудолюбивых пчёл, усердно лижущих варенье, и трёх кошек, пожирающих тело старушки. Поверх жужжания пчёл издалека донёсся крик чайки. Моё сознание на несколько секунд заблудилось на границе между реальностью и нереальностью. Мне было трудно удерживать понимание того, где я сейчас нахожусь и что делаю. Я глубоко вздохнул, посмотрел на небо, а затем на Идзуми.

— Понятия не имею.

— Подумай. Если бы ты был мэром того городка или начальником полиции, как бы ты поступил с теми кошками?

— Как насчёт того, чтобы поместить их в учреждение для перевоспитания? — сказал я. — Перевести на вегетарианскую диету.

Идзуми не засмеялась. Она втянула табачный дым, а затем медленно выпустила его.

— Когда я слышу эту историю, я вспоминаю лекцию по католицизму, которую нам прочли вскоре после поступления в среднюю школу. Я тебе рассказывала? Я шесть лет ходила в очень строгую католическую школу. До начальной школы я училась в обычной муниципальной, а в среднюю поступила туда. Сразу после церемонии поступления была так называемая «беседа с сестрой». Важная сестра собирала всех новичков, вставала на кафедру и рассказывала о католическом вероучении. Нам рассказывали много всего, но я лучше всего запомнила (хотя, по правде говоря, больше ничего и не помню) историю о том, как ты оказываешься на необитаемом острове вместе с кошкой.

— Звучит интересно, — сказал я.

— Корабль терпит крушение, и ты попадаешь на необитаемый остров. В лодку смогли сесть только ты и одна кошка. До острова ты как-то добрался, но съестного там ничего нет. В лодке есть только запас питьевой воды и сухарей, которого хватит одному человеку, чтобы кое-как продержаться дней десять. Вот такая история. И тогда сестра задаёт всем вопрос: «Итак, представьте себе на минутку, что вы оказались в таком положении. Закройте глаза и вообразите. Вы на необитаемом острове с кошкой. Еды почти нет. Если еда закончится, вам останется только умереть. Понимаете? Вы будете голодать, мучиться жаждой и умрёте. Что вы будете делать в такой ситуации? Станете ли вы делиться с кошкой скудной пищей? Нет, так поступать нельзя. Это неправильно. Вы не должны делиться едой с кошкой. Потому что вы — драгоценное существо, избранное Богом, а кошка — нет. Поэтому эти сухари вы должны съесть сами» — сестра с серьёзным лицом так и говорила. Когда я это услышала, я была потрясена. Не было никакой нужды специально рассказывать такое детям сразу после поступления. Я была поражена: вот это да, попала я в серьёзное место.

Мы с Идзуми жили на маленьком греческом острове, сняв небольшую комнату с кухней. Был межсезонье, да и вообще это не слишком известный курорт, так что аренда была недорогой. До приезда в Грецию мы с Идзуми даже имени этого острова никогда не слышали. Остров был близок к границе с Турцией, и в ясные дни с другого берега были видны синие горы материковой Турции. Когда дул сильный ветер, запах кебаба долетал и сюда, шутили греки. Но Малая Азия была прямо перед нами настолько близко, что это не звучало шуткой. Ведь турецкий берег был ближе, чем ближайший соседный греческий остров.

На площади у порта стояла статуя героя времён войны за независимость Греции. Он, откликнувшись на восстание на материке, отважно попытался поднять мятеж против оккупировавших остров турецких войск, но был схвачен и подвергнут коловой казни. Турки установили на площади порта заострённый деревянный кол и посадили на него сверху несчастного героя обнажённым. Под тяжестью тела кол медленно пронзил его снизу, и в итоге, говорят, вышел через рот, но на то, чтобы окончательно умереть, ушло, кажется, очень много времени. Статуя стояла как раз на том самом месте, где был тот кол. Наверное, когда её установили, это была внушительная, мужественная бронзовая статуя, но из-за морского ветра, пыли, чаячьего помёта и различных неизбежных повреждений, приносимых долгим течением времени, черты лица почти стёрлись. Жители острова не обращали на эту потёртую, обветшалую статую никакого внимания, да и сама статуя, казалось, теперь совершенно не заботилась о том, что станет с островом, страной или миром. Мы сидели в уличном кафе перед статуей, пили кофе или пиво и бесцельно коротали время, глядя на корабли в порту, чаек и далёкие турецкие горные цепи. Это был буквально самый край европейского мира. Здесь дул ветер с края мира, вставали волны с края мира, и носились запахи с края мира. Нравится это или нет, но такова природа окраины одного из миров. В этом было что-то от неизбежного регресса. Это вызывало во мне чувство, будто меня тихо поглощает область инородного тела. Инородного тела, расплывчатого и странно доброжелательного, находящегося за пределами этого края. И в лицах, взглядах, цвете кожи людей, толпившихся в порту, порой чувствовалась тень этого инородного тела.

