Жених

Трёхдневные промежуточные экзамены подошли к концу.

Это был первый масштабный экзамен с момента поступления в старшую школу. Ещё недавно я немного нервничала — и всё из‑за того, что случайно заняла первое место на вступительных экзаменах. Из‑за этого на меня обрушилось необъяснимое давление, а родители, разумеется, стали возлагать на меня большие надежды.

Я не слишком хорошо умею заводить друзей — вернее, у меня почти нет воспоминаний о том, как я нормально общаюсь с людьми, так что школа не доставляла мне особого удовольствия. Разумеется, я понимаю: в этом виновата моя собственная натура.

С момента зачисления у меня, впрочем, была одна знакомая. Однако из‑за одного случая в средней школе между нами образовалась значительная дистанция, а событие, произошедшее спустя месяц после поступления в старшую школу, превратило эту трещину в огромную пропасть…

(…Ну, нет нужды думать о таком человеке, как он.)

Так я оборвала бесполезный ход мыслей.

Теперь у меня есть друг — нет, товарищ. Мы в таких отношениях, где оба ранены и зализываем раны друг друга. Мальчик, который готов подыграть этой шутливой фальшивой романтической сделке со мной.

Просто находясь рядом с ним, я могу проводить каждый день совершенно иначе, чем раньше. В то же время это стало причиной, по которой мне хочется ходить в школу.

Промежуточные экзамены завершились утром — и для обычного, и для продвинутого класса.

Мы не могли встретиться до вчерашнего дня: нужно было готовиться к экзаменам на следующий день… но сегодня — полностью свободный день.

— Хе‑хе, — усмехнулась я.

Идя по коридору, я включила телефон, чтобы проверить, не прислал ли он сообщение.
Разумеется, мы уже договорились встретиться позже. И хотя я не так давно начала включать телефон ради общения не по делу, я всё равно радовалась, словно ребёнок. Хоть я и не была уверена, что сумею ловко обращаться с этой последней моделью телефона, которую подарили родители, казалось, будто у него появилась какая‑то новая функция — и я стала без причины куда чаще с ним возиться.

Прямо как сейчас…

— …!

Пришло сообщение. Однако имя в строке уведомлений принадлежало не тому, кого я надеялась увидеть, а тому человеку, которого я не хотела бы встречать.
Моё приподнятое, лёгкое настроение мгновенно рухнуло вниз, на самое дно. А после прочтения содержания сообщения это чувство только усилилось.

На мгновение я замешкалась… Сначала нужно связаться с ним, с Ватануки‑куном.

— Вздох… — я издала такой глубокий, неприкрытый вздох, что настроение скатилось с пика к самой низкой точке.

◆

Вероятно, я впервые встретила этого человека ещё до того, как пошла в начальную школу.

Соичи Шибаки. Сын друга моего отца, Хадзиме Шибаки…

— Сачика, это твой жених.

Вспоминая об этом сейчас… Ах, какой же ужасный у меня отец.

Только из‑за обещания, данного ещё до моего рождения, он хотел выдать свою дочь замуж за человека, которого она едва знала, — во всех смыслах это было слишком устаревшим, абсолютно нелепым.

Впрочем, тогда моей первой мыслью было: «Что такое жених?». И даже после внимательного объяснения я просто подумала: «А, понятно». Брак тогда казался чем‑то очень далёким.

Просто родители Соичи, Хадзиме‑сан и Минако‑сан, были очень добрыми и всегда хорошо обо мне заботились. Мысль о том, что я могу стать частью семьи таких людей, делала брак не таким уж плохим — мне даже казалось, что это довольно здорово.

Более того…

— Джиз, с тобой действительно ничего не поделаешь, Сачика.
— П‑потому что там жук…
— Смотри, теперь всё в порядке.

Стоя передо мной — напуганной жуком, залетевшим в комнату, — он с беспомощным видом поймал насекомое салфеткой и выпустил наружу… Это был Соичи.

Когда мы впервые встретились, Соичи казался мне по‑настоящему ослепительным.
Добрая улыбка, исключительные спортивные способности, надёжность — и доброта.
Он не только помогал мне прогонять противных жуков, но и отгонял злых ребят, которые надо мной издевались. Он держал меня за руку по дороге домой, а в дни, когда родителей не было рядом и мне было одиноко, играл со мной.
Испытывала ли моя младшая версия к нему какие‑то романтические чувства — теперь неизвестно, да и нет смысла об этом думать.
Есть лишь одно: Соичи по своей сути не был плохим человеком.
Думаю, бывали моменты, когда я радовалась тому, что этот человек — мой жених.
Поэтому я всегда старалась изо всех сил стать для него «хорошей невестой»… Так что даже когда мне иногда казалось, что он поступает «неправильно», я верила: со временем он вернётся к тому, каким был раньше.

