Глава 6.0

Женщина в дождливый день №241 и №242

На пороге моего дома стояла немолодая женщина с чёрным пластиковым дипломатом и звонила в дверь. Женщина была полноватой, пухлой. Время — без двадцати четыре. Когда она нажимала на кнопку, звонок колокольчика разносился по пустому дому. Словно сидишь на дне огромного пустого желудка и слушаешь чей-то громкий смех.

То, что немолодая женщина держала в руках чёрный дипломат, тоже казалось странным сочетанием, да и, по правде говоря, эта сумка ей совершенно не шла. Я сквозь щель в жалюзи осторожно наблюдал за ней. Возраст — между сорока и сорока пятью, самая обычная, заурядная немолодая женщина, каких можно встретить где и когда угодно. Роста невысокого. На ней был розовый костюм-двойка, на ногах — светло-коричневые дождевики. Зонтик был зелёный пластиковый. Ядовито-зелёный, дешёвого оттенка, как у леденцов. Странное сочетание цветов.

Женщина в розовом, стоявшая под дождём, выглядела точно ненормально раздувшееся, вобравшее воду сердце. Раздувшееся сердце, которое бесцельно блуждает по дождливому апрельскому городу в поисках утраченного гнезда. «Извините, у меня плохо со зрением, возможно, это мой дом?» Нет, это не так. Сожалею, но это мой дом.

Однако на самом деле та немолодая женщина была вовсе не раздувшимся сердцем и не бродила в поисках гнезда. Женщина была обычной продавщицей косметики. Я обнаружил это, когда она нажимала на кнопку звонка во второй раз. Войдя под козырёк крыльца, она переложила дипломат в правую руку, сложенный до этого в правой руке зонтик поставила к стене и левой рукой нажала кнопку звонка. Так я и разглядел на боку дипломата логотип косметической компании. Под логотипом на клейкой ленте был наклеен номер 241. Да, она была женщина номер 241.

В полумраке комнаты с плотно закрытыми жалюзи, пока медленно разносился второй звонок, женщина безучастно смотрела на окружающий пейзаж. Пейзаж был не слишком интересный. Обычный вид жилого района. Видны только дома, дороги да придорожные деревья. Возможно, она сама каждый день видит такие виды до тошноты. Такое у неё было выражение лица. Просто надоело смотреть на дверь, вот она и смотрит по сторонам. Не потому, что её что-то особенно заинтересовало.

Я не отвечал и не подходил к двери. Конечно, мог бы выйти и отказаться. Мол, жены нет дома, да и сам я ничего в косметике не смыслю. Но мне в тот момент не хотелось ни с кем разговаривать. Поэтому я не сходил со стула в этой тёмной комнате, а она стояла у входной двери с дипломатом, полным образцов косметики, и продолжала звонить. Дождь шёл не переставая. С утра лил без перерыва. И она выглядела уставшей. Я сидел у окна, положив ноги на маленький столик, и пил виски с водой. Четыре часа дня — немного рановато для выпивки. Обычно я не пью так рано. Но в тот день мне казалось, что у меня есть для этого причины.

Последние несколько дней я был в замешательстве. Думаю, можно сказать — озадачен. Честно говоря, я и сам плохо понимал свои чувства. Чувствовал себя так, будто свернул не на ту улицу и всё время хожу кругами по одному и тому же месту. Или будто соединение времени где-то нарушилось, и оно не может нормально двигаться вперёд. К тому же с утра не прекращался дождь. Я был в тёмной комнате, проявляя фотографии. Но потом жена позвонила с работы. И после разговора с ней по телефону у меня пропало желание что-либо делать, и я так и остался сидеть в кресле у окна, начав пить. И всё время думал о смерти. Не то чтобы я хотел умереть. У меня не было для этого никаких причин. Просто я серьёзно размышлял о смерти как таковой.

Я однажды прилёг на пол на кухне и попробовал притвориться мёртвым. Тренировался, заставляя себя думать, что я умер, и продолжать быть мёртвым. Я лежал на спине, закрыв глаза, и в темноте задерживал дыхание. Конечно, нельзя задерживать его вечно. Но я старался изо всех сил, потом делал вдох и снова задерживал. Не шевелился ни на йоту. Со стороны, кто угодно подумал бы, что я мёртв. И я пытался опустошить голову. Пытался думать: вот это и есть смерть. Это и есть смерть.

Но это была не смерть. Это была просто темнота.