Иногда я не мог до конца осознать факт, что принадлежу к такому месту. Сколько ни оглядывался по сторонам, сколько ни вдыхал этот воздух, я не мог органично связать его с существованием меня как человека. «Что же я делаю в таком месте?» — думал я.

Всего два месяца назад я жил втроём с женой и четырёхлетним сыном в трёхкомнатной квартире в Уноки. Жильё было не слишком просторным, но вполне комфортным. Была спальня для супругов, комната ребёнка, а оставшуюся комнату я использовал как кабинет. Вид из окна был хороший, было тихо. По выходным мы втроём гуляли по берегу реки Тамагава. Весной вдоль насыпи цвели сакуры. Я сажал ребёнка на велосипед, и мы ходили смотреть на тренировку второй команды «Гигантов».

Я работал в солидной дизайнерской конторе, специализировавшейся на дизайне и вёрстке книг и журналов. Хотя я и был дизайнером, сама работа была скорее практической, в ней не было особой яркости или творческого элемента, но мне моё рабочее место в целом нравилось. Не то чтобы я каждый день жил безо всяких недовольств и счастливо. В основном было слишком много работы, и несколько раз в месяц приходилось работать ночи напролёт. Да и некоторые виды работ были ужасно скучными. Но это было сравнительно спокойное и свободолюбивое рабочее место. Поскольку я работал там довольно долго, я мог в определённой степени сам выбирать содержание своей работы и мог свободно высказывать своё мнение. Не было неприятных начальников или неприятных коллег. Зарплата была неплохой. Так что, если бы ничего не случилось, думаю, я продолжал бы работать там ещё очень долго. И моя жизнь, подобно реке Влтаве (или, если быть точнее, безымянной воде, содержащейся в реке Влтаве), текла бы неспешно к предназначенному ей морю. Но на этом пути я встретил Идзуми.

Идзуми была на десять лет моложе меня. Мы познакомились на рабочей встрече. И с первой же встречи мы друг другу очень понравились. В жизни, пусть и крайне редко, случается такое. По работе мы встретились ещё два или три раза. Я заходил в её компанию, она приходила в мою. Но даже когда мы встречались, мы не проводили вместе много времени, да и встречались мы не вдвоём. Или же не обсуждали ничего личного. Но когда та работа закончилась, я почувствовал невероятную тоску. Мне показалось, что у меня безосновательно отняли нечто необходимое. Я не испытывал такого чувства уже очень давно. Думаю, Идзуми, наверное, чувствовала то же самое. Примерно через неделю она позвонила мне на работу по какому-то мелкому делу. Мы немного поболтали. Я пошутил, она рассмеялась. Затем я предложил сходить куда-нибудь выпить. Мы пошли в маленький бар, пили и разговаривали. О чём мы тогда говорили, я почти не помню. Но у нас было поразительно много тем для разговора. О чём бы мы ни говорили, было интересно, и мы могли бы говорить бесконечно. Я отлично понимал, что она хочет сказать, и то, что другим людям объяснить было трудно, ей я мог объяснить с удивительной точностью. Мы оба были женаты, и у нас не было особых претензий к семейной жизни. И мы оба любили и уважали своих супругов. Но, как мне подсказывает опыт, шанс встретить человека, которому можешь передать свои чувства такими, как есть, полностью и гармонично, удивительно мал. Возможно, это ближе к чуду или удаче. Наверняка есть множество примеров, когда за всю жизнь так и не встречаешь ни одного такого собеседника. И, вероятно, это не так уж сильно связано с тем, что обычно считается любовью. Я думаю, это скорее близко к резонансу.

После этого мы несколько раз встречались вдвоём, пили и разговаривали. Её муж часто задерживался на работе, поэтому она могла сравнительно свободно распоряжаться временем. Но когда мы разговаривали вдвоём, время летело незаметно. Часто, взглянув на часы, я замечал, что уже близко время последнего поезда. Расставаться с ней всегда было тяжело. Мне всё ещё хотелось говорить, и ей тоже хотелось говорить.

Затем мы переспали. Не то чтобы кто-то из нас особенно настаивал, всё вышло совершенно естественно. Для нас обоих это был первый сексуальный опыт с кем-то, кроме супруга, с тех пор как мы поженились. Но мы почти не испытывали чувства вины. Потому что для нас обоих это было действительно необходимо. Раздеть её, провести пальцами по её коже, обнять, войти в неё, кончить — всё это было совершенно естественной частью нашего общения. Настолько естественной, что в этом не было ни чувства вины, ни разрывающей грудь радости плотского желания. Это было спокойное, приятное, простое, естественное действие. Самым прекрасным был разговор, тихо ведшийся в постели после секса. Это было поистине замечательное время. Я обнимал её обнажённое тело в постели, она свернулась клубком в моих объятиях, и мы тихими голосами, слышными только нам двоим, говорили о разных вещах, понятных только нам двоим.