Он начал понемногу меняться, вероятно, примерно в старших классах начальной школы.

— Ты так не можешь, Соичи. Нужно как следует делать домашнее задание.
— Да какая разница. Завтра просто спишу у кого‑нибудь.
— Так нельзя. Ты должен сделать его сам.
— Как же это раздражает. Все говорят, что учёба совершенно бесполезна. Да и зубрилы, или кто там, — это так отстойно.
— Откуда ты это знаешь, если ещё не вырос? Потом, когда станешь взрослым, будет поздно сожалеть, понимаешь?

…Мы почти каждый день так серьёзно спорили из‑за этих пустяков.

Позже я поняла, что это был так называемый период полового созревания — время, когда мальчики и девочки начинают осознавать друг друга, к лучшему или к худшему… Но Соичи, подхватывая слова друзей, твердивших, что «общаться с девчонками — отстой», начал проявлять ко мне пренебрежительное отношение.

Столкнувшись с таким отношением, я и сама стала жёстче. Хотя оправдываться тем, что «мы были просто детьми», стыдно, я всегда чувствовала: если Соичи пойдёт по неверному пути, я должна сделать всё возможное, чтобы вернуть его на правильный. Поэтому я постоянно его пилила и поучала.
В результате Соичи сопротивлялся мне ещё сильнее — что, оглядываясь назад, кажется вполне естественным.
Соичи избегал меня, а я так и не сумела его по‑настоящему понять.

Я думала, что в будущем он обязательно станет профессиональным теннисистом, как его отец. Возможно, он даже уедет за границу, чтобы развивать свою карьеру.
Как его невеста, как его будущая спутница, я должна была восполнить то, чего он не мог сделать сам. Я должна была его как следует поддерживать.
Ради этого я даже выучила иностранные языки. Научилась вести хозяйство.
Если он опаздывал, я его отчитывала; если пытался выйти из дома с растрёпанными волосами, я каждый раз тщательно указывала на это…

И благодаря этому…

— Тьфу, как же это раздражает, — стало его коронной фразой. Меня начали презирать до такой степени.

Без сомнения, Соичи ненавидел свою помолвку со мной. Хотя обычно он скрывал это от окружающих, дома он был настоящим тираном с сильным чувством гордости и, естественно, терпеть не мог, когда его ругали — будь то я или его родители.
Похоже, теннис он всё ещё в какой‑то степени любил, так что тренировался как следует, но во всём остальном был невероятно неряшлив — и эту сторону он показывал только мне.
Если слушать только это, может показаться, будто со мной обращались как‑то особенно… Кто‑то может так подумать, но у него точно не было подобных намерений.
По отношению ко мне — той, кто знал его истинную натуру, его секрет, — он всегда смотрел на меня с ненавистью, вероятно чувствуя, будто я держу его в своей власти.

Но даже тогда я всегда думала, что однажды смогу достичь взаимопонимания с этой его версией… Нет, что я смогу заставить его понять: всё, что я делала, было ради его же блага. Мне так сильно хотелось в это верить.
Должно быть, это было самодовольством — мыслью «я права».

У меня тоже много того, над чем стоит поразмыслить. Если бы тогда я относилась к нему внимательнее, смотрела на него по‑настоящему и была ближе к его чувствам… возможно, мы бы не пришли к такому финалу.
(Хотя он и говорил мне самые низкие вещи, вроде «Раз ты моя невеста, то раздвинь ноги…» — если бы я тогда просто вытерпела и подчинилась…)

…Сейчас уже поздно об этом думать.
В конце концов, с того дня, как мы с Ватануки‑куном стали свидетелями той решающей сцены — нет, задолго до этого — между мной и Соичи уже наверняка образовалась непоправимая пропасть.

◆

Я волокла ноги, тяжело шагая к назначенному месту — за теннисные корты.

— Ты слишком медленно идёшь, — произнёс он, Соичи, прислонившись к сетчатому забору. Эти слова стали его первой фразой, и в них звучало явное недовольство.