Я сдался, поднялся и снова выпил виски. Во всём были виноваты сны. Если бы мне не снились сны, ничего бы такого не случилось.

Был сумрачный день. О чём бы я ни думал, что бы ни делал — везде был привкус мрачной тени. Я включал радио, слушал музыку. Пытался читать. Но что бы я ни пробовал — ничего не помогало. В конце концов я сдался и просто потягивал виски.

И вот раздался звонок.

Я пристально смотрел на женщину.

«Чего же она ждёт?» — думал я. Казалось, прошло много времени с тех пор, как прозвучал второй звонок. Тридцать или сорок секунд, примерно столько. Но женщина не двигалась. Не уходила и не звонила в третий раз. По-прежнему лишь безучастно смотрела на ветки дёрена. По веткам дёрена ползла улитка, но женщина смотрела отнюдь не на улитку. Она вообще ничего конкретного не разглядывала.

Казалось, она прислушивается. Поэтому я затаил дыхание. Это было похоже на продолжение игры в мёртвого.

Но в конце концов женщина сдалась. Всё так же держа в правой руке дипломат номер 241, она левой взяла зелёный пластиковый зонтик, нажала кнопку на ручке и ловко раскрыла его. Затем, словно для проверки, мельком взглянула на дверь, покинула крыльцо и ушла прочь под дождём. Когда она приходила, то в левой руке держала дипломат, а в правой — зонтик, но при уходе всё оказалось наоборот. То есть в правой руке был дипломат, а в левой — зонтик. Наверное, в этом не было никакого смысла. Просто зонтик и сумка случайно поменялись местами.

От этого мне стало ужасно тоскливо. Не знаю почему. Не было на то ясной причины. Но я почувствовал себя очень одиноким. Мне казалось, что в этом была моя вина. И из-за того, что зонтик и сумка поменялись местами, мне почудилось, будто я нанёс той женщине непоправимую рану. «Я не хотел этого», — оправдывался я перед собой. — «Мне просто не хотелось разговаривать с незнакомым человеком».

Я снова подумал о сне. Три дня назад мне приснилась белая змея. Большая белая змея с зелёными глазами (похожего цвета, как зонтик той женщины). Змея жила на большом дереве. Очень большом дереве. Названия дерева я не знаю. Но это дерево было связано с моим существованием. Его корни и мои корни были переплетены. Когда двигалась змея, двигались и мои корни. Меня это ужасно беспокоило. Поэтому я плеснул керосин к основанию дерева и поджёг спичкой. Змея горела, шипя и издавая резкие звуки. Дым был очень вонючим. Этот вонючий дым поднимался в небо и разъедал воздух. Весь воздух превратился в змей, и они пытались проникнуть в меня через рот. Тогда я изо всех сил побежал и спрятался в метро. В вагоне метро стояло в ряд несколько больших морозильных камер, и в них были плотно уложены трупы белок. Все были замёрзшие, твёрдые. Когда змея погналась за мной, я стал бросать в неё эти беличьи трупы. Но когда я бросал белку, она не долетала до змеи, а по пути распадалась на споры, похожие на плесень, и разлеталась в воздухе.

Вот такой был сон.

Я редко вижу сны, а если и вижу, то быстро забываю. Поэтому снами почти не интересуюсь. Не только своими собственными снами, но и чужими, да и самим феноменом снов тоже не могу заинтересоваться. Однако этот сон я помнил с поразительной отчётливостью даже спустя долгое время после пробуждения, и он меня беспокоил. Я всё ещё отчётливо помнил ощущение в руке, когда брал замёрзшую белку. И, хотя особых конкретных оснований не было, мне казалось, что этот сон связан со смертью. В отличие от меня, жена интересовалась снами, разбиралась в их анализе и всяких гаданиях, поэтому, возможно, захотела бы послушать об этом сне. И, возможно, объяснила бы мне его значение. Но мне казалось, что если я расскажу ей об этом сне, она, наверное, начнёт переживать. Как раз её младший брат попал в больницу с неприятной болезнью костей, и в такое время я не хотел лишний раз расстраивать её. Поэтому я решил ничего не говорить о сне. Она и так переживала из-за возможной наследственности этой болезни брата.

Осадок от сна, словно дурное предзнаменование, оставался во мне. Я хотел поскорее забыть о нём. Но даже спустя три дня тяжесть не уходила из моей груди. Было душное чувство, словно во сне ты по ошибке проглотил что-то, что попало тебе в рот.