Мы встречались, когда была возможность. Встречались, пили, разговаривали, и если было время — переспали, а если нет — просто разговаривали и расставались. Для нас это было неважно, как получится. Как ни странно (а может, и совсем не странно), мы были абсолютно уверены, что такие отношения будут длиться вечно. То есть мы верили, что семейная жизнь существует как семейная жизнь, а наши отношения как наши отношения существуют одновременно, и между ними не должно возникать проблем. Потому что мы были уверены, что не вносим наши отношения в семейную жизнь. Конечно, у нас были сексуальные отношения. Но кому конкретно мы этим мешали? Конечно, по вечерам, когда я встречался с Идзуми, мне приходилось лгать жене из-за позднего возвращения, и я чувствовал некоторую неловкость из-за этого. Но на самом деле мы никого не предавали. Если уж на то пошло, отношения между мной и Идзуми были чем-то вроде всеобъемлющего контакта в ограниченной части жизни.

Если бы всё шло своим чередом, я не знаю, в каком направлении развивались бы мои отношения с Идзуми. Возможно, мы бы вечно вечно пили водку с тоником и разговаривали, ходили в какой-нибудь отель спать и в целом неплохо ладили. Или же по прошествии определённого времени мы бы устали лгать семьям, позволили нашим отношениям сойти на нет и вернулись к прежней спокойной семейной жизни. В любом случае, думаю, дело не пошло бы в плохую сторону. Уверенности нет, но у меня такое чувство. Однако из-за простого стечения обстоятельств (и это, наверное, то стечение обстоятельств, которое рано или поздно обязательно происходит) о наших отношениях узнал муж Идзуми. Он, допросив Идзуми, пришёл прямо ко мне домой. Он был сильно расстроен и взвинчен. И, что хуже всего, дома в тот момент была только моя жена. В результате ситуация приняла ужасающий оборот. Жена потребовала, чтобы я объяснил, в чём дело. Поскольку Идзуми уже всё рассказала, скрывать было нечего. Я объяснил всё как есть. Я объяснил, что это не имеет отношения к любви или чему-то подобному. Это отношения очень ограниченного рода. Отношения между мной и Идзуми — совершенно иного качества, нежели отношения между тобой и мной. Совершенно иного рода. В доказательство: даже после того, как мы с Идзуми стали встречаться, ты ведь совсем не заметила этого. Но жена не желала меня слушать. Она была в ужасном шоке, буквально окаменела. Она больше не хотела разговаривать со мной. А на следующий день, погрузив личные вещи в машину и взяв сына, она уехала к родителям в Тигасаки. Я несколько раз звонил, но так и не смог поговорить с женой ни разу. Выходил отец и говорил, что не желает слушать никаких глупых оправданий и не может вернуть дочь такому низкому человеку. Её отец изначально был категорически против нашего брака, так что в его голосе звучало торжествующее «я же говорил».

Когда я, не зная, что делать, взял несколько дней отпуска и один валялся в комнате, мне позвонила Идзуми. Она тоже была одна. Её муж тоже (в отличие от моего случая, сперва жестоко избив Идзуми и разрезав ножницами всю её одежду от пальто до нижнего белья) ушёл из дома. Неизвестно было, куда.

— У меня всё кончено, — сказала она. — Совсем кончено, ничего не исправишь. Он никогда не вернётся.

Она говорила это и тихо плакала в трубку. Они с мужем были возлюбленными ещё со старших классов школы. Я хотел утешить её, но не мог.

— Давай куда-нибудь пойдём выпьем, — сказала Идзуми.

Мы поехали в Сибуя и всю ночь пили в баре, работавшем до утра. Я пил водку-гимлет, она — дайкири. Выпили неисчислимое количество. Но в ту ночь мы почти не разговаривали. На рассвете мы, чтобы протрезветь, прошли пешком до Харадзюку, выпили кофе и позавтракали в «Роял Хост». Там Идзуми предложила поехать в Грецию.

— В Грецию? — сказал я.

— А что нам делать в Японии? — сказала она, пристально глядя мне в лицо. Я подумал об этом. Но моя голова от выпивки работала медленно, и я не мог как следует проследить за ходом мысли. Греция?

— Я давно хотела побывать в Греции. Это была моя мечта. В свадебное путешествие тоже хотела поехать в Грецию, но тогда не было денег. Давай, поедем в Грецию вдвоём. И поживём там какое-то время спокойно, ни о чём не думая. Если останемся в Японии, только впадём в уныние, всё равно ничего хорошего не выйдет.

Меня особо не интересовала Греция, но в том, что в Японии ничего хорошего не выйдет, я был полностью согласен. Мы с Идзуми прикинули свои накопления. У неё было два с половиной миллиона иен. У меня было свободных полтора миллиона. Всего четыре миллиона.

