Даже если мы оба не до конца созрели

Это случилось в головокружительно жаркий день, словно лето наступило раньше срока.

Шёл полуфинал первого официального турнира после того, как я перешёл на второй год обучения в средней школе. Наконец продвинув свои «фигуры» так далеко, я впервые встретился с ним на корте.

Соичи Шибаки. Любой теннисист нашего поколения наверняка знал это имя.

Его отец — Хадзиме Шибаки — побеждал даже на мировых турнирах. Будучи сыном такого человека, спортсменом во втором поколении, державшим ракетку с детства, Соичи выигрывал каждый матч, в котором участвовал. Он был словно теннисный киборг: понимал, что такое талант, и знал, какой упорный труд нужен, чтобы этот талант раскрыть.

Хотя он был всего лишь школьником, его тело уже достигло внушительных размеров — почти 170 сантиметров. Глядя на меня через сетку, он излучал такую пугающую ауру и уверенность, что я засомневался: действительно ли мы одного возраста?

(Возможно, Карен правильно поступила, что не пришла смотреть матч.)

Я пригласил Карен посмотреть игру, но она отказалась, сославшись на то, что слишком жарко.

Я был сильно расстроен… Но ещё до начала матча меня не покидало желание пожаловаться на это отчаяние. Было так жарко, я уже сыграл несколько матчей за день и выбился из сил — победить точно не получится.

…Такие жалкие мысли о сдаче исчезли в тот момент, когда я увидел его упреждающий эйс.

— Потрясающе…

Мощная подача, выполненная с безупречной техникой, — для меня, который всё ещё пребывал в полудрёме, вернуть мяч было абсолютно невозможно, но это мгновенно привело меня в чувство.

Я точно не смогу его победить. Один возраст, один регион. Сколько бы я ни играл в теннис с этого момента, он будет лишь стремительно увеличивать разрыв между нами. Я даже ни на секунду не смогу догнать его.

Но, думая об этом, я хотел сражаться изо всех сил. «Даже если знаешь, что проиграешь, это не повод относиться к игре несерьёзно» — так часто говорила мне старшая сестра.

Это была проклятая фраза, которая не позволяла мне падать духом даже тогда, когда сестра использовала меня как тренировочный манекен для таинственных боевых искусств, которые она изучила.

Однако, столкнувшись с теннисом, который я так любил, я впервые почувствовал, что эти слова имеют смысл.

(Я всё равно проиграю. Но давай приложу все усилия. Чтобы и дальше любить свой любимый спорт — теннис.)

Я не хотел идти на компромисс с искренностью… Хотя, возможно, для меня, второклассника средней школы, это было просто попыткой выглядеть круто.

Однако единственное, чего я точно не хотел, — оставить после себя какие‑либо сожаления…

Кто бы мог подумать, что это будет мой последний матч.

◇

Хах, хах, хах, хах…!!

Я не знал, сколько времени прошло. По крайней мере, его было недостаточно, чтобы закончить сет из шести геймов.

Но казалось, что прошло уже вечность.

Изнуряющая жара лишала меня мыслей и сил — и всё же я отчаянно цеплялся за мяч.

— Уф!..

Время от времени в поле моего зрения попадалось раздосадованное лицо Шибаки‑куна.

— Гейм, Ватануки. 2–4!

— Отлично!..

Мне удалось отыграть ещё один гейм на своей подаче.

Мои силы были на исходе из‑за жары, но то же касалось и него. Действия Шибаки‑куна становились всё менее блестящими.

Неосторожность, раздражение… Возможно, из‑за того, что я оказался упорнее, чем он думал, он постепенно начал проявлять нетерпение.

Однако мне всё ещё нужно было выиграть ещё четыре гейма… Вероятность отыграться до того, как он возьмёт два гейма, была, наверное, невероятно мала.

— Дерись до конца! Амо!! Не падай духом!!

Я услышал голос сестры, болеющей за меня.

Верно, сначала я даже не думал, что смогу взять два гейма.

Пока я не теряю духа, может быть…!

— Получай!!

Шибаки‑кун подал мяч. Хоть подача и была резкой, я уже несколько раз принимал её сегодня и понял его излюбленные направления.

Он не любил менять стиль игры. Каждый удар был мощным, но именно это и давало мне единственный шанс. Казалось, его ответные удары тоже были просто инстинктивными прямыми попаданиями. Пока я отчаянно думал, я мог предугадать направление, а приложив усилия — догнать мяч.

— Нгх!..?

Хотя подача и ослабла по сравнению с началом, она всё ещё была тяжёлой.

Мой тайминг чуть сбился. Сильный удар отдался в руке, и слабый, безвольный мяч едва перелетел через сетку.

— Тьфу!!

Чтобы воспользоваться этим слабым мячом, Шибаки‑кун рванул к сетке.

(Не отступай, не отступай, не отступай!)

Хотя его рывок был весьма пугающим, чтобы ответить на его волейбольный удар, я подбодрил себя и тоже шагнул вперёд.

Каждый сустав в теле болел. Дышать было тяжело.

И всё же матч продолжался!..

— Чёрт!..

Внезапно наши взгляды встретились.

По какой‑то причине в его глазах мелькнуло колебание. Словно он смотрел на совершенно незнакомое существо… Но это длилось лишь мгновение, прежде чем он стиснул зубы и на его лице появилось выражение ненависти.

Он замахнулся ракеткой.

(Это не волейбольный удар… О нет?!)

Переключившись на удар с отскока, Шибаки‑кун замахнулся ракеткой.

Его глаза исказились, словно обнажая гнев, и он пристально уставился на меня…

Сразу после этого острая боль и удар поразили мою голову, и зрение мгновенно стало абсолютно белым.

Чей‑то крик и, вероятно, голос моей сестры, зовущий меня.
Мир перевернулся вверх дном, и сознание постепенно угасало… В этот момент
мне показалось, что я увидел искажённую улыбку Шибаки‑куна.
Она была почти такой, словно… он говорил: «Так тебе и надо», — улыбка, полная злобы.

…………

Когда я очнулся, я лежал на больничной койке.

