Двойное послание
Во времена средней школы я ступила на бескрайние просторы мира Vocaloid.
Внутри «костюма» мрачной и застенчивой школьницы скрывалась я — utaite, мечтающая донести свои песни как можно большему числу людей. Сделав топливом все свои внутренние порывы, я отчаянно бежала вперёд, даже не зная пункта назначения.
Почему, когда я пою, моё тело становится таким лёгким?
Я была полна уверенности, что смогу пробежать по этой бескрайней земле. С этим чувством я могла бы уйти куда угодно.
Но... Каждый раз, сталкиваясь с реальностью, которая шла вразрез с моими ожиданиями, в моей душе звучали два голоса.
Светлый голос: «Какое счастье, что я могу петь» — и обвиняющий голос: «Да кто ты вообще такая?».
Я хочу, чтобы Ado стала utaite, которую знают все. Для этого нужна не только вокальная техника. Я чувствовала, что должна задать себе вопросы: кто я такая и с чем мне предстоит столкнуться?
«Кто я вообще такая?»
«Как мне полюбить себя?»
«Что со мной будет дальше?»
Сколько бы я ни спрашивала, простых ответов не находилось.
К концу второго класса средней школы я всё чаще ловила себя на мысли, что время невинности безвозвратно ушло. Становиться взрослой было немного страшно.
Такая, как я, ни за что не сможет стать нормальным взрослым. Я не смогу полюбить себя, ничего не умеющую.
Негативные мысли спиралью закручивались в голове, сковывая моё сердце.
Если оглянуться назад, крошечная трещина появилась ещё в момент поступления в среднюю школу. В средней школе все ученики обязаны были вступить в какой-нибудь клуб, и я выбрала художественный. Боль от того, что в начальной школе одноклассник выбросил мой рисунок, всё ещё отдавалась тупым эхом, но я по-прежнему любила рисовать и тешила себя слабой надеждой: если продолжу практиковаться в клубе, возможно, стану рисовать лучше.
Однако реальность оказалась немного иной. Старшеклассники в клубе вели себя надменно только потому, что учились на класс старше, и с младшими общались исключительно в приказном тоне. Спустя пару недель после вступления я начала чувствовать себя не в своей тарелке. Неужели разница всего в один год имеет такое большое значение? Разница в годе рождения или дате — это такая мелочь. Возраст не даёт права задирать нос и не является поводом смотреть на других свысока.
С такими мыслями я продержалась несколько месяцев, но ситуация не менялась. Старшеклассники почти не рисовали, и время уходило только на их болтовню.
В какой-то момент я поняла, что в художественном клубе молча вожу карандашом только я одна. Мы не показывали друг другу свои работы, не хвалили их, и я рисовала, чувствуя себя белой вороной. Рисовать в одиночестве можно и дома. А если я буду рисовать дома, то смогу увеличить время, которое провожу в шкафу за пением. Я всё чаще стала думать, что трачу время в клубе впустую.
Я, совершенно не умеющая общаться с людьми и не способная закрывать глаза на отсутствие логики в происходящем, уже через полгода стала «мёртвой душой» — числилась в клубе только на бумаге.
И всё же школьная жизнь нравилась мне больше, чем в младших классах. Ведь в моём классе было четыре близкие подруги.
Время, проведённое с друзьями, было спокойным и счастливым. После уроков мы собирались у меня дома, играли в игры, ели сладости, иногда ходили в караоке. Ведя жизнь самой обычной школьницы, каждый вечер я запиралась в шкафу и глубоко погружалась в мир вокалоидов.
Каждый день, каждый час, каждую минуту, каждую секунду я восхищалась ослепительными вспышками таланта на экране компьютера и гордилась тем, что тоже нахожусь в уголке этого мира.
Однако дни, которые, как мне казалось, будут длиться вечно, начали тихо менять свою форму.
Перейдя в третий класс средней школы, я перестала ходить на уроки. Я стала так называемой «футоко» — отказницей от школы.
Поводом послужило перераспределение классов в третьем году. Я втайне предвкушала это событие, гадая, с кем из моей четвёрки я окажусь в одном классе, и наивно надеясь: «А вдруг мы все четверо снова будем вместе...». Но каково же было моё удивление, когда выяснилось, что я единственная из нашей компании попала в другой класс.
Я была сильно подавлена, но, сколько бы я ни убивалась, реальность не изменить. Я по-своему попыталась влиться в новый коллектив. Нашла девочку, с которой раньше училась в одном классе, и на перемене решилась с ней заговорить. Но общение как-то не клеилось, мы обменивались натянутыми улыбками, и на этом разговор заканчивался.