На нём всё ещё была школьная форма, а корты пустовали. Во время экзаменационной недели занятия в клубах приостанавливались — это правило действовало вплоть до сегодняшнего дня, последнего дня экзаменов.

И всё же он специально выбрал это место… Вероятно, потому, что для него теннисные корты были родной территорией.

Я не смогла сдержать внутренней усмешки: то, что этот человек вызывает кого‑то по своему удобству и назначает место на своей «территории», лишь доказывало, насколько он мелочен.

При этом у меня не было ни малейшей причины выслушивать упрёки в опоздании. Это меня внезапно вызвали сюда, и я поспешила прийти, хоть и с трудом переставляла ноги.

— Чего ты хочешь?
— А ты как думаешь? Я специально выкроил для тебя время.
— …

Про себя я подумала, что он вовсе не настолько занят, чтобы «выкраивать время», но вслух этого не сказала. Просто у него был такой тип личности: он считал, что, подчёркивая свою занятость, выглядит круче.

— Мой старик что‑то сказал. Спросил, почему Сачика не приходила меня натаскивать перед экзаменами, как обычно. Он заподозрил, что я мог сделать что‑то, из‑за чего ты на меня разозлилась, — недовольно пробурчал Соичи.

Он был крупного телосложения, но в подобных ситуациях вёл себя очень по‑детски.

— Заподозрил?
— Эй, только не говори, что ты… проболталась им о том случае?

Я не понимала, почему он смотрит на меня с таким укоризненным взглядом.

Более того, он должен был знать, что я не рассказывала его родителям о том происшествии — о его списывании. Потому что, если бы я это сделала, ситуация точно не ограничилась бы одними подозрениями.

Может, именно поэтому его поведение выглядело таким расслабленным, даже с намёком на капризность?

Возможно, он решил, что тот факт, что я не «настучала», что меня, похоже, не слишком волнует его списывание и что я не собираюсь разрывать помолвку, означает мою слабость.

— Ну, из‑за того, что ты отказалась меня натаскивать, мои экзамены теперь под вопросом… Ладно, в любом случае, ты ведь уже должна была остыть, да?

Услышав эти слова, моё сердце ничуть не дрогнуло.

К этим детским фразам, которые были бесконечно далеки от извинений, не говоря уже о сочувствии, я даже не смогла почувствовать гнева.

Полагаю, это был его способ пойти на уступку. В каком‑то смысле это даже можно было назвать ростом. Однако я уже не могла испытывать из‑за этого радость.

Внутри была лишь пустота. Точно такое же нигилистическое чувство, как когда проверяешь ответы на невероятно простом тесте.

(Как и ожидалось, мне стоило просто проигнорировать его. Если бы я так поступила, сейчас была бы с Ватануки‑куном…)

Меня внезапно вызвал Соичи. Я сознательно согласилась на эту встречу именно для того, чтобы ясно увидеть, каков он сейчас.

Несмотря на то, что у него уже была невеста, он страстно целовал девушку другого парня. По тому, насколько ловко это выглядело, я сразу поняла: они точно проделывали это много раз и наверняка зашли дальше, чем просто поцелуи.

(И всё же… Я по глупости цеплялась за надежду, что, может быть, Шибаки Соичи сможет вернуться к тому доброму человеку, каким был при нашей первой встрече.)

В тот момент разом нахлынули слёзы и сожаление.

Ватануки‑кун заметил, что мне больно, и он был абсолютно прав. Тогда, если бы Ватануки‑кун не был рядом, я не знаю, что со мной стало бы… Я была в такой панике, что не могла даже говорить, и мне даже казалось, что не имело бы значения, если бы я умерла.

Дело было не в том, что мои чувства к Соичи остыли.

Скорее, я не знала, как объяснить всё это своим родителям и родителям Соичи и что вообще значило всё то время, которое мы провели вместе до этого…

Для меня, если бы обязательная роль невесты Соичи была бы отнята, в жизни не осталось бы ничего. Поэтому разрыв нашей помолвки был равносилен отрицанию всей моей жизни.
(Да, тогдашняя я определённо верила в это всем сердцем.)

Я тихо вздохнула, с долей самоиронии. Сейчас, вспоминая об этом, та мысль казалась невероятно глупой.

Если бы Соичи прямо сейчас подбежал ко мне, склонил голову и признал свою вину, моё сердце, возможно, дрогнуло бы.

Однако я не могла себе этого представить. В конце концов, между нами сложилось своего рода доверие в самом плохом смысле — я была абсолютно уверена, что он никогда так не поступит.