По словам сестры, которая ухаживала за мной, ракетка Шибаки‑куна выскользнула из его руки и ударила меня прямо в лоб.

Она сказала, что я довольно сильно кровоточил, поэтому меня нужно было госпитализировать на несколько дней для наблюдения.

Впервые я увидел лицо сестры, искажённое слезами. Хотя ситуация была настолько серьёзной, из‑за того что в тот момент я был без сознания, всё это казалось чем‑то далёким.

Мне сказали, что матч завершился дисквалификацией Шибаки‑куна из‑за опасного поведения.

Сестра яростно возмущалась: «Я действительно должна пойти и высказать ему всё, что думаю». Хотя я думал, что она, возможно, просто ворвётся и ударит его, она слишком волновалась за меня, чтобы заниматься этим.

Сестра выглядела немного смущённой, когда говорила это, но я на самом деле был очень счастлив. Я даже почувствовал лёгкое сожаление, что потерял сознание.

…Думаю, это была единственная хорошая часть всего этого испытания.

Папа, мама, сестра, её друзья, мои друзья, члены клуба… Многие люди приходили ко мне в гости, так что я совсем не чувствовал себя одиноким.

Результаты подробного обследования показали отсутствие каких‑либо отклонений в организме, включая мозг, и примерно через неделю меня выписали.

…Однако аномалия определённо появилась.

— Ты в порядке, Ватануки?!

Спустя некоторое время после выписки… когда я вернулся к занятиям в клубе и вышел на корт, ко мне подбежал тренер.

Только тогда я это осознал. Стоя на корте, я сильно дрожал и даже уронил ракетку на землю.

Страх перед тем, как ракетка ударяет меня по голове, глубоко въелся в сознание.

Просто стоя на корте, я вновь ощущал изнуряющую жару того дня. Чем ближе я подходил к сетке, тем сильнее пульсирующая боль отдавалась в глубине головы, а на обратной стороне век всплывала та полная злобы улыбка.

Травма уже глубоко врезалась в мой разум… Хотя я не знал, этого ли он хотел… Словно я был проклят — я потерял теннис.

◇

…Даже сейчас я всё ещё его боюсь.

Когда я узнал, что Соичи Шибаки тоже поступил в эту старшую школу, я искренне пожалел, что выбрал её.

Я почти ничего не знал о том, что он делал после того матча. Лишь смутно слышал, что какое‑то время он не участвовал в официальных турнирах.

Он даже не пришёл навестить меня в больнице, а окружающие, из уважения к моим чувствам, начали избегать упоминаний о нём — вернее, любых тем, связанных с теннисом.

Однако, узнав, что он всё ещё играет в теннис, я почувствовал некоторое облегчение. Если бы он из‑за моего инцидента потерял теннис… он определённо возненавидел бы меня до смерти.

Одна школа, один класс. По правде говоря, я постоянно волновался, когда и где могу с ним столкнуться. Просто стоять на теннисном корте заставляло меня дрожать. Если бы мы действительно пересеклись… одна мысль об этом вызывала ощущение, будто меня поглотит сильный страх.

Именно поэтому в тот день, когда я увидел, как он и Карен делали это… мне действительно показалось, что не имеет значения, умру я или нет. Не осталось ни одной причины продолжать жить.

Мой теннис был отнят, и подруга детства, которую я любил столько, сколько себя помню, тоже была отнята… Казалось, будто жизнь Амо Ватануки была подготовлена исключительно для того, чтобы служить ступенькой для Соичи Шибаки.

Столкнувшись с такой реальностью, как, чёрт возьми, я должен был найти волю к жизни?

……Но был кто‑то, кто спас меня тогдашнего.

— Мы уходим!

Она была той, кто схватил за руку меня, сломленного, и побежал вместе со мной.

— Ааааааргх!!

Девушка, которая была рядом, стоя у океана, пока я изливал свою боль.

— Как насчёт попробовать фальшивый роман?

— Так что я обещаю тебе. Я тоже не отпущу твою руку по своей воле. Раз ты сказал, что не оставишь меня… этот контракт вечен, не так ли?
— Может, по мне и не скажешь, но я из прилипчивых, знаешь?

Девушка, которая поддерживала и защищала моё сердце.

— Потому что моя цель — не выиграть суд, а полностью и окончательно расторгнуть помолвку.
— Сказать что‑то подобное может снова заставить тебя чувствовать себя неловко, но ты никоим образом не безразличен мне. Это абсолютно не так.

Девушка, благодаря которой кто‑то вроде меня почувствовал, что жизнь имеет смысл.

— Прямо сейчас я не могу представить себе более счастливого будущего, чем быть с тобой, Ватануки‑кун.

Она просто была той девушкой, рядом с которой я хотел оставаться.

Потому что Сачика Мамия была рядом со мной.

— Ч‑что, чёрт возьми, ты себе позволяешь, врываясь вот так?! — раздался голос Соичи.

— Это я должен спросить. Хватать девушку за плечо с такой жестокостью — это ненормально. Извинись перед ней прямо сейчас, — твёрдо ответил я, чувствуя, как бешено колотится сердце, и отчаянно подбирая слова.

Я получил сообщение, что у Мамии ко мне срочное дело, и сразу возникло дурное предчувствие. Поэтому, когда я вышел из здания школы и случайно увидел, что Мамия направляется к теннисным кортам, я убедился, что моё беспокойство не было напрасным.

Был страх. Нерешительность… Не скажу, что их не было.

Но я не мог просто проигнорировать это — увидев, что её схватил Шибаки, ещё до того, как я успел подумать, моё тело само шагнуло между ними.

— Уф!..
(Нгх…)

Его взгляд пронзил меня. Такой же острый, как тогда.

«Я боюсь… Я боюсь, я боюсь, я боюсь, я боюсь, я боюсь, я боюсь, я боюсь…»

Столкнувшись с бесконечно нарастающим страхом, моё тело готово было задрожать. Слезы вот‑вот готовы были пролиться. Ноги ослабли, и я был на грани падения.