А что насчёт новенькой? В день начала семестра в класс пришла новенькая, и я, подумав, что это шанс, заговорила с ней. Но наши вкусы в манге, аниме и музыке совершенно не совпадали. Глядя на моё лицо, когда я всё равно пыталась поддержать беседу, она слегка поморщилась, и моё сердце снова сжалось.
Мои четыре подруги, оказавшиеся в других классах, пытались подбодрить меня: «Можешь приходить к нам в класс на переменах», «Мы же всё равно видимся у тебя дома после уроков». Это придавало мне сил, но ситуация, когда в своём собственном классе я была совершенно одна, была невыносимой. Целыми днями я сидела в классе, затаив дыхание, и даже во время обеда молча ковырялась в еде палочками. «Третий год только начался!» — убеждала я себя, но боль в сердце перешла ту грань, за которой начинается онемение.
В одно такое утро у меня подкосились ноги в прихожей нашего дома, и я просто не смогла пойти в школу.
Обеспокоенная тем, что я перестала ходить в среднюю школу, мама пошла к учителям посоветоваться. Но всё, что она услышала от директора и классного руководителя, было: «Пожалуйста, сделайте всё возможное, чтобы она посещала занятия».
После уроков ко мне зашла одна из подруг и рассказала:
— Ходят слухи, что если родители напрямую поговорят с классным руководителем на индивидуальной встрече перед распределением по классам, то можно как-то всё уладить.
— Э? И такой чит-код существует? — только и смогла я уныло ответить.
Больше всего меня беспокоило то, что я пропускаю уроки. Стать «футоко» в третьем классе средней школы, когда все готовятся к поступлению в старшую! Мне было так стыдно за свою никчёмность, что я просто сидела дома и молча плакала.
Встревоженная мама обратилась в районный отдел образования, и через несколько дней я начала посещать районный образовательный центр. В назначенное время я приходила туда и под присмотром сотрудников садилась за стол в кабинке для самостоятельных занятий, отгороженной перегородками. Я одну за другой решала задачи из распечаток и рабочих тетрадей, которые присылали из школы.
Несделанные задания я забирала домой. Вернувшись, я первым делом раскладывала распечатки и доделывала оставшиеся задачи. А закончив со всем, рисовала, смотрела вокалоидов на компьютере и записывала свои песни.
Даже когда я перестала ходить в школу, мои четыре подруги пару раз в неделю заходили ко мне и наперебой рассказывали школьные новости: «Сегодня было то-то», «Мы по учёбе прошли вот это», «На экскурсию поедем туда-то».
Спустя несколько недель такой жизни из школы сообщили, что мне нужно обязательно прийти, и мы с мамой отправились туда вдвоём. Оказалось, нужно сфотографироваться на новый ученический билет и забрать документы для поступления в старшую школу.
Так как я не могла зайти в класс, я ждала в кабинете медсестры. Маму вызвали в учительскую, и я осталась с медсестрой наедине. Она села рядом и спросила:
— Саваки-сан, может, пойдёшь сегодня на следующий урок?
«К чему она это?» — удивилась я, но, не поднимая глаз, ответила:
— ...Извините, я не смогу.
Медсестра покивала и, слегка повысив голос, продолжила:
— Саваки-сан, я думаю, дело не в том, что ты ненавидишь школу, просто у тебя плохие коммуникативные навыки. Поэтому мы хотим помочь тебе и поддержать.
Я была в шоке от того, что на меня повесили ярлык «человека с плохими коммуникативными навыками», хотя я понятия не имела, откуда у неё такая информация. Да, возможно, я действительно не умею общаться. Но это не значит, что учительница, с которой я разговаривала всего пару раз, имеет право бросать мне в лицо: «у тебя плохие коммуникативные навыки». Что она вообще обо мне знает?
Пока эти мысли крутились в моей голове, дверь в медкабинет с грохотом отворил завуч нашей параллели. Как только он увидел моё лицо, по кабинету разнеслись его короткие слова:
— Эй, я послушал «Ado»!
Я знала, что однажды, когда он расспрашивал одну из моих подруг о том, как у меня дела, она ответила: «Ао выкладывает видео под именем „Ado“». Я понимала, что она сделала это без злого умысла, да и сама думала: «Ну и ладно, вряд ли учитель станет специально это искать». И всё же.
«Ах, в мой драгоценный мир влезли грязными сапогами...» — но учителю было абсолютно плевать на моё потрясённое лицо, и он продолжил поучительным тоном, словно отчитывал маленького ребёнка:
— Слышь, что это за фальцет такой? Если собираешься и дальше петь, тебе нужно лучше тянуть высокие ноты.
Э?