— На четыре миллиона можно прожить несколько лет в греческой глуши, — сказала Идзуми. — Авиабилеты со скидкой на двоих — четыреста тысяч. Остаток — три миллиона шестьсот тысяч. Жить на сто тысяч в месяц — около трёх лет. С запасом — два с половиной года. Давай, это же здорово. А дальше видно будет.

Я огляделся. Утренний «Роял Хост» был довольно полон молодыми парнями и девушками. Людей за тридцать, наверное, были только мы. И уж точно только мы обсуждали, как, из-за того что измена раскрылась, семья разрушилась, и теперь, собрав все деньги, мы сбежим в Грецию. «Вот это да», — подумал я.

Я долго смотрел на свои ладони. «Неужели эта странная штука и есть моя жизнь?»

— Ладно, — сказал я. — Поехали.

На следующий день я подал заявление об уходе с работы. Президент компании, кажется, догадывался о ситуации и оформил это как долгосрочный отпуск. Коллеги, похоже, были удивлены, что я ухожу, но никто особо не уговаривал меня остаться. «На самом деле это довольно просто», — подумал я. В мире почти нет ничего, что хотел бы выбросить, но не смог бы. Или, можно сказать, вообще ничего нет. И когда начинаешь что-то выбрасывать, хочется заодно выкинуть решительно всё. То же самое, когда проигрываешь в азартной игре большую часть денег и бросаешь оставшиеся на произвол судьбы. Надоедает тащить на себе всё в половинчатом виде.

Всё, что мне было нужно, в итоге уместилось в один средний чемодан «Самсонит». Я взял его, и мы с Идзуми сели на самолёт южным маршрутом. Количество её багажа было примерно таким же.

Когда мы летели над Египтом, меня внезапно охватил страх, что мой чемодан перепутают с чужим в каком-нибудь аэропорту. Это было не невозможно. Синих чемоданов «Самсонит», как у меня, в мире ведь десятки тысяч. Могло случиться и так, что, приехав на место и открыв чемодан, я бы обнаружил там только чужие вещи. Когда я подумал об этом, меня охватил невероятно глубокий ужас. Если бы я потерял тот чемодан, кроме Идзуми не осталось бы ничего, что связывало бы меня с моей жизнью. Когда я подумал об этом, мне показалось, что я утратил свою сущность как человека. Это было странное ощущение, испытанное мной впервые в жизни. Я не мог ощутить себя собой. Этот «я» был не настоящим мной, а чем-то временным, имеющим мою форму. Но моё сознание, не заметив этого, по ошибке последовало за тем другим «я». Моё сознание было в полном замешательстве. «Мне нужно вернуться в Японию и войти в своё изначальное тело», — думало моё сознание. Но я летел на самолёте над Египтом. Вернуться было нельзя. Тело временного «я», которое было здесь, ощущалось словно сделанным из глины. Казалось, если поскрести ногтём, оно рассыплется. Вскоре это тело начало дрожать. Я не мог остановить это. Я думал, что если буду продолжать дрожать, тело наверняка расколется и рассыплется на куски. Кондиционер работал хорошо, но пот лился со всего тела, рубашка промокла насквозь. Пахло неприятно. Всё это время Идзуми держала меня за руку. Иногда обнимала за плечи. Она ничего не говорила. Но, казалось, понимала моё состояние. Это продолжалось около получаса. Я хотел умереть. Хотел сунуть дуло крупнокалиберного пистолета в ухо и нажать на спуск. Хотел разнести сознание и тело в клочья. Это было моим единственным желанием в тот момент.

Но когда дрожь прошла, моё тело внезапно стало лёгким. Я расслабил плечи и отдался течению времени. И крепко заснул. Когда я проснулся, под нами была видна синяя поверхность Эгейского моря.

Самая большая проблема нашей жизни на том острове заключалась в том, что почти нечего было делать. Не было работы, не было общения с другими людьми. На острове не было ни кинотеатра, ни теннисных кортов. Не было книг для чтения. Мы уехали из Японии в такой спешке, что не догадались взять книги с собой. Когда я дочитал два романа, купленных в аэропорту, и сборник трагедий Эсхила, который привезла Идзуми, по два раза каждый, читать стало больше нечего. В портовом киоске продавали несколько книг в мягкой обложке на английском для туристов, но среди них почти не было того, что хотелось бы прочесть. Мне нравилось читать, так что это было довольно тяжело. Я всегда думал, что, когда появится свободное время, буду читать запоем. Но, как ни иронично, здесь было полно свободного времени, но не было книг для чтения.

Идзуми привезла с собой учебник современного греческого языка и училась по нему. Она делала таблицы спряжения глаголов, всегда носила их с собой и, когда выдавалась свободная минута, заучивала их наизусть, словно читая заклинания. Когда мы ходили за покупками, она ломаным греческим разговаривала с хозяевами магазинов. В кафе разговаривала с официантами. Благодаря этому мы смогли завести несколько знакомых. Пока она занималась греческим, я освежал свой французский. Я начал учить его, думая, что раз уж я в Европе, французский когда-нибудь пригодится, но на этом захолустном острове я не встретил ни одного человека, говорящего по-французски. В городе английский в целом понимали. Среди стариков были те, кто знал итальянский и немецкий. Но французский был совершенно бесполезен.