Это было так же нереально, как фантазировать: «Если в школу упадёт метеорит, у нас будет выходной». По крайней мере, для меня это так.

— Эй, ты вообще слушаешь?
— …Я не слушаю.
— Тьфу. Да что такое…

Он щёлкнул языком и стоял, беспрестанно покачивая ногой. Эта мелкая нервная привычка проявлялась, когда он раздражался.

Хотя внешне он выглядел грубовато, никаких признаков того, что он прибегнет к необоснованному насилию, не было. У Соичи было суровое лицо, и он часто пугал людей, но, на удивление, почти никогда не применял силу.

Раньше я даже пыталась считать это одной из его добродетелей… но теперь ответ был очевиден.

Для него его высокомерное поведение было броней, защищавшей его самого. Это точно не было оружием, используемым для подавления других. Панцирь черепахи твёрдый, но обычно она просто прячется в нём, а не взлетает в небо и не таранит кого‑то. Логика была той же.

Я лишь однажды видела, чтобы он причинил кому‑то боль из‑за собственного эгоизма.

— Я же говорил, что нам нужно поддерживать хотя бы минимальный уровень семейного взаимодействия, верно? Мой старик и остальные постоянно пилят меня из‑за тебя, это так раздражает… Серьёзно, что такого хорошего в женщине, которая вечно ходит с таким кислым лицом?

Кстати, разве это не должен был быть момент для извинений? А он так небрежно меня оскорбляет…

— Эти слова… Ты сравниваешь меня с кем‑то? Кажется, её зовут… Карен Сузаки‑сан, верно?

Ах, я собиралась молчать, но это случайно сорвалось с языка.
Вероятно, не ожидая, что я знаю это имя, Соичи резко дёрнул плечами.

— …Давай пока не будем говорить о Карен.
— Ты назвал её по имени. Приятно, что вы так хорошо ладите.

Даже если бы я не знала, что он называет её по имени, я могла бы это предположить. Ведь я слышала от Ватануки‑куна, что Сузаки‑сан обращается к Соичи по имени.

— Конечно, Карен намного лучше тебя. Она милая, симпатичная и уважает меня! — вдруг начал нахваливать Сузаки Соичи, и что‑то в нём явно задело за живое.

Это так называемое «уважение», несомненно, включало в себя позволение ему прикасаться к её телу, не так ли?

— Позволь мне прояснить: я не собираюсь жениться на такой, как ты, что бы ни говорил мой старик. Если я женюсь, то точно не на высокомерной женщине, которая даже не умеет быть тактичной. Женщина вроде Карен, которая знает, как показать мне уважение, определённо лучше.

Он говорил так, будто женщины — его личная собственность. Ценности у всех разные, но по его меркам я, конечно, не соответствовала ожиданиям.

— Но я уже много раз говорила, верно? Из‑за наших родителей. Так что мы просто сохраняем видимость. На данный момент я тоже ничего от тебя не жду.
— Значит, ты в итоге предложишь разорвать помолвку Хадзиме‑сану и остальным?
— Уф… — Соичи явно отпрянул.

Потому что, если бы он так сказал, его бы отругали. Он надеялся, что я тактично подниму этот вопрос, не портя настроения… Вот какое впечатление он производил.

Он всячески унижал другого человека, но теперь хотел воспользоваться возможностью, чтобы поныть. «Ты совершенно этого не осознаёшь, не так ли?»

— Ты что, считал меня каким‑то супергероем? Думал, я аккуратно разберусь со всем, что тебе противно? Что я возьму на себя всю грязную работу за тебя?

Слова вырвались быстрее, чем я успела их обдумать.

По правде говоря, я была в крайней степени зла. Вернее, было бы странно, если бы я не разозлилась.

К счастью, у меня не осталось к нему никаких тёплых чувств. Но это не значило, что все эмоции исчезли. Напротив, мысль «больше нет нужды сдерживаться» открыла шлюзы — слова полились потоком.

— Ты ведь всё равно ничего от меня не ждёшь, верно? Так почему бы вместо холодной женщины вроде меня, которая даже не умеет быть тактичной, не обратиться к милой и симпатичной Сузаки‑сан, которая удовлетворит твои детские желания? Кто знает, может, Хадзиме‑сан и остальные тоже её полюбят?

Ну, хотя я и думала, что она не в их вкусе, у них была склонность потакать своему ребёнку — так что, возможно, они бы её без проблем приняли… Конечно, я не стала бы подрывать бомбу, которую держала в собственных руках.