Не могло быть такого удобного развития событий, чтобы мой страх перед Соичи Шибаки внезапно исчез.

Но отчаянно, стараясь, чтобы он этого не заметил, я подавил страх и проглотил его.

Позади меня была Мамия.

Разница в телосложении между Шибаки и мной была просто огромной. Практически как между взрослым и ребёнком. Моя спина, должно быть, выглядела невероятно маленькой и ненадёжной.

И всё же я пришёл сюда, чтобы защитить её.
Поэтому, чтобы она точно не почувствовала тревоги, я отчаянно блефовал. Напрягая всё тело и задерживая дыхание, я лишь свирепо смотрел на Шибаки.

— Это тебя не касается… Кто бы ты ни был!..
— Касается или нет — не имеет значения. Ты ведь только что собирался поднять на неё руку, не так ли?
— Гх!.. Н‑нет, не собирался!
— Нет… Ты бы это сделал. Ты просто такой человек.

Чтобы скрыть страх, я намеренно бросал агрессивные слова, которые обычно никогда бы не произнёс.
Есть поговорка, что нападение — лучшая защита. Тот, кто активно идёт вперёд и вступает в противостояние, редко кажется трусом… Наверное.

Что ещё важнее, если его внимание переключится на меня, Мамия будет в большей безопасности.

Тот факт, что я боялся, не изменился. Даже сейчас он не изменился совсем. Но по сравнению с тем, чтобы страх был направлен на Мамию, лучше пусть изобьют меня.

— Ватануки‑кун… — тихо, почти шёпотом, с тревогой в голосе позвала меня Мамия. Словно ища опоры или, возможно, пытаясь спрятаться от Шибаки, она крепко вцепилась в край моей школьной формы.

Хотя у меня не было возможности повернуть голову и посмотреть на неё… я чувствовал, что она рядом. Одного этого было достаточно, чтобы подавить страх.

— Уф… Ч‑что с тобой такое?! — Шибаки отчаянно дёрнул рукой, освобождаясь от моей хватки, и отступил на несколько шагов назад.

Его движение вызвало у меня лёгкое чувство несоответствия.

Он определённо не помнил меня. Ни удара ракеткой, ни того случая, когда я застал его с Карен… Для него я, вероятно, был просто каким‑то парнем, не стоящим даже того, чтобы его запомнить.

Это не было странным. Он всегда был тем, кто что‑то отнимал у меня. Даже если я остро осознавал его существование, у него не было причин относиться ко мне так же.

Просто… Я думал, что он гораздо более самоуверенный человек. Высокомерный, эгоистичный… Если бы ему бросил вызов парень, выглядящий слабее его, его гордость не смогла бы этого стерпеть. Не говоря уже о том, чтобы отступить, он определённо нанёс бы удар — так я всегда считал.

— Тьфу, — однако на деле он лишь щёлкнул языком.

Он потёр запястье, которое я сжимал, и посмотрел на меня взглядом, в котором читался испуг.
(Что происходит?)

Защищая Мамию позади себя, я был полностью сбит с толку этим совершенно неожиданным исходом противостояния.

И всё же, пока мы продолжали смотреть друг на друга… первым отвёл взгляд он.

— Тьфу, чёрт, как раздражает… — выплюнув эти слова, он резко развернулся и ушёл.

Этот неожиданно чистый исход оставил меня стоять там в полном ошеломлении.

— Нет, лучше всего было бы избежать неприятностей. Даже если бы дело дошло до драки, у меня не было ни единого шанса победить.

Как повезло… Хоть он и отнимал у меня всё… по крайней мере сейчас мне удалось защитить Мамию.

— Хааа… Спасён… — напряжённая струна наконец лопнула: я опёрся руками о колени и с огромным облегчением выдохнул.

Сердце всё ещё колотилось. Я никак не мог к этому привыкнуть и совершенно не хотел снова сталкиваться с ним, но на душе стало чуть легче…

— Ватануки‑кун…

— А, Мамия. Прости, что внезапно вмешался… Ой?!

Внезапно Мамия крепко обняла меня — прямо спереди!

Это была не какая‑то лёгкая, приветственная объятие. Она вцепилась изо всех сил, прижимаясь ко мне всем телом!..

— Мамия?!

— Прости, Ватануки‑кун… Прости… — Мамия извинялась голосом, в котором слышались слёзы, — от этого я растерялся ещё сильнее.

Но, по крайней мере, я понял: она тоже сильно переживала.

— Ты не пострадала, правда?

— Да… Я в порядке. Но важнее другое — а ты? Из‑за тебя и Соичи…

— Меня? — я задумался. Она имела в виду Шибаки? Беспокоилась, что Карен у меня отняли?

Но её волновало явно не это, а то, что случилось раньше…

— А, так ты знала.

— …Да. Потому что я тоже это видела в тот день, — Мамия слегка кивнула.

Я смутно подозревал это из наших прошлых разговоров: как и ожидалось, Мамия знала о том, что произошло между мной и Шибаки.

Учитывая её отношения с Шибаки, неудивительно, что она смотрела тот матч.

Но если так, значит, Мамия‑сан уже тогда поняла, что моё сердце дрожало от страха с самой первой секунды, когда я столкнулся с Шибаки…

— Аха‑ха, какой же я некрутой, — я хотел защитить её, но вместо этого заставил волноваться.

Почувствовав жгучий стыд из‑за того, что мои усилия оказались напрасными, я опустил голову. Но Мамия‑сан покачала головой:

— Н‑нет… Ты был очень крутым. Круче всех, кого я когда‑либо встречала… Самый крутой.

— Я‑я так не думаю… Мне кажется, ты слишком меня хвалишь…

— Никакими словами не выразить всей той похвалы, которой ты заслуживаешь.

Она ещё крепче сжала объятия.

Раз она зашла так далеко, говоря это, мне хотелось ей поверить… Но постепенно страх отступал, и внутри поднималось совсем другое волнение — из‑за самой ситуации.

При этом я не мог оттолкнуть её, пока она меня обнимала.

— Но я рад. Что успел до того, как всё вышло из‑под контроля.