От нечего делать мы постоянно гуляли. Пробовали рыбачить в порту, но сколько ни пытались — рыба не клевала. Не то чтобы рыбы не было. Вода была слишком прозрачной. Поэтому рыба отчётливо видела и леску, и лицо рыболова. Клюнуть могла бы только совсем глупая рыба. Я брал с собой на прогулки альбом для рисования и переносные краски, купленные в островном хозяйственном магазине, и зарисовывал пейзажи острова и местных жителей. Идзуми сидела рядом, смотрела на мои рисунки или повторяла греческую грамматику. Когда я рисовал, греки часто приходили посмотреть. Чтобы скоротать время, я рисовал их портреты, и они очень радовались. Когда я дарил им рисунки, они в благодарность угощали меня и Идзуми пивом. Один рыбак подарил осьминога.

— Ты мог бы зарабатывать на жизнь как художник-портретист, — сказала Идзуми. — У тебя очень хорошо получается, да и японский художник-портретист — редкость, наверное, было бы неплохим делом.

Я рассмеялся, но выражение лица Идзуми говорило, что это не совсем шутка. Я представил, как езжу по греческим островам, рисую портреты людей, получаю мелкие деньги или угощение пивом. Но даже представив себе такую картину, я не почувствовал особого дискомфорта. Я подумал, что это было бы не так уж плохо. В конце концов, я изначально любил рисовать и поступил в художественный университет.

— Я думаю, что могла бы заниматься здесь чем-то вроде координатора для японцев, — сказала Идзуми. — Количество японских туристов будет только расти, так что, думаю, смогу заработать на жизнь. Но для этого нужно сначала овладеть греческим.

— Но в любом случае мы сможем прожить два с половиной года, ничего не делая, верно? — сказал я.

— Если ничего не случится, — сказала Идзуми. — Если нас не ограбят или мы не заболеем. Тогда, думаю, сможем продержаться два с половиной года. Но я думаю, нужно подготовиться на всякий случай.

Я никогда в жизни не обращался к врачам. Я сказал об этом Идзуми.

Идзуми какое-то время пристально смотрела мне в лицо. Затем, сжав губы в прямую линию и слегка поджав их к краю, сказала:

— А если, — начала она, — если я забеременею, что ты собираешься делать? Сколько бы мы ни предохранялись, бывают неудачи. Если так случится, деньги исчезнут в мгновение ока.

— Тогда можно вернуться в Японию, — сказал я.

— Ты, кажется, не понимаешь, но мы больше не вернёмся в Японию, — тихо сказала Идзуми.

Так Идзуми продолжала учить греческий, а я продолжал рисовать. Это был, наверное, самый спокойный период в моей жизни. Мы питались скромно, бережно пили дешёвое вино. Каждый день поднимались на ближайшую гору. На вершине горы была маленькая деревушка, откуда были видны далёкие острова. Если вглядеться, можно было разглядеть и турецкий порт. Благодаря чистому воздуху и умеренным физическим нагрузкам самочувствие было прекрасным. С наступлением темноты вокруг не было слышно ни звука. В этой тишине мы с Идзуми тайно обнимались. И тихими голосами говорили о разном. Нам не нужно было беспокоиться о времени последнего поезда или лгать мужьям и жёнам. И в этом было своё очарование. Так понемногу осень углублялась, и вскоре сезон сменился ранней зимой. Ветреных дней стало больше, на море появилась белая пена.

Примерно в то время мы прочитали в газете статью о человекопожирающих кошках. В той же газете была статья об ухудшении состояния здоровья японского императора. Но мы покупали газету, чтобы узнать обменный курс иены. Курс иены к драхме по-прежнему шёл в сторону укрепления иены. Когда иена росла, увеличивалась и сумма наших наличных, и это была для нас важнее всего.

— Кстати, о кошках, — сказал я Идзуми через несколько дней после выхода статьи о человекопожирающих кошках, — в детстве у меня была кошка, которая странно исчезла.

Идзуми, казалось, заинтересовалась этой историей. Она оторвалась от таблицы спряжения глаголов и посмотрела на меня.

— Каким образом?