Этот учитель не преподавал музыку. Он был учителем физкультуры. Физрук делал мне замечания по вокалу. В тот момент я подумала: «Ах, вот как», но со временем моё сердце начало болезненно ныть. Ведь я каждый день изо всех сил исследовала свою собственную манеру пения. Вернувшись домой, я расплакалась и не выдержала — всё рассказала маме.
Я слишком всё принимаю близко к сердцу. Я это понимаю. Но почему учителя так легко вешают на меня ярлыки? Пытаются меня поучать? То, что для них было брошенной вскользь фразой, ложилось на меня тяжёлым грузом и не отпускало. Каждый раз, чувствуя эту пропасть, моё сердце сжималось от боли.
Глядя на мои непрекращающиеся слёзы, мама позвонила завучу.
— Что вы имели в виду, когда сказали нашей Ао: «Нужно лучше тянуть высокие ноты»?
В следующее мгновение голос мамы стал резким и холодным:
— Клуб духовых инструментов? Какое это вообще имеет отношение к пению моей дочери!
Положив трубку, мама нахмурилась и покачала головой.
— Что... сказал учитель? — робко спросила я.
В голосе мамы сквозило раздражение:
— Учитель сказал, что в школьные годы он состоял в клубе духовых инструментов. «Так как я был в духовом оркестре, я решил, что стоит дать ей совет по вокалу».
Возможно, когда я стану взрослой, настанет день, когда я смогу вспоминать это со смехом. Я не исключала такой вероятности, но для меня, чья психика была разорвана в клочья ещё со дня распределения по классам, посмеяться над этим было абсолютно невозможно.
После этих «инцидентов» моя смутная тревога «я не могу ходить в школу» превратилась в чёткое отторжение: «я не хочу ходить в школу».
Смогу ли я вообще благополучно закончить среднюю школу? А даже если закончу, смогу ли поступить в старшую? Сидя в одиночестве в образовательном центре, в пустой кабинке за заданиями, меня охватывала такая паника, что я не могла усидеть на месте.
С того времени я также начала ходить к репетиторам, чтобы наверстать упущенное. И почти каждый день мы с мамой обсуждали: «Что делать со старшей школой?». Мама говорила: «Тебе нужно хотя бы закончить старшую школу», но для меня, ставшей полноценной отказницей, сдача вступительных экзаменов была задачей не из лёгких.
На самом деле я хотела пойти в старшую школу, где есть клуб лёгкой музыки (кэйон-бу), чтобы играть в группе. Когда я каждый день пела дома, родители иногда жаловались на шум, а в клубе лёгкой музыки я смогла бы петь сколько душе угодно.
Но когда я перестала ходить в школу, моя самооценка стремительно падала, и эта мечта рассеялась как дым.
Видя мою глубокую депрессию, однажды мама сказала:
— Ао-тян, раз ты так хочешь петь, почему бы тебе не пойти в специализированную школу, где есть курсы шоу-бизнеса или музыки? А обычную старшую школу можно закончить заочно.
Точно! Вот он, выход!
В моём промокшем под чёрными тучами сердце вдруг раскинулась радуга.
— Мама, спасибо! Я так и сделаю!
Когда я рассказала об этом папе, он легкомысленно бросил: «Раз Ао хочет, почему бы и нет». Но следующие слова заставили моё сердце сжаться:
— Но денег я не дам.
Тут же раздался голос мамы:
— Ничего страшного, всё нормально, Ао-тян, не беспокойся о деньгах.
Папа и мама даже не посмотрели друг на друга, и на этом разговор закончился.
Воздух в этом доме холодный не только из-за моих прогулов. Колючие эмоции, которые родители иногда демонстрируют, по капле забирают тепло. Я вернулась к себе в шкаф, надела наушники, как заворожённая смотрела любимые каверы и слушала их до глубокой ночи.
Как только закончилась «Золотая неделя», я начала искать подготовительную школу, где можно было бы профессионально заниматься музыкой.
Тревога, конечно, была, но при мысли о будущем, где я смогу петь, во мне просыпалась энергия, не свойственная школьнице-прогульщице. В школу я не ходила, так что времени было предостаточно. Я попросила маму, и мы стали ездить по школам.
Вторым местом, которое мы посетили, стала актёрская школа «А». И там я встретила потрясающего преподавателя — Миямото-сэнсэя.
Миямото-сэнсэй встретил нас с мамой, когда мы пришли послушать о школе, внимательно выслушал наш рассказ, а затем мягким голосом обратился ко мне:
— Понятно, значит, тебе нравятся вокалоиды и ты поёшь каждый день. Ты действительно любишь петь. Ао-сан, это прекрасно.