— Эй, а как ты здесь оказался? Я ведь тебе не говорила.

— Я случайно увидела, как Мамия‑сан идёт в эту сторону. Хотя я думала, что не стоит вас беспокоить, раз вы сказали, что у вас дела… Но вы шли именно туда, и я забеспокоилась.

Она не из тех, кто без причины нарушает обещания.

— …Ты права. Как ты и подозревала, всё вышло вот так.

Мамия ослабила хватку и отстранилась. На её лице читалось сожаление.

— Возможно, я недооценила его… Или, скорее, кажется, я с самого начала так и не смогла по‑настоящему разглядеть Соичи. Мы всегда были не на одной волне, и я даже ненавидела думать о нём, заботясь только о себе… Если бы ты не пришёл…

Постепенно Мамия рассказала мне, что произошло между ней и Шибаки до моего появления.

Шибаки вызвал её на разговор, не извинился, а лишь высокомерно рассуждал… Она случайно зашла слишком далеко в своих словах — и это его разъярило.

— Я действительно ужасна. Хотя я знаю, что мой взгляд на мир ограничен и я точно не выдающаяся личность…

Хотя я понимал, что это лишь одна сторона истории и я предвзят, с моей точки зрения Мамия почти ни в чём не была виновата.

Однако быть правым — ещё не значит, что всё пойдёт гладко. Я и сам мучительно усвоил это на примере истории с Карен: для разных людей понятия о правильном и их ценности могут полностью расходиться.

Более того… Мамия явно задела больное место Шибаки, и именно потому, что он сам чувствовал себя отчасти неправым, он пришёл в ярость из‑за унижения и потерял самообладание.

(Со стороны, как третьему лицу, легко это понять… верно?)

Но когда дело касается собственных проблем, невозможно оставаться таким спокойным.

Даже такая Мамия — которая для меня была словно спаситель, герой, благодетель, которого я никогда не смогу отблагодарить сполна, — оказалась такой.

Поэтому… один я или одна Мамия — не справимся.

— Мамия, я останусь рядом с тобой.

— Э?..

— Мамия, ты говорила, что будешь указывать мне на мои недостатки, верно? Что поможешь их исправить. Это взгляд с той стороны, которую я сам никогда не замечу… Поэтому уже одна мысль о том, что Мамия наблюдает за мной, невероятно меня успокаивает. Хотя я не знаю, смогу ли сделать то же самое для тебя…

Я всегда что‑то брал у Мамии. Но и я могу кое‑что для неё сделать.

Так же, как она шагнула вперёд, чтобы защитить меня от боли из‑за Карен, и так же, как я встал перед Шибаки, чтобы защитить её.

— Я хочу восполнить твои слабости и тревоги, Мамия. Хоть я и совершенно бесполезен, но хотя бы сейчас позволь мне изобразить крутость и сказать это!

Преувеличивая нарочито, притворяясь излишне крутым, разыгрывая уверенность, я громко заявил:

— Даже если мы двое — всего лишь недозрелые личности, пока мы поддерживаем друг друга и идём вперёд, мы можем стать единым, полноценным человеком вместе!

— …!

Глаза Мамии расширились. Хоть это и было немного неловко… Я не собирался отступать.

Люди могут расти. Мы оба — первогодки старшей школы… ещё в самом процессе взросления.

Если бы мы были одни, мы бы точно потерялись. Потеряли бы себя из виду. Мы столкнулись бы с неизбежной нелепостью, совершали бы ошибки, боялись двигаться вперёд… а иногда даже чувствовали бы, что не имеет значения, умрём мы или нет.

Но если мы вдвоём — возможно, всё будет иначе.

Даже если один из нас собьётся с пути, пока другой протянет руку, возможно, мы справимся. Возможно, мы станем спасательными тросами друг для друга — будем поддерживать, защищать друг друга.

Желание стать таким существом может как раз и привести нас к росту.

— Так что, Мамия, как ты помогла мне, позволь и мне помочь тебе.

Пусть сейчас я недостаточно надёжен, я стану более достойным человеком. Когда она потеряется, я стану тем, кто сможет взять её за руку и повести вперёд.
Пока я буду так думать, наверняка…

— Нас обоих бросили наши партнёры… Нас можно считать проигравшими. Но именно потому, что мы проиграли, мы не можем отказаться от стремления к счастью. Мы оба — проигравшие псы, но даже так, наверняка…

В эти слова вплетались и мои собственные желания. У меня не было убедительных оснований, да и уверенности тоже.

Но я обязательно должен был это сказать:

— Даже если мы оба проигравшие… Именно потому, что мы товарищи по несчастью, мы абсооооолютно обязаны стать счастливыми!!

Крепко сжав её руки, я излил истинные чувства — всё, что лежало на сердце.

Потому что даже если не было доказательств, даже если вокруг царила кромешная тьма и я ничего не видел впереди, пока я с Мамией — всё будет хорошо. Именно она бессчётное число раз заставляла меня так чувствовать.

— Ватануки‑кун, — Мамия позвала меня по имени и сжала мои руки обеими своими.

— В таких случаях обычно говорят: «Две половинки составляют целое», да?

Она улыбнулась с лёгким раздражением, словно говоря: «С тобой действительно ничего не поделаешь»… а может, эта улыбка скрывала смущение.

Глядя на неё так, я не смог сдержать улыбку — уголки моих губ невольно приподнялись.

— Если два человека в сумме дают лишь одного целого, разве это не значит, что они навсегда останутся недозрелыми?

— Это не так. Я… если это с тобой, я не против, даже если нам двоим нужно стать одним целым.

Сквозь натянутую улыбку, скрывающую смущение, она слегка подняла взгляд, проверяя мою реакцию, — но в этой улыбке читался намёк на вызов.

Это было то самое уверенное выражение, свойственное только Мамии‑сан.

— Спасибо, Ватануки‑кун… Нет, Амо.

На этот раз всё было иначе, чем когда она нарочито пробовала обращаться ко мне так раньше.

Это не было чересчур нежно, как для влюблённых, но и слишком серьёзно для дружеского обращения.