— Это было, когда я учился во втором или третьем классе начальной школы. В то время я жил в служебном доме с довольно большим садом. В саду росла старая сосна. Дерево было таким высоким, что даже если смотреть вверх, верхние ветки плохо было видно. Однажды я сидел на веранде и читал книгу, а наша трёхцветная кошка играла одна в саду. Знаешь, как кошки иногда делают — прыгают и скачут в одиночестве. Кошка была очень возбуждена, казалось, она вообще не замечает, что я смотрю. Я перестал читать и долго смотрел на неё. Кошка продолжала это делать очень долго. Словно одержимая чем-то, никак не могла остановиться. Прыгала, скакала, шерсть дыбом, отскакивала назад. Пока я смотрел, мне постепенно становилось страшно. Казалось, будто в глазах кошки отражается то, чего я не вижу, и от этого она возбуждена. Вскоре кошка, словно тигр из «Маленького чёрного Самбо», с невероятной скоростью начала бегать кругами вокруг сосны. И, сделав несколько кругов, одним махом взобралась по стволу сосны до самого верха. Когда я посмотрел вверх, среди верхних веток было видно кошачье лицо. Кошка всё ещё выглядела очень напряжённой. Она притаилась на ветке и пристально смотрела на что-то. Я позвал кошку по имени. Но, казалось, она и этого не слышит.

— Как звали кошку? — спросила Идзуми.

Я не мог вспомнить её имени. Забыл, — сказал я. — Вскоре приблизился вечер, и вокруг постепенно сгустились сумерки, — продолжил я. — Меня это очень беспокоило, и я всё ждал, когда кошка спустится. Но кошка не спускалась. Вскоре вокруг стало совсем темно. И с тех пор кошка исчезла.

— Не такая уж редкая история, — сказала Идзуми. — Кошки часто так исчезают. Особенно когда у них период половой охоты. Возбуждаются и забывают дорогу домой. Наверное, она спустилась с сосны, когда ты не видел, и ушла куда-то.

— Наверное, так и было, — сказал я. — Но в то время я был ещё маленьким ребёнком и думал, что кошка так и осталась жить на сосне. Что она просто не может спуститься вниз по какой-то причине. И поэтому я каждый день, когда выдавалось свободное время, сидел на веранде и смотрел на сосновые ветки. Думал, не выглянет ли кошка из-за ветвей.

Идзуми, похоже, не очень заинтересовалась этой историей. Она скучающим видом зажгла вторую сигарету «Сейлем». Затем вдруг подняла лицо и посмотрела мне в глаза.

— Ты думаешь о ребёнке? — спросила она меня.

Я не знал, как ответить.

— Иногда, — честно сказал я. — Но не так уж часто. Вспоминаю лишь иногда, мимоходом.

— Не хочешь его увидеть?

— Иногда хочется, — сказал я. Но это была ложь. Я лишь пытался заставлять себя так думать, потому что чувствовал, что должен. Когда мы жили вместе, он казался мне очень милым. Возвращаясь поздно домой, я первым делом заходил в детскую посмотреть на лицо сына. Иногда мне хотелось обнять его так сильно, что, казалось, кости сломаются. Но как только мы расстались, я перестал хорошо помнить того сына. Его выражение лица, голос, жесты казались чем-то очень далёким. Ясно вспомнить я мог только запах мыла. Я часто купал сына и мыл его тело. У ребёнка была чувствительная кожа, поэтому жена всегда готовила для него специальное мыло. Единственное, что я мог вспомнить о ребёнке, — это запах того мыла.

— Знаешь, если ты захочешь вернуться в Японию, ты можешь спокойно вернуться один, — сказала Идзуми. — Не беспокойся обо мне. Я смогу сама справиться здесь.

Я кивнул. Но я понимал: я не оставлю эту женщину и не вернусь один в Японию.

— Когда твой сын вырастет, он, наверное, будет так же вспоминать о тебе, — сказала Идзуми. — Как о кошке, которая однажды взобралась на сосну и навсегда исчезла.

Я рассмеялся.

— Ну, это примерно одно и то же, — сказал я.

Идзуми притушила сигарету в пепельнице. И вздохнула.

— Пойдём домой и обнимемся в постели? — сказала она.

— Сейчас ещё утро, — сказал я.

— Есть ли в этом что-то неудобное?

— Вроде нет, — сказал я.

Когда я проснулся ночью, Идзуми не было рядом. Я посмотрел на часы у изголовья. Стрелки показывали половину первого. На ощупь я включил настольную лампу и осмотрелся. В комнате была непривычно глубокая тишина. Словно кто-то, пока я спал, пришёл и щедро рассыпал по комнате порошок молчания. В пепельнице лежали два согнутых окурка «Сейлем». Рядом была смятая пустая сигаретная пачка. Я встал с кровати и пошёл в гостиную. Но там Идзуми не было. Её не было ни на кухне, ни в ванной. Я открыл дверь и заглянул во двор. Но там только два белых пластиковых садовых кресла купались в лунном свете. Луна была великолепной полной. «Идзуми», — тихо позвал я. Но ответа не было. Затем я позвал ещё раз, на этот раз громче. Моё сердце забилось от громкости собственного голоса. Он не звучал для меня как мой собственный. Он был слишком громким, да и тон казался каким-то неестественным. Но ответа всё равно не было. Я видел, как под слабым ветерком с моря колышутся метёлки мисканта. Я закрыл дверь, вернулся на кухню и, чтобы успокоиться, налил полстакана вина и выпил.