В этих словах чувствовалась любовь к музыке и искреннее желание понять сидящего перед ним человека. Меня наполнило чувство безграничного счастья от того, что учитель прямо принял и понял то, что мне нравится.
Оказывается, есть учителя, которые не считают мою любовь к вокалоидам чем-то странным, а слушают меня с интересом.
Я без колебаний решила, что буду поступать именно в эту актёрскую школу.
Это называлось экзаменом, но так как это актёрская школа, возрастных ограничений не было, а набор шёл круглый год. Письменных тестов по предметам не было — только вокал, самопрезентация и собеседование. Что касается пения, времени нанимать репетитора у меня уже не было, но я надеялась, что как-нибудь справлюсь, ведь я пою каждый день... Проблема была в собеседовании.
Я никогда в жизни не проходила собеседований. Обычно ближе к осени в школе проводят тренировочные интервью для поступления в старшую школу, но я не могла ждать так долго. Мне хотелось как можно скорее определиться со школой, где я буду учиться петь, чтобы хоть немного развеять тревогу о будущем.
Видя, как я мечусь в панике из-за собеседования, мама позвонила в среднюю школу. И, к моему удивлению, директор школы лично пообещал провести со мной тренировочное собеседование и подготовить меня.
После этого я несколько раз приходила в школу после уроков, шла в кабинет директора и репетировала. Открыть дверь, поклониться, войти, выпрямить спину, сесть на стул, назвать своё имя и рассказать о своей любви к пению. Раз за разом проговаривая всё это перед директором, я дошла до того, что стала с нетерпением ждать настоящего собеседования.
— Саваки-сан, если ты сделаешь всё так же, как на репетиции, у тебя получится отличное собеседование.
Слова директора тихо впитывались в мою грудь, переполненную надеждами.
И вот, спустя две недели, 31 мая 2017 года, настал день экзамена. Мама, которая поехала со мной, осталась ждать вдали от экзаменационной аудитории. Дальше я была одна.
Сначала — экзамен по вокалу. Меня слушали Миямото-сэнсэй и ещё один преподаватель. Зайдя в кабинет, я включила на своём смартфоне песню вокалоид-продюсера Heavenz «Strangers» и посмотрела на учителей.
Я буду петь, вкладывая всю душу.
Strangers
Gamen no oku kauntaa na bokura ni
(Strangers)
(Нам, сидящим по ту сторону экрана за стойкой,)
Fukai kiwamarinai kuesuchon
(Задают до крайности неприятный вопрос.)
...
“Dareka no tame” jibun no tame da
(«Ради кого-то» — это ради себя.)
Soredemo anata wa anata wa anata dake wa
(И всё же ты, ты, только ты...)
Крик души чужака, постороннего, который долетел только до тебя — это очень важная для меня песня.
Что, если я провалюсь с этой песней? Если они отвергнут её — песню, которая словно отражает меня саму, — мне покажется, что они отвергли меня целиком. С такими мыслями я пела, но когда закончила, Миямото-сэнсэй, внимательно слушавший меня, медленно и с силой зааплодировал.
Дальше была самопрезентация. Аплодисменты так меня обрадовали, что я не смогла сразу начать заготовленную речь. Часто моргая и пытаясь успокоить сбившееся после пения дыхание, я выпалила всё на одном дыхании:
— Я люблю петь. Мир вокалоидов привёл меня к пению. Я хочу и дальше петь вокалоидные песни. Я никогда не училась вокалу, но любую песню, послушав несколько раз, могу запомнить и спеть. Мои сильные стороны — любовь к пению и то, что ради любимого дела я готова на любые усилия.
Как только я высказала всё, что было на душе, напряжение спало. Я снова вспомнила слова Миямото-сэнсэя, сказанные в день моего первого визита: «Ты действительно любишь петь». Да, я безумно люблю петь и вокалоиды.
На собеседовании я нервничала гораздо меньше, чем ожидала. Миямото-сэнсэй и второй преподаватель спокойным тоном задавали вопросы о моём отношении к музыке, любимых песнях и о мире, к которому я стремлюсь. Вспоминая репетиции с директором средней школы, я смотрела прямо перед собой и вежливо отвечала на каждый вопрос.
— На сегодня всё, вы отлично потрудились. Результаты мы сообщим через неделю.
— Да, я поняла, — ответив так, я с чувством выполненного долга низко поклонилась.
Пока мои одноклассники усердно тренировались перед весенним спортивным фестивалем, я сдала экзамен в актёрскую школу и ждала результатов. Я не могла делать то же самое, что и они, но, собрав всю свою смелость, чувствовала, что понемногу двигаюсь вперёд своим собственным шагом.