Доверившись мне так, как никому другому, она назвала меня по имени.

От этого мне стало так радостно, сердце защемило… я едва не расплакался.

— Да, Сачика, — сдерживая слёзы, я сжал её руки и глубоко кивнул.

И вот так, пусть и внезапно, я наконец смог хоть немного помочь Сачике и отчасти преодолеть осколок своей прошлой травмы.

Ощущая тепло её тела через наши сцепленные руки, я начал наслаждаться крошечным чувством достижения…

— …А? Аккун?

Другая рана, которую невозможно было игнорировать, вдруг заныла болью.

◇

Чувство потери, которое я испытал, осознав, что больше никогда не смогу играть в теннис, — его я никогда не забуду.

С четвёртого класса начальной школы до моего ухода перед летом второго года в средней школе… около четырёх лет накопленного опыта обратились в ноль в одно мгновение.

Чем дольше ты чем‑то занимаешься, тем глубже становится твоя любовь и привязанность к этому.

Четыре года — для меня, прожившего всего пятнадцать лет, это был невероятно долгий срок.

Но что, если я потеряю нечто ещё более долгое, почти охватывающее все мои пятнадцать лет жизни?..

Я никогда не думал о таком. И всегда избегал этих мыслей.

Даже если меня предавали, даже если мою добрую волю топтали… она была для меня важным человеком, и то время, когда она меня спасла, не было ложью.

— А? Аккун?

— Ка… — я чуть не выпалил её имя, но с усилием проглотил его.

Сколько себя помню, я всегда так её называл — так же естественно, как дышал.

Но в этот самый момент, впервые, я забыл, как дышать.

— Почему ты здесь?

Она вовсе не заметила моей странности. Просто беззаботно наклонила голову.

— …Могла бы спросить то же у тебя.

— Соичи позвал меня сюда. Сказал, что он здесь, и велел подойти.

— Понятно… — тихо пробормотала Сачика.

Вероятно, Шибаки планировал встретиться с Карен сразу после того, как закончит свои дела с Сачикой. Для Сачики это явно была не самая приятная ситуация.

— Аккун, ты видел Соичи? Я пыталась с ним связаться на всякий случай, но он просто не отвечает на сообщения.

— …

Хотя Сачика ничего не сказала, атмосфера стала ещё холоднее.

Как и ожидалось, Карен не знала, что произошло между Шибаки и мной.

Впрочем, оставив измену в стороне, насчёт того матча в средней школе я всегда оправдывался тем, что она не пришла его смотреть, — и тем самым избегал разговоров об этом. Так что и я нёс часть ответственности.

Рассказывать девушке, которая тебе нравится, о своих неудачах и промахах — дело непростое… Хотя, замалчивая это, я лишал себя возможности добиться её понимания.

— Кстати, этот человек там всё ещё докучает тебе, Аккун? — её взгляд обратился к Сачике.

Я инстинктивно попытался защитить её, но она шагнула вперёд, опередив меня.

— Я не «этот человек там», я — Сачика Мамия. Приятно познакомиться, Карен Сузаки‑сан.

Несмотря на слова, по её приветствию было очевидно: она вовсе не собиралась налаживать отношения. Сачика, которая ещё мгновение назад казалась немного слабой, полностью восстановила силы — или, возможно, дело было не в этом.

Прямо как я. Сачика изо всех сил старалась выглядеть сильной ради меня, пусть даже только внешне.

— Откуда ты знаешь моё имя… Нет, какие у тебя отношения с Аккуном?

— Я… — она на несколько секунд закрыла глаза, а затем с твёрдой решимостью открыла их. — Я — девушка Амо.

— А?

Сачика заявила это чётко, вот так просто.

Возможно, уловив что‑то в этом однозначном заявлении — оно отличалось от того, как она говорила с Карен в прошлый раз, — Карен заметно растерялась.

— Я‑я не понимаю, что ты имеешь в виду!.. С прошлого раза, о чём ты вообще говоришь…!? Это ведь неправда, да, Аккун?

— Нет, это правда. Мы с ней, Сачика и я, встречаемся.

На самом деле, это были «фальшивые» отношения… но и полной ложью это тоже не было.

Я был счастлив, что Сачика смогла открыто заявить, что мы — влюблённые.

Мы не стали настоящими влюблёнными. Я даже не знал, какими бывают настоящие влюблённые.

Но для меня она была особенной… и я твёрдо верил, что и для неё я тоже особенный.

Я мог расправить грудь и гордо стоять рядом с Сачикой.

— Ты лжёшь, Аккун… Эта женщина лжёт, правда?..

— Это правда. Ка… нет, Сузаки‑сан.

— ?!

Назвав Сачику по имени, осознавая, что она — особенное существо, я вдруг почувствовал, что называть «её», Карен, по имени как‑то неправильно. Впервые я обратился к ней по фамилии.

Ещё до наших «отношений», с тех пор, как мы достаточно повзрослели, чтобы это запомнить, мы всегда называли друг друга по именам… Я не мог сказать, что мне не было одиноко из‑за этого.

Однако, произнеся это вслух, я понял: так действительно было уместнее. Я по‑настоящему осознал, что эмоциональная дистанция между нами увеличилась до должной степени.

С того момента, как я влюбился в неё, эта дистанция уже постепенно росла. Сейчас я отчётливо это почувствовал.

Возможно, в этом пространстве даже связь, которую можно было назвать «просто друзьями детства», уже…

— Послушай, Сузаки‑сан, — обратился я.

— ! Ч‑что такое… Сейчас мы с Аккуном…

— Ты правда не помнишь меня? До того, как я увидел вас с Амо вместе… мы ведь уже встречались, знаешь?

— Ч‑что? Такой, как ты, я не зна… — голос Сузаки постепенно ослабел. Её лицо тоже слегка побледнело.

— Похоже, ты наконец вспомнила? В тот день я ворвался в класс, где вы с ним флиртовали — и он лапал тебя за грудь. Тогда я хорошенько врезал Соичи по лицу. Он тебе не рассказывал? Почему его ударили… почему ему пришлось получить по заслугам. И кто я на самом деле.