Яркий лунный свет проникал и через кухонное окно, создавая на полу и стенах странные тени. Это выглядело как символичные декорации для авангардной пьесы. И тут я вдруг вспомнил: та ночь, когда кошка исчезла на сосне, тоже была такой же безоблачной полнолунной ночью. В ту ночь после ужина я тоже сидел один на веранде и пристально смотрел на сосну. По мере того как ночь углублялась, лунный свет становился жутко сильным и ярким. Не знаю почему, но я не мог оторвать глаз от ветвей той сосны. Иногда мне казалось, что среди ветвей сверкают, отражая лунный свет, кошачьи глаза. Но, возможно, это была моя иллюзия. Лунный свет порой показывает то, чего не должно быть видно.

Я надел тёплый свитер и джинсы. Сунул в карман мелочь со стола и вышел на улицу. Наверное, Идзуми опять не могла заснуть и ушла на ночную прогулку одна. Вокруг стояла странная тишина, ничто не двигалось. Ветер тоже совершенно стих. Слышался только звук резиновых подошв моих теннисок, ступающих по мелкому гравию. Этот звук отдавался несколько преувеличенно, как звуковая дорожка в фильме. Я предположил, что Идзуми, наверное, пошла в порт. Больше идти было некуда. К порту вела только одна дорога, так что я не мог с ней разминуться. Если свернуть с той дороги, сразу попадёшь в горы. Огни в домах вдоль дороги уже полностью погасли, и лунный свет окрашивал поверхность земли в сплошной серебристый цвет. «Пейзаж, словно на дне моря», — подумал я. Примерно на полпути к порту мне почудилось, что я слышу слабую музыку. Я остановился. Сначала я подумал, что это галлюцинация. Наверное, что-то вроде звона в ушах, который иногда бывает из-за перепада давления. Но, прислушавшись, я определённо различал в том звуке мелодию. Я затаил дыхание и сосредоточился на слухе. Словно погружая ум в темноту внутри собственного тела. «Нет сомнений, это музыка», — подумал я. Кто-то на самом деле играет на музыкальном инструменте. Настоящий живой звук, не проходящий через усилитель или колонки. Он сотрясал прозрачный ночной воздух и достигал моих ушей. Что это был за инструмент? Похожий на мандолину инструмент, на котором играл Энтони Куинн в «Грек Зорба» — бузуки. Но кто же и где играет музыку в такой глубокий час?

Звук, казалось, доносился со стороны горы. С той деревушки на вершине маленькой горы, куда мы каждый день поднимались для прогулки. Я остановился на перекрёстке и какое-то время думал, что делать. Куда идти? Я был уверен, что Идзуми тоже слышала эту музыку, оказавшись на этом месте. И мне казалось, что, услышав эту музыку, она, несомненно, пошла бы в ту сторону. Лунный свет делал всё вокруг ярким как днём, да и в самой музыке было что-то завораживающее.

Я решительно свернул направо на том перекрёстке и пошёл в гору по знакомой пологой тропе. Высоких деревьев там не было, только растения по колено с сухими колючками, ютившиеся среди камней. По мере моего движения музыка становилась слышнее и отчётливее. Мелодия тоже стала различаться яснее. В музыке было что-то от праздничной пышности. Я предположил, что в той горной деревушке, наверное, идёт какое-то пиршество. И тут я вдруг вспомнил: да, же, та свадьба. Мы в тот день видели у порта шумную свадебную процессию. Наверное, пиршество затянулось далеко за полночь.

И тут я вдруг утратил себя.

Возможно, виной был лунный свет. Или же музыка глубокой ночи. С каждым шагом вперёд я всё глубже погружался в тот же поток самоутраты, что ощущал, летя над Египтом. Я, шагавший в этом лунном свете, был не мной. Это был не настоящий я, а временный я, сделанный из глины. Я мягко провёл ладонью по своему лицу. Но это было не моё лицо. Та рука была не моей рукой. Моё сердце гулко билось. Оно с бешеной скоростью гнало кровь по моему телу. Моё тело было глиняной фигуркой. Кто-то, как часто делают колдуны на Вест-Индии, заколдованием вдохнул в неё временную жизнь. В ней не было жизненного огня. Там было лишь временное, показное движение мышц. В конце концов, это была глиняная фигурка для жертвоприношения, сделанная на скорую руку.