— Сука, ты что, издеваешься надо мной?! — взревел Соичи.

Я всего лишь хотела слегка его уколоть, но Соичи, чей порог раздражения был низок, как температура жидкого азота, пришёл в ярость.
Он сделал большой шаг вперёд и грубо схватил меня за плечо.

— Уф!.. Отпусти!.. — от силы его хватки я пошатнулась и невольно вскрикнула.

До сих пор он никогда не применял ко мне насилия. Однако боль в плече, которое он сжал, была достаточно сильной, чтобы вызвать страх.

Услышав мой испуганный голос, уголки губ Соичи изогнулись в усмешке. Я увидела, как его свободная правая рука крепко сжалась в кулак.

Он понял, что угроза насилия действует на меня очень эффективно.

— Не зарывайся! — рявкнул он.

Хотя я понимала: проявление слабости только подстегнёт его, — от его рыка моё тело всё равно застыло.

Его сжатый кулак поднялся — оставалось лишь одно: опустить его на меня.

Подавляющая разница в телосложении и силе.
Столкнувшись с этой неизбежной реальностью, моя бравада мгновенно испарилась.

Если этот кулак действительно опустится на меня, смогу ли я остаться такой, как сейчас?
Сломается ли мой дух от боли, заставив меня отчаянно извиняться и подчиняться?

(…Нет.)

Из глубины страха во мне поднялся дух сопротивления.

Насилие страшно. Меня никогда никто не бил, но здравый смысл подсказывал: это не пустяк.
Но даже если будет больно, даже если придётся испытать унижение ещё худшее, я не хотела сдаваться.

Я пришла сюда, чтобы увидеть нынешнего Соичи. А затем… я хотела окончательно порвать с той крошечной остаточной привязанностью, чтобы жить так, чтобы я могла высоко держать голову перед ним… перед Ватануки‑куном.

Так… Так!..

— Остановись.

(Ах…)

Напрягая тело в ожидании неминуемой боли, я крепко зажмурилась. В этот момент до моих ушей донёсся голос, чуть слишком высокий для парня.

В то же мгновение боль в зажатом плече начала ослабевать. Открыв глаза, я увидела руку — чуть меньше, чем у Соичи, — сжимающую его запястье.

(Ватануки‑кун…?)

Я пристально уставилась на спину того, кто шагнул вперёд, словно защищая меня.

— Ч‑что, чёрт возьми, ты себе позволяешь, врываясь вот так?! — зарычал Соичи.

— Это я должен спросить. Хватать девушку за плечо с такой жестокостью — это ненормально. Извинись перед ней прямо сейчас, — прямо и твёрдо ответил он — Амо Ватануки.

По телосложению он явно уступал Соичи — был тоньше и изящнее.
Но его спина выглядела невероятно надёжной. Это даже заставило меня почти забыть о ситуации и захотеть крепко его обнять.

— Уф…! — выдохнул Соичи.

Он смотрел на него сверху вниз с ненавистью во взгляде. Его рука дрожала — возможно, просто потому, что хватка Ватануки‑куна была слишком крепкой.

Я же, хоть и видела только спину Ватануки‑куна, чувствовала: он спокойно и прямо смотрит на Соичи.

Величие сильного. Рождённое им самообладание… Нет, не то. Всё не так.

Я знала: прямо сейчас Ватануки‑кун отчаянно подавляет страх в собственном сердце.

Судя по разнице в комплекции, Ватануки‑кун явно был в невыгодном положении. Но я понимала: его сердце дрожит от другого, куда более страшного страха — и всё же он находит в себе мужество защитить меня.

«Говорят, Соичи тоже играет в теннис. Говорят, он лучший в нашей возрастной группе!»

«А ещё говорят, Соичи хорошо разбирается в травмах. Так что, если Аккун попросит помощи у Соичи, он сможет снова играть…»

В памяти всплыли слова, которые Ватануки‑кун когда‑то услышал от своей бестактной подруги детства.

Она, вероятно, не понимала, насколько жестоки были эти слова для Ватануки‑куна, как бездумно она наступила на его минное поле.

И именно это стало той нитью, что связывала Амо Ватануки и Соичи Шибаки.

Ватануки‑кун никогда этого не говорил. И всё же я догадалась.

Для него Соичи был судьбоносным соперником — и одновременно источником глубокой травмы, объектом страха.