— Т‑такое… тогда у меня просто не было времени об этом задумываться… — Сузаки посмотрела на меня. Казалось, она говорит, что потрясена тем, что я видел её с Шибаки… Нет, возможно, так оно и было.

По отношению ко мне — тогда ещё её парню — она, должно быть, чувствовала хотя бы немного вины…

(…Нет, даже если и так, это не так уж важно.)

Гораздо важнее были отношения Сачики и Шибаки. Судя по реакции Сузаки на вопросы Сачики, она ничего об этом не знала.

Увидев это, Сачика тут же воспользовалась преимуществом.

— Давай проясню: я ударила его не просто так, понятно? Конечно, это не из‑за какого‑то глупого недоразумения от сталкерши, которая самонадеянно решила, что достойна его. Просто… мы с ним состоим примерно в отношениях жениха и невесты — односторонне решённых нашими родителями.

— Э… ж‑жениха и невесты?.. — Сузаки‑сан лишь бездумно повторила эти слова, словно не понимая их значения.

Но когда до неё дошло, шок превратился в дрожь во всём теле — это отразилось на её лице и цвете кожи.

Хотя доказательств словам Сачики пока не было, Сузаки‑сан, похоже, поняла… Возможно, между женщинами истинные чувства можно передать и без лишних слов.

Воздух между ними стал таким тяжёлым и острым, что воображение разыгралось, и в мгновение ока я оказался единственным, кого оставили позади.

— Конечно, можешь сомневаться. Можешь просто пойти и спросить его напрямую. Если он отрицает, скажет: «Это неправда» или что‑то в этом роде… хе‑хе, тогда, пожалуйста, приходи и пожалуйся мне лично.

Сачика бесстрашно улыбнулась.

«Понятно, — подумал я. — Она хочет расторгнуть помолвку с Шибаки. Если Шибаки отрицает правду и пытается сохранить отношения с Сузаки‑сан, это будет ещё выгоднее для аннулирования помолвки».

Сачика шагнула вперёд, прямо к Сузаки‑сан — именно ради этого.

— Помолвка, такое… такое Соичи никогда…

— Конечно, он не станет добровольно об этом говорить. Ему это ничем не поможет, даже если он это сделает, верно? К тому же он с самого начала считал помолвку со мной совершенно отвратительной.

Глядя на Сузаки‑сан, которая дрожала от шока и не могла сфокусировать взгляд, Сачика решительно ответила:

— Такая девушка, как ты, — красивая, с большой грудью… и выглядящая немного наивной в житейских делах — куда больше в его вкусе.

Даже если это была правда, эта информация никому не шла на пользу.

Встречаться и иметь физическую связь с другой девушкой, несмотря на помолвку, — при таком табу любые оправдания бесполезны.

Это касалось и обманутой Сузаки‑сан… хотя для меня это вызвало смешанные чувства.

— …! — лицо Сузаки исказилось от боли. Неужели она не смогла простить, что её обманули?

Вероятно, это означало, что она совсем не чувствовала вины за то, что сделала со мной… Однако осознание, что она не была полностью слепа к таким вещам, невольно заставило меня слегка вздохнуть с облегчением.

— Ну, то, что у меня украли жениха, для меня всё равно ничего не значит. У меня нет намерения публично осуждать тебя и выставлять на посмешище. Судя по обстоятельствам, ты тоже обманутая жертва, так что даже если продолжишь встречаться с этим мужчиной, я не собираюсь тебе мешать. Делай что хочешь… Хотя, думаю, рано или поздно он заплатит соответствующую цену.

В этих словах, казалось, промелькнула нотка доброты. Вероятно, Сачика действительно не держала личной обиды на Сузаки‑сан и не винила её.

Хотя Сачика с самого начала не хотела разрывать помолвку, в каком‑то смысле можно сказать, что именно благодаря Сузаки‑сан Шибаки показал своё истинное лицо.

И теперь причина, по которой Сачика намеренно раскрыла Сузаки истинное лицо Шибаки, должна была быть…

— Тогда почему… ты рассказала мне это?..

— Потому что мне было жаль тебя. Не знать о таком человеке, как он.

Именно так я и думал. Хоть это и выглядело немного неуклюже, это была её доброта — в каком бы состоянии она сама ни была, она не могла закрыть глаза на человека в беде.

Возможно, здесь был какой‑то расчёт. Но если бы это было исключительно ради собственной выгоды, она бы точно не стала рассказывать Сузаки‑сан, а позволила бы им продолжать отношения — так было бы выгоднее.

— Т‑тогда почему… — напор Сузаки полностью иссяк, казалось, она едва держится на ногах. И всё же её волновало…

— Почему… это Аккун?..

— Э? — это было настолько неожиданно, что даже я, молча наблюдавший со стороны, не смог сдержать возгласа.

— Это потому, что быть с Аккуном — твоё…

— Месть? Я бы не стала выбирать, с кем встречаться, по такой скучной причине.

— ! — эти резкие слова мгновенно сгустили воздух и несли в себе самый холодный гнев за весь день, заставив Сузаки‑сан и меня задержать дыхание.

— Катализатором действительно стало то, что мы случайно стали свидетелями связи между тобой и тем мужчиной. Мы обе были преданы своими партнёрами, две неудачницы, зализывающие раны друг друга… Так всё и началось. Но причина, по которой я хочу быть с ним — с Амо — отныне, в том, что от всего сердца я вижу в нём особенного человека.

— Сачика…

— Хотя он может выглядеть немного ненадёжным, я знаю, что у него твёрдое сердце. Его добрая улыбка, его голос, который приносит мне внутренний покой, те моменты, когда он старается изо всех сил, его забавные промахи, случаи, когда он иногда говорит что‑то, что меня раздражает… Хе‑хе, и даже то, как мило он, наверное, сейчас проводит мысленное самокопание из‑за одного лишь моего слова — я люблю всё это.

Сачика говорила обо мне спокойным тоном, почти напевая.

Её лицо было обращено к Сузаки‑сан, так что я его не видел. Но эти слова явно были адресованы мне… В груди стало тепло.