Через неделю на мамин смартфон пришло уведомление о зачислении в актёрскую школу. На глазах у мамы навернулись слёзы, и она дрожащим от радости голосом произнесла: «Какое счастье, ты поступила!», и мы невольно обнялись.
Параллельно с актёрской школой я определилась и с заочной старшей школой. Подав заявление и убедившись, что поступлю сразу после окончания средней школы, я испытала искреннее облегчение. До этого меня раздавливала тревога по поводу поступления и выпуска, мне было тяжело, я впадала в депрессию и часто плакала. Но когда вопрос с поступлением решился, на душе стало легче, и мне показалось, что впереди посветлело.
Однако даже после того, как всё решилось, я так и не смогла вернуться в школу. Даже когда мне присылали распечатки и написанные от руки письма от медсестры, мне было страшно их открывать.
Школа стала для меня чем-то слишком далёким.
Незадолго до выпуска из средней школы мне прислали последнее задание. Это было «Сочинение к выпускному». Избавившись от тревог о поступлении, я покопалась в своей душе и, словно вычерпывая осадок, скопившийся на самом дне, выплеснула всё на бумагу.
Сочинение называлось «Средняя школа».
Я ненавижу школу.
Здесь всегда чем-то связывают, чему-то учат и за что-то ругают. И так по кругу.
Что именно меня связывало?
Что опутало мои ноги в то утро и лишило сил идти в класс?
Класс, где у меня не было друзей, неловкие разговоры, раздражённо кричащие учителя. Кажется, причиной было всё это, но ничто не объясняло всего до конца.
Я видела, как нам говорили: «Почему вы не можете это сделать!», «Почему вы ничего не можете без учителя!», «Этот класс безнадёжен!».
Тогда скажите, что именно не так. Какой смысл заставлять учеников думать об этом самим? Вы сравниваете нас с другими классами и говорите только о наших недостатках. Это то, что ученики ненавидят больше всего. Если вы этого не понимаете, вы вообще настоящие учителя?
Наверняка изначально они не были такими.
Взрослые, которые не прислушиваются к чувствам учеников, навязывают свои эмоции и читают нотации. Как бы я ни пыталась понять, почему они такими стали, я не находила ответа.
Но одно я знала точно.
Я не хочу стать таким взрослым, как те, кто бросал мне безжалостные слова.
Я ни за что не хочу стать человеком, который растаптывает чужие чувства.
Чтобы мысли не ускользнули, я перехватила карандаш и быстро заскользила им по бумаге.
Пусть слова будут неуклюжими. Я хотела чётко зафиксировать свои чувства именно в этот момент.
Наверное, вам многие говорили: «Брось свои мечты», «У тебя ничего не выйдет». Вы приняли это как данность и пришли к тому, что имеете сейчас. Смогли ли вы расправить свои крылья?
Но вы не виноваты. Никто не виноват. Важно изменить свой образ мыслей. Других людей не изменить. Значит, нужно изменить то, как мыслишь и как воспринимаешь всё сам! Вот что важно. Иначе это снова свяжет крылья учеников, и с ними произойдёт то же самое, что и с вами.
Жёсткие слова, адресованные учителям, по мере написания незаметно превратились в слова ободрения, обращённые к «кому-то».
Давайте мечтать о прекрасном. Сделать так, чтобы ваши картины разлетелись по всему миру. Рассказать детям по всей стране, как прекрасен футбол. Радовать всех своими шутками. Что угодно. Мечта одного человека — это мечта всех, и когда все они соберутся вместе, они образуют огромный путь. Давайте же, и вы найдите свою мечту.
У меня, конечно же, тоже есть мечта. Связаться со всеми в интернете, чтобы песни, которые я пою, разлетелись по миру. Выпустить CD, давать концерты. И всё это — с помощью силы интернета. Пусть вы сочтёте это глупостью. У каждого свой путь. Так же, как и характер.
Интернет — это место под названием «Nico Nico Douga». Вы думаете, там сидят одни отаку? Ошибаетесь. Там есть любовь. Пожалуйста, послушайте хотя бы раз песню «Paintër». Рекомендую смотреть её именно на Nico Nico Douga. Там собрано множество мечт.
И ещё — вчитайтесь в текст. Текст этой песни — это то, о чём я написала здесь. Что вы подумаете, прочитав этот текст — ваше право. Но если найдётся хотя бы один человек, который проникнется этим, который будет тронут, — для меня этого будет достаточно.
Гнев на среднюю школу и пылкое стремление к мечте смешались, и текст катился вперёд, оставаясь неуклюжим. Но это было неважно. Я должна была дописать до конца. В самом конце я написала так и отложила карандаш:
Я хочу нести свою мечту и сделать эту жизнь радостной.