«Так где же сейчас настоящий я?» — подумал я. «Настоящего тебя уже съели кошки», — отозвался откуда-то голос Идзуми. «Пока ты тут ходишь, настоящего тебя сожрали оголодавшие кошки. Дочиста, до костей». Я огляделся. Но это, конечно, была галлюцинация. Вокруг меня были видны только низкорослые растения на каменистой земле и короткие тени, которые они отбрасывали. Это был голос, который моя голова создала сама. Я снова подумал о крупнокалиберном пистолете. Вспомнил прохладу его дула. Я представил, как вставляю дуло в рот и нажимаю на спусковой крючок. Представил, как разлетаются мозги, кости, глазные яблоки. И невероятно тихую темноту, которая наступит через мгновение.

«Не думай о мрачном», — подумал я. Как при приближении большой волны, нырни на дно, ухватись за камень и затаи дыхание. Тогда волна когда-нибудь пройдёт. Ты просто устал и нервы на пределе. Хватайся за реальность. Хватайся за что угодно реальное. Я засунул руку в карман брюк и сжал в ладони мелочь. Монеты быстро стали мокрыми от пота.

Я попытался заставить себя думать о чём-то другом. Я подумал о солнечной квартире в Уноки. О своей коллекции пластинок, оставленной там. У меня была прекрасная коллекция джазовых пластинок. Я специализировался на пластинках белых пианистов с 1950-х до начала 1960-х годов. Я усердно собирал сольные альбомы пианистов от Ленни Тристано до Эла Хейга, или Клода Уильямсона, Лу Леви, Расса Фримана, Андре Превина. Многие из них уже были сняты с производства, так что на сбор такого количества пластинок ушло время и деньги. Я регулярно обходил музыкальные магазины, обменивался с такими же коллекционерами и понемногу увеличивал коллекцию. Многие из записанных ими исполнений отнюдь не были первоклассными. Но я любил уникальную, интимную атмосферу, которую передавали эти старые, потрёпанные пластинки. Моим скромным утверждением было то, что если бы весь мир состоял только из первоклассных вещей, это был бы наверняка пресный мир. Я помнил в деталях дизайн каждой из тех обложек. Я отчётливо вспоминал вес и ощущение тех виниловых дисков в руке.

Но теперь всё это исчезло. В конце концов, я сам это уничтожил. И больше никогда не услышу тех пластинок.

И я вспомнил запах табака, когда целовался с Идзуми. Я вспомнил ощущение её губ и языка. Я закрыл глаза. Я хотел, чтобы Идзуми была рядом. Так же, как в том самолёте над Египтом, я хотел, чтобы она всё время держала меня за руку.

Когда та огромная волна наконец прошла над моей головой, музыка тоже исчезла. Я вдруг заметил, что её уже нет. И глубокая тишина, от которой закладывало уши, давила на всё вокруг. Лунный свет бесстрастно омывал землю. Я стоял один на вершине холма. Видел море, порт, город с потухшими огнями и луну. В небе по-прежнему не было ни облачка. Пейзаж не изменился ни в чём. Просто перестала быть слышна музыка.

Неужели они внезапно перестали играть? Это действительно было возможно. Должно быть, было уже около часа ночи. Или же такой музыки изначально не существовало. Это тоже было вполне возможно. Теперь я не мог доверять собственному слуху. Я закрыл глаза и снова погрузил сознание в своё тело. Попытался тихо опустить в ту темноту тонкую нить с грузиком. Но звука по-прежнему не было слышно. Не было даже его отзвука. Там была глубокая тишина, которую ничто не могло нарушить.

Я взглянул на часы. Но на руке часов не было. Я вздохнул и засунул руки в карманы. Но я и не особо хотел знать время. Я поднял глаза к небу. Луна была холодным каменным шаром, чью кожуру изъедали неистовые годы. Тени на её поверхности были похожи на очаги рака, запускающие зловещие щупальца в подземелье сознания. Она, словно спящий мужчина, рассыпала по земной поверхности частицы мести. Лунный свет искажал звуки, смущал человеческие сердца. И он поглотил кошку. «Вероятно, всё было тщательно подстроено с той самой ночи», — подумал я.

Я не мог решить, идти ли вперёд или вернуться обратно по той же дороге. Я устал думать и сел на землю. Куда же подевалась Идзуми? Её отсутствие сильно угнетало меня. Если она исчезнет и больше не появится, как же я буду жить дальше один на этом непонятном острове? Ведь здесь есть только временный я. И то, что он как-то сохраняет эту временную жизнь, возможно лишь благодаря Идзуми. Если она исчезнет, моё сознание останется без тела, в которое можно вернуться.

Я подумал об оголодавших кошках. Я представил, как они едят мозги настоящего меня, грызут моё сердце, сосут кровь, пожирают мой пенис. Я слышал, как они в далёком месте прихлёбывают мой мозговой суп. Три гибкие кошки, словно ведьмы из «Макбета», окружили мою голову и прихлёбывали эту густую похлёбку. Их шершавые кончики языков лизали мягкие волосы моего сознания. С каждым их взмахом моё сознание колыхалось и таяло, словно марево.

Идзуми нигде не было видно. И музыка больше не была слышна.

Вероятно, они уже закончили играть.