И этот сон заставил меня вспомнить многое. Притом вещи, о которых я почти никогда не вспоминаю. Например, я вспомнил своего классного руководителя в старших классах. Он был учителем физики, и у него на правом запястье был сине-фиолетовый след от ожога. Каждый раз, когда он писал мелом формулы на доске, мы видели этот шрам. Я до сих пор могу ясно представить эту цветовую гамму: чёрная доска, белый мел и сине-фиолетовый шрам.

Я не питал к нему особой симпатии. Его уроки были скучными, вкус в одежде ужасен, да и вообще я крайне плохо разбирался в физике. Но, если смотреть объективно, думаю, он был отнюдь не плохим человеком. Однажды его нашли в лесу на задворках школы повесившимся. Все говорили, что он долго мучился из-за склок в профсоюзе. Было короткое предсмертное письмо, на это намекавшее. Конечно, люди кончают с собой по разным причинам. Это я прекрасно понимал. Но сам факт, что есть люди, которые вешаются из-за профсоюза, был далёк от моего понимания. Зачем кому-то умирать ради какого-то профсоюза?

Я сидел в кресле у окна, смотря на улицу, и какое-то время рассеянно думал о том учителе физики. Я почти ничего не помнил о нём при жизни. Я помнил только шрам на его запястье и его похороны. У него была жена и двое сыновей-школьников. Мы всем классом пошли на похороны. Было лето, стояла ужасная жара. Все обливались потом. Несколько девочек, стоявших снаружи, упали в обморок от теплового удара.

Я медленно сделал глоток из стакана с виски, где растаял лёд, и, держа его в руке, пристально смотрел в окно. Вскоре перед домом остановилось такси, и из него вышел один немолодой мужчина в тёмно-синем плаще. Выйдя из машины, он раскрыл зонтик и пристально посмотрел на мой дом. Это был крупный мужчина с пронзительным взглядом. Но он перешёл улицу и пошёл в сторону, противоположную моему дому.

Следующее, что я вспомнил, — это два гнилых яблока, лежавших на столе. Яблоки почернели, и кожура кое-где вздулась, как волдыри от ожога. Эти яблоки оставила после себя одна знакомая мне молодая женщина. Однажды она внезапно исчезла. Никому ничего не сказав.

В комнате её квартиры (если это можно так назвать) остались стоять мебель (не сказать, чтобы ценная) и предметы обихода. Когда я зашёл в дом, управляющий стал жаловаться мне. Её не было уже три месяца, квартплата не платится. Если я знакомый, пусть что-нибудь придумает. У неё и правда была склонность к бродяжничеству. Иногда она могла внезапно исчезнуть. Но три месяца — это уж слишком долго. Мы с управляющим открыли дверь и вошли внутрь. Из-за того, что окно было приоткрыто, воздух внутри не был сильно спёртым, но всё же отчётливо чувствовался запах гниющего мусора. В раковине была гора тарелок и кофейных чашек. Присохшие остатки еды на посуде высохли и обветрились. Электричество уже отключили, и в холодильнике сгнило немного молока и овощей. На кухонном столе лежали два яблока, почерневшие и сгнившие. Рядом лежала недочитанная книга в мягкой обложке. На проигрывателе оставалась виниловая пластинка. В комнате не было ничего особо необычного. Выглядело так, словно она вышла в ближайший магазин за покупками и не вернулась. Управляющий сказал, что если я не заплачу за неё квартплату, то все её вещи будут выброшены, и меня ли это устроит? Даже если так, я ничего не мог поделать. Я проветрил комнату, выбросил испортившуюся еду, вынес на улицу мешок с мусором. Больше я ничего не мог сделать.

Но я тут же пошёл в полицию и заявил о пропаже. Мне казалось, что если никто не заявит, её существование может просто кануть в небытие. В участке меня спросили о моих отношениях с ней. Я сказал, что мы друзья. Сначала они спросили моё имя, адрес и профессию. Потом стали расспрашивать о ней. Но, если подумать, я почти ничего о ней не знал. Не знал, где она родилась, не знал, где живут её родные. Вообще, я даже не знал, на какие средства она жила. Поэтому я был почти бесполезен для полиции.

— Мы, конечно, примем заявление о розыске, — сказали они. — Но, понимаете, она взрослый человек, наверное, скоро сама вернётся? Такое часто бывает.