В итоге я ходила в образовательный центр до самого конца третьего триместра. На выпускной приехали директор и завуч, чтобы провести церемонию выпуска только для меня одной.
Меня провели не в привычную кабинку для занятий, а в отдельную комнатку. Маленькая переговорная с деревянным столом, стульями, маркерной доской на стене и шкафом. Внутри были директор, завуч и сотрудники образовательного центра, которые тихо поклонились, когда я вошла. На столе аккуратно лежал диплом об окончании школы.
Директор назвал моё имя, торжественно зачитал текст диплома и вручил его мне. А затем посмотрел мне прямо в глаза и глубоко поклонился.
— Саваки-сан, я прочитал твоё сочинение. Прости нас за то, что мы не смогли создать обстановку, в которой тебе было бы радостно ходить в школу.
— Нет, что вы... Это вы меня простите...
Вспомнив, что были и такие взрослые, как директор, которые относились ко мне хорошо, я почувствовала вину за то, что не сдержала эмоций и выплеснула всё это в сочинении.
«Пожалуйста, не извиняйтесь. Я вывалила всё, что было на душе, в том сочинении, но я понимаю, что моя неспособность ходить в школу — это проблема меня самой, не сумевшей... нет, не пожелавшей влиться в коллектив. Я просто не смогла завести друзей. Я сама жалела себя и отвернулась от школы».
Не зная, что сказать, я поклонилась так же низко, как и директор.
Так моя личная церемония выпуска под присмотром сотрудников образовательного центра завершилась минут за 10, и я попрощалась со школьными годами.
Впереди меня ждал новый мир. Поступив в актёрскую школу, я смогу приблизиться к той себе, которой хочу стать. Наконец-то я получила шанс осуществить свою мечту.
Аттестат об окончании средней школы казался билетом в будущее, который я вырвала, отчаянно цепляясь за реальность. Куда он меня приведёт, было ещё неясно. Но я чувствовала, что это будет место, гораздо более светлое, чем сейчас.
Поступив одновременно в актёрскую и заочную старшую школу, я была полна решимости погрузиться в насыщенные будни, совмещая музыку и учёбу. Я буду учиться дома и планирую закончить школу ровно за три года. Параллельно в актёрской школе я буду 5 дней в неделю профессионально изучать вокал, танцы и создание музыки. Выкладывая видео на Nico Douga, моя мечта стать utaite, которую знают все, разрослась до невероятных размеров по сравнению с прошлым.
Мои идеальные дни, о которых я так мечтала, должны были начаться с апреля.
Но... Я кое-что осознала.
То, что сковывало моё сердце, находилось не в школе среди учителей, а гораздо ближе.
Я хочу жить свободно. Чтобы вернуть себе это естественное право, я решила отмотать время назад и посмотреть в лицо самой себе. Я снова и снова прокручивала в голове одни и те же сцены, чтобы убедиться.
Что именно связывает моё сердце и отнимает свободу? Кто это делает?
В конце концов я вычислила истинную причину.
В детстве я была ребёнком, который не подавлял свои эмоции. Таков был подход моих родителей к воспитанию. «Ао должна быть свободной» — это исходило из книг по воспитанию, которые читал папа. Папа был очарован одной такой книгой и решил воспитывать меня строго по её заветам.
Например, если ребёнок кричит, что не хочет идти в детский сад, обычные родители берут его за руку и ведут насильно. Но для ребёнка это означает принуждение со стороны самых близких людей. Поэтому ни в коем случае нельзя использовать родительскую власть, чтобы заставлять ребёнка слушаться.
Мама тоже прониклась идеями из этой книги и не перечила отцовским методам воспитания. Как она рассказала мне уже в средней школе, у неё были некоторые опасения по поводу моего ухода из детского сада, но в итоге она поверила книге и согласилась забрать меня оттуда.
До поступления в начальную школу я безумно любила папу. Мне казалось, что если есть папа, то мама мне и не нужна. Конечно, это было связано с тем, что мама много работала, чтобы обеспечивать нас, и редко бывала дома, а с папой я проводила подавляющую часть времени. Но тогда я воспринимала количество проведённого вместе времени как проявление любви.
В то время у нас жила собака, и ухаживала за ней всегда мама. Мама действительно обожала её, всегда с нежностью гладила и разговаривала с ней. В отличие от меня, собака не пререкалась и покорно ластилась. Поэтому я, будучи ребёнком, думала: «Наверное, маме собака нравится больше». Когда мама была рядом с собакой, мне казалось, что я не должна им мешать, и я отступала на шаг.