— Самое главное, когда я с ним, я могу быть собой больше, чем когда‑либо. Это моё место, где я принадлежу… Оно позволяет мне полюбить ту себя, которую я раньше никогда по‑настоящему не любила, и делает меня счастливой. Я хочу понимать его глубже… и через него научиться любить себя больше. Да, я действительно так думаю, от всего сердца.

Каждое слово Сачики было настолько наполнено чувствами, что в груди у меня вспыхнуло, едва не до слёз.

Это… даже если она чувствовала это не так, как я, это, несомненно, потрясло эмоции Сузаки‑сан, стоявшей прямо перед ней и единственной, кто мог видеть выражение лица Сачики в этот момент.

— Я тоже тебе благодарна. Твои действия привели меня к встрече с ним — с тем «ним», с кем я бы никогда иначе не пересеклась. Поэтому… пока ты не будешь делать ничего лишнего, обещаю, я тоже ничего тебе не сделаю.

Сказав это, Сачика повернулась спиной к Сузаки‑сан.

Её лицо, которое я наконец смог увидеть, выражало куда более хрупкую, самоуничижительную улыбку, чем я ожидал.

«Правильно ли я поступаю? Не слишком ли я вмешиваюсь?» — глядя на это выражение, полное тревоги, я ответил улыбкой, говорящей: «Сачика, ты всё сделала правильно», — и сделал шаг вперёд, встав перед Сузаки‑сан.

— Сузаки‑сан.

— Уф… Аккун…

— …Ну… — во мне было так много всего, что я хотел передать, что должен был передать.

Глядя на её совершенно поникшее лицо, словно ищущее помощи, было бы ложью сказать, что моё сердце совсем не дрогнуло.

Но… вероятно, я уже ничего не мог для неё сделать.

Раньше я её любил. Я также надеялся, что она полюбит меня и будет во мне нуждаться, и ради этого отдавал всего себя по‑своему. Просто результат оказался ошибкой, и эта ошибка полностью обернулась против меня.

Должен ли я излить на неё свой гнев? Или должен извиниться перед ней? И то, и другое правильно — и в то же время неправильно.

Её жизнь и моя окончательно разошлись… Поэтому:

— Желаю тебе счастья, — произнёс я лишь эту фразу и улыбнулся.

Я говорил это не потому, что хотел, чтобы она и Шибаки состарились вместе. Мне было всё равно, будет ли она с ним. Скорее, лично я считал, что ей лучше с ним порвать.

Просто у меня не было ни малейшего желания, чтобы Карен Сузаки была несчастна. Само собой, я надеялся, что она сможет идти по жизни счастливым путём — как обычный человек.

Меня там не будет, и она, вероятно, даже не будет подозревать о моём существовании. Но, попросту говоря, я лишь желал этого.

Потому что чувствовал: прошептать такую молитву — наверное, единственное, что мне позволено сделать для неё.

◇

— Я думала, ты точно расплачешься. У меня даже платок был наготове.

— …Я не буду плакать, — ответил я, криво улыбнувшись словам Сачики, которые она наконец произнесла, когда мы вышли из здания школы и какое‑то время шли рядом.

По правде говоря, было настолько больно, что хотелось расплакаться. Однако слёзы не лились.

— Значит, я зря волновалась, — шутливым тоном сказала Сачика, убирая в сумку платок, который до этого где‑то держала.

— Ты ведь ничего не сказала… о том, что произошло между тобой и тем мужчиной.

— А… это уже в прошлом, и это не имеет отношения к ней — к Сузаки‑сан.

Сачика уже рассказала мне, что за человек нынешний Шибаки. Этого было достаточно.

— К тому же это настолько горькое воспоминание, что, озвучив его вслух, я бы показалась слишком жалкой.

Я так и не преодолел свой страх перед Шибаки. С наступлением жары травма всякий раз давала о себе знать. Тот день, череда тех событий уже не могли измениться. Их невозможно было исцелить, и меня уже нельзя было спасти…

— Это вовсе не так, — прервала мои мысли Сачика.

— …А?

— Вовсе не жалко. Я… во время того матча, видя, как отчаянно ты борешься, я была тронута.

— Т‑тронута?

— Да.

Хотя это случилось много лет назад, Сачика твёрдо и пылко кивнула, словно видела это прямо сейчас.

— Наверное, почти никто до самого начала матча не сомневался, что Соичи победит. Никто не обращал на тебя внимания… Конечно, и я тоже.

— Верно. Потому что по телосложению и по результатам я был ему не ровня.

— Но… когда матч начался, всё перевернулось. Вид того, как ты отчаянно цепляешься за мяч, глубоко тронул меня. Такой неотесанный, отчаянный, безрассудный, отдающий всего себя… Эта страсть придала смелости даже мне, просто наблюдавшей со стороны. В любом матче, ради любого очка, если не броситься его подбирать, ничего не начнётся. Легко сказать, но сделать это совсем непросто — глядя на тебя, я невольно это поняла, даже если не хотела.

— Не думаю… что думал о чём‑то столь впечатляющем.

— Именно потому, что ты не думал, это и было прекрасно. Тот почти бессознательный порыв ошеломил даже зал — и твоего противника, Соичи. Именно это… привело к такому исходу. Я не оправдываю его, но он тоже не делал этого нарочно. По его виду после матча это было очевидно.

— Это… да, теперь я могу это принять. Если оставить в стороне то, какой он сейчас, по крайней мере, теннисист Соичи Шибаки, с которым я встретился на корте в тот день, заставил меня почувствовать искренность, вложенную им в тренировки до того момента.

— Но даже если тогда он был сильно потрясён, он продолжал сыпать уродливыми оправданиями. Раньше я, хоть и хотела как следует поддерживать его как его невеста, всегда избегала прямого конфликта. В конце концов, мы ведь всё равно должны были пожениться — эта покорная мысль проникла в моё сердце, заставив думать, что, даже если всё так, я ничего не могу изменить… Но, увидев, как ты отчаянно гонишься за мячом, я поняла, что не могу так продолжать.