Были заполнены бумаги, поставлены печати, подписи. Сделали копии, положили в папку. На этом всё и кончилось.

Когда через две недели я снова зашёл в её дом, в той комнате уже жил другой человек. Её мебель, должно быть, в счёт квартплаты как-то распродали.

Прошло месяца два, и я раз зашёл в полицию поинтересоваться, как идут поиски. Но меня почти час гоняли из кабинета в кабинет, и в итоге выяснилось только то, что ничего не выяснилось. Кажется, они сходили в дом и опросили управляющего. Но управляющий, как и я, ничего не знал. Так что даже её точная личность по-прежнему оставалась неизвестной.

— Вы даже не представляете, сколько пропавших без вести есть на свете, — сказал мне полицейский. — Каждый день где-то кто-то пропадает. Невероятное количество людей исчезает. Не знаю почему, многие исчезают без видимых причин. Мы почти ничего не можем с этим поделать, — сказал он.

---

После того как продавщица косметики ушла от моего дома, дождь продолжал идти с той же силой. Глядя в окно, я видел, как перед моим домом проходили зонтики разных цветов. Ветра не было. Бесшумный мелкий дождь падал прямо на землю, а зонтики, словно подвижные грибы, растущие из земли, плавно скользили по горизонтали. Я оставил входную дверь открытой, чтобы, если та розовая женщина вернётся, она увидела, что кто-то есть дома. Увидев это — а она точно увидит, если пойдёт обратно той же дорогой — она наверняка снова подойдёт к моей двери.

Но сколько я ни ждал, женщина не возвращалась. Чтобы дойти до станции, нужно было обязательно пройти мимо этого дома. И я ни на мгновение не отходил от окна. Так что пропустить её было невозможно. И всё же она не вернулась. Я не увидел ни одного зелёного зонтика. Чёрные, тёмно-синие, голубые, красные, жёлтые зонтики проходили один за другим, но почему-то ни одного зелёного. Словно та женщина номер 241 по какой-то причине, уходя от моего дома, стёрла с лица земли все зелёные зонтики.

Ученицы соседней женской гимназии, как обычно, шли мимо моего дома к станции. Они шли группами, двигаясь слева направо, но и среди них не было ни одного зелёного зонтика. На всех были чёрные кожаные туфли и белые носки. Молодые девчонки не носят дождевиков. Поэтому, чтобы не промочить обувь, они осторожно, словно выбирая жир из мяса, обходили лужи на тротуаре. Их походка была так прекрасна, что я долго смотрел в окно на эти движения ног. За изгородью позади них цветы форзиции и магнолии расплывались чёткими красками в весеннем дожде. У весенних цветов нет звука.

На тонких ветвях дёрена капли дождя были аккуратно расположены, как зубы только что умершей рыбы. В этой белизне была какая-то память о насилии. Эти зубы, словно вспоминая что-то по одному, внезапно отделялись от ветки и падали вниз, бесшумно впитываясь в чёрную мягкую землю. Единственным звуком, доносившимся до моего слуха, был изредка проезжавший по асфальтовой дороге шум автомобильных шин. Он был похож на звук, когда подушечками пальцев гладишь тонкую глянцевую ткань.

Вечерние сумерки постепенно синели, и до того момента, когда вдоль дороги бесшумно зажглись автоматические фонари, я сидел, держа в руке пустой стакан, и смотрел на улицу, ожидая, когда тот самый, ни с чем не спутаешь зелёный зонтик и женщина номер 241 пройдут мимо моего дома. Но в конце концов женщина так и не появилась. Я сдался, закрыл входную дверь и включил свет в комнате. Затем снова медленно оглядел комнату. Она казалась удивительно странной. Не то чтобы в ней было что-то странное. Комната была той же самой комнатой. Обычная гостиная. Диван, стол, стереосистема, пластинки и книги. Когда я не работаю, я всегда коротаю время здесь. Но она казалась мне удивительно странной комнатой. Казалось, что это единственное место, оставшееся после гибели Земли. Из-за женщины в дождливый день. Из-за раздувшегося сердца и пухлых весенних цветов, впитывающих все окружающие звуки. Из-за того зелёного зонтика, который, вероятно, навсегда исчез из этого мира. Я какое-то время стоял там без движения. Потом отнёс пустой стакан на кухню и поставил в раковину. И разогрел оставшийся с утра кофе.

Вскоре тихо наступила ночь. Но женщина в дождливый день номер 241 так и не вернулась. Никогда.