Со временем я начала думать: «Возможно, мама любит меня не так сильно, как папа». И в ответ на эти мысли мама всегда читала мне нотации:
— Делать то, что нравится — это несложно. Но люди должны делать и то, что им не нравится, даже если им тяжело и скучно. Ао-тян, сейчас ты обращаешь внимание только на то, что тебе весело. Поэтому я за тебя волнуюсь. Нельзя прожить жизнь, делая только то, что весело.
Оглядываясь назад, я понимаю, что тогда мама, наверное, переживала: не слишком ли папа меня балует? Нормально ли всё будет со мной в будущем, учитывая, что моя жизнь так сильно отличается от жизни сверстников в школе и по соседству? Скорее всего, эти нотации были вызваны именно её тревогой.
Став взрослой, мама однажды сказала мне: «Ао-тян, ты была терпеливой, внимательной к окружающим и заботливой девочкой». Но это немного расходится с моими воспоминаниями.
По своей натуре я не умела лезть напролом. Даже в школе часто бывало так: я разговариваю с подругой, подходит другая девочка, заговаривает с ней и уводит её. В такие моменты я не могла сказать: «Эй! Я вообще-то с ней разговаривала!». Я просто думала про себя: «Понятно, с ней тебе интереснее», и уныло брела прочь.
Мне было морально проще уступить, чем за что-то бороться с кем-то. Это не изменилось с самого детства.
В начальной школе одноклассники часто забирали мои карандаши. Впрочем, я сама не считала, что их «забирают». Я просто «менялась»: мой милый карандаш с брелоком на обычный карандаш подруги.
Но мама, видя это, с жалостью говорила:
— Ао-тян, ты такая простодушная, вот тобой и пользуются.
В мамином магазине продавалось много милых канцтоваров, и я понимала, что дети, зная это, положили на них глаз. Но я думала: «Дома мама даст мне ещё, ничего страшного», и «менялась» с ними, поддаваясь на уговоры.
Однажды, когда я вернулась домой, мама посмотрела в мой пенал и удивлённо спросила:
— Что это? У нас такие карандаши не продаются.
— Подружка попросила поменяться, вот я и поменялась.
Меня не били, мои вещи не ломали, и если эта девочка радуется — значит, всё хорошо. Я думала только: «Она радуется моим вещам, ва-а-а, как здорово».
Но в тот раз мама ледяным тоном, резко обрубила:
— Ах, Ао-тян, тобой действительно так легко пользоваться.
Даже если речь шла о простых канцтоварах, ей, должно быть, было больно смотреть, как у её дочери что-то отбирают. Но эти слова, словно острое лезвие, разрезали мою маленькую радость.
У мамы была привычка часто повторять:
— Ао-тян у нас неумеха, она ничего не может.
— Ао-тян ведь принцесса.
Возможно, для мамы это были ничего не значащие слова. Но для меня, ребёнка, каждое слово вбивалось в грудь, словно кол.
Мама иногда с долей раскаяния добавляла: «Возможно, я была слишком гиперопекающей». Она всегда забегала вперёд: это опасно, это сложно, это долго. Даже шнурки на обуви она завязывала бантиком за меня, прежде чем я успевала научиться это делать. Так вся моя жизнь в раннем детстве состояла из того, что всё «заканчивалось до того, как я успевала научиться».
Возможно, под влиянием этого, даже повзрослев, каждый раз, когда я пыталась что-то сделать, в голове звучал тоненький голосок: «Я ни на что не гожусь», «Я ведь неумеха», «Всё равно это не моё». Вскоре этот голос превратился в цепи, сковывающие мои действия.
Постепенно я стала слишком болезненно реагировать на слова родителей. Каждый раз, когда мама советовала: «Почему бы не сделать так?», моё тело на мгновение каменело. «Ао-тян, так не пойдёт. Смотри, у тебя опять не получилось. Лучше сделать вот так». Любое слово казалось мне отрицанием меня самой, и я снова сжималась в комок.
Именно поэтому я ненавидела, когда родители видели, как я пою.
Мне было безумно стыдно от того, что «я, ничего не умеющая», пытаюсь «хоть что-то делать».
Если перерыть все мои осознанные воспоминания, первое, что всплывает в памяти, — это спина работающей мамы. Даже после замужества она постоянно работала, чтобы поддерживать семью, не зная отдыха ни днём, ни ночью. А папа проводил много времени дома и лишь изредка куда-то уходил по своим делам.
— У нас нет денег.