— Т‑тогда с того момента ты и Шибаки…

— Да. Я начала говорить ему всё напрямик, без оглядки. Если бы я сдалась, не встретив проблему лицом к лицу, я бы точно пожалела. Потому что, если не поднять мяч, ничего не начнётся, верно?

Почему‑то стало щекотно на душе.

Казалось, мои действия увидели сквозь сильно розовые очки… однако то, что кто‑то почувствовал во время матча, — это его полное право. Раз Сачика так думала, у меня не было причин это отрицать.

— Благодаря тебе я получила шанс очнуться. Так что с того дня ты всегда был моим благодетелем — моим героем.

— Г‑герой?! — я был по‑настоящему ошеломлён таким преувеличенным заявлением.

— Хе‑хе. Я очень удивилась, узнав, что мы поступили в одну старшую школу. Впрочем, я и не думала заводить разговор первой. У меня не было для этого повода, да и моё положение делало это немного неуместным.

Сачика самоиронично рассмеялась, произнося это. Как невеста Шибаки, причинившего мне боль, она, должно быть, многое передумала.

Хотя в этом не было нужды… Нет, единственная причина, по которой я мог так думать, — то, как обстоят дела сейчас.

Если бы я встретил «Мамию», бывшую невестой Шибаки, до того, как узнал Сачику такой, какая она есть, я, вероятно, не открыл бы ей своё сердце.

Именно потому, что мы встретились в момент, когда обе были ранены, преданы, были неудачницами, и именно потому, что без утайки показали друг другу свои неловкие, слабые и жалкие стороны, я смог встретить «Сачику».

Наша связь определённо не была скреплена чем‑то столь прочным, как судьба. Это была лишь такая случайность, что, отклонись мы хоть чуть‑чуть, возможно, даже не стали бы друзьями.

Но именно поэтому моя встреча с Сачикой и время, проведённое с ней до сих пор, — именно потому, что они не были чем‑то само собой разумеющимся, я хотел беречь и защищать их от всего сердца.

— Хе‑хе, — рассмеялась Сачика.

— …? Что такое, почему вдруг смеёшься?

— Нет, просто вдруг подумала о том, как ты был благодарен ей. Для меня Шибаки по‑прежнему тот, кого я ненавижу… но, возможно, мне стоит быть благодарной ему за то, что он позволил мне встретить тебя, Сачика.

— А… — последовал медленный ответ. Неужели она подумала, что я её дразню?

— Потому что мне кажется, будто я тебя обманываю, я проясню.

— А? Что?

— Ты… ты ведь думал, что я сказала те слова Сузаки‑сан из доброты или благих побуждений? Я ведь прекрасно видела твою реакцию тогда, знаешь?

Ах, она заметила… Как и ожидалось от Сачики.

Действительно, я думал, что она проявила доброту…

— Я не настолько милосердный человек. Хотя нельзя сказать, что у меня совсем не было жалости… главная причина — ты.

— Я?

— Когда ты назвал её по фамилии, твоё выражение лица — хоть ты и пытался это скрыть, оно выглядело немного одиноким. Так что… я решила, что ей тоже стоит в полной мере ощутить, насколько тяжела потеря того, что она упустила.

Сачика слегка надула губы, отводя взгляд и теребя волосы пальцами, — выглядела она невероятно смущённой.

А я был таким же… Чувства, которые я, как думал, так хорошо скрыл, были полностью разгаданы; то, что она так обо мне заботилась, и то, что я этого даже не замечал…

Ах, этот человек и правда такой добрый.

— П‑погоди, сначала дай прояснить! — Сачика покраснела и ткнула в меня указательным пальцем. — Даже если из‑за осознания твоей важности она захочет снова с тобой сойтись, я ни за что тебя не отпущу! Я решительно буду бороться до конца!!

— Х‑хорошо, — произнёс я.

Мне показалось, что эти слова были направлены не только в адрес Сузаки‑сан — они задели и меня, заставив невольно выпрямиться. Хотя тревога была совершенно безосновательной.

К тому же Сачика явно забыла, что на данный момент у неё всё ещё есть жених.

Если подумать спокойно, жёсткие слова, которые Сачика адресовала Шибаки через Сузаки‑сан, пусть отчасти и были намеренными, почти все вернулись бумерангом — и ударили по ней самой…

— Ха‑ха‑ха, — невольно рассмеялся я.

— Ч‑что смешного?! Я не шучу! — возмутилась Сачика.

— Я знаю. Просто дело не в том, что это смешно… — видя, как она теряет своё обычное самообладание и протестует с ярко‑красным лицом, я не смог сдержать улыбки.

Очевидно, это я не мог отпустить её руку. Она заставляла меня так беспокоиться, что я просто не мог оставить её одну.

Если бы кто‑то увидел Сачику такой, из сотни людей сто точно обернулись бы ей вслед. Она мгновенно стала бы невероятно популярной — а потом ужасно смутилась бы в такой ситуации… Я легко мог это представить.

Поэтому я должен был оставаться рядом и как следует за ней присматривать — разумеется, не переходя границ.

— Ннгх!.. Предупреждение! Штрафные очки! Жёлтая карточка! — вдруг объявила Сачика.

— А?! П‑прости! — опешил я.

«Эй, я что, так быстро перешёл черту?!»

— К тому же ты сам только что так легко перешёл черту… Когда сказал, что, раз мы обе неудачницы, мы просто обязаны стать счастливыми. Это ведь почти то же самое, что сказать: «Ты и я, э‑э…» — она невнятно пробормотала что‑то, нервно ёрзая, — настолько нехарактерно для неё, что я невольно склонил голову набок.

— Э‑э, я не совсем расслышал…

— Да ну тебя! В качестве наказания сегодня угощаешь ты, Амо!

— А, э‑э!.. Д‑да. Понял, Сачика.

Послешкольное свидание, которое когда‑то было отменено, естественным образом возродилось — и это сделало меня невероятно счастливым.

Несмотря на то, что меня отчитывали, я не смог сдержать яркой улыбки и твёрдо кивнул.