Каждый раз, когда мама случайно роняла эту фразу, моё сердце сжималось от страха. А что, если я не смогу ходить в школу? Что, если нам не на что будет жить? Будучи ребёнком, я чувствовала тяжесть реальности, и иногда так переживала, что не могла уснуть по ночам.
Мама отчаянно старалась. Чтобы заработать на жизнь, она открыла магазин на дому, расставила косметику и канцтовары и с улыбкой обслуживала каждого покупателя. Но в её профиле сквозила усталость и одновременно сильная решимость.
По сравнению с ней, папа, хоть и работал какое-то время, в основном полностью полагался на маму.
Тогда я ещё не знала слова «никчёмный», чтобы связать его с его образом, но сейчас понимаю, что именно с тех пор в нашей семье начали зарождаться небольшие искажения.
К старшим классам начальной школы голоса пьяного папы и уставшей после работы мамы, спорящих друг с другом, стали разноситься по всем углам нашего дома.
Бедность разъедает людские сердца и разрушает даже семейные узы — я, ребёнок, чувствовала это кожей. Я не блистала в учёбе, поэтому не могла представить себе будущее, где я поступаю в университет и становлюсь частью элиты. Но каждую ночь, засыпая, я молилась: «Хочу поскорее стать взрослой и самой зарабатывать деньги».
Родителям стало не хватать денег на жизнь каждый месяц, и они начали жестоко ссориться по любому пустяку. Мы жили втроём в тесной квартире, поэтому их крики были слышны повсюду.
Обращения «папа» и «мама» сменились на «ты», и звук стакана, со звоном ударяющегося о стол в гостиной, часто смешивался с грубыми ругательствами. Этот звук, от которого дрожали стёкла в окнах, навсегда въелся в мои уши.
Когда атмосфера становилась невыносимой, я надевала наушники, включала вокалоидные песни на полную громкость, забиралась в кровать и, молясь «поскорее бы это закончилось», просто ждала, когда пройдёт время.
«Если бы они не поженились, мне не пришлось бы рождаться. Им бы тоже не пришлось так ранить друг друга».
Доверяя своё сердце звукам вокалоидов, я не могла избавиться от этих мыслей, которые тихо всплывали в сознании. И в конце концов я всегда приходила к тому, что начинала винить в существовании саму себя, Саваки Ао.
Конечной точкой их ссор всегда был «развод». Каждый раз, слыша эти буквы, я содрогалась от ужаса. Я, беспомощный ребёнок, не могла решить, за кем из них мне следовать. Страх того, что расставание родителей полностью изменит всю мою жизнь, бросал тень на каждый мой день.
Ссоры продолжались и в средней школе. У меня начался переходный возраст, и, не в силах выносить их крики, я несколько раз встревала между ними, чтобы остановить ругань.
Я даже специально отправляла им обоим кучу сообщений в LINE, используя вежливую речь (кэйго): «Почему вы ссоритесь?», «Зачем вы вообще поженились?». Я хотела показать им, что, несмотря на стену, мне слышно каждое их слово. Но они не прекращали ругаться. Сколько бы сообщений я ни отправляла в слезах, ни от папы, ни от мамы не приходило ни единого ответа.
Наш дом превращался в ад. В день одной из самых грандиозных ссор, когда казалось, что хуже уже быть не может, я вышла из своей комнаты в гостиную, где они ругались. От долгих слёз моё тело ослабло, и я буквально подползла к ним. Но даже видя меня в таком состоянии, ни папа, ни мама не пошевелились.
В дорамах, если ребёнок в слезах кричит перед ссорящимися родителями: «Хватит!», всё чудесным образом налаживается. В реальности всё не так сладко. К ползающей по полу мне никто не бросился, никто не сказал: «Прости, мы больше не будем». Моё существование не стало для них причиной прекратить ссору.
Когда они наконец закончили ругаться, каждый вернулся в своё убежище. Папа — на диван в гостиной, а мама — из кухни в спальню. Когда наконец наступила тишина, папа посмотрел на меня виноватым взглядом и тихо пробормотал: «Прости». Но перед мамой он даже не пытался извиниться.
С чувством полной потерянности я перевела взгляд на кухню и увидела, что паста, которую мама приготовила на ужин, выброшена в мусорку нетронутой. Наверное, это сделал папа. Красный цвет мясного соуса, размазанного по пластиковому пакету, выжегся у меня на сетчатке и долго не исчезал.
С тех пор я стала очень чувствительна к звукам в доме. Лязг стакана, который папа ставит на стол, звук чуть сильнее закрывшейся маминой двери — каждый раз, когда я слышала шум, я напрягалась.
Особенно когда они разговаривали, я сжималась в комок, молясь, чтобы не началась ссора. А когда до меня доносился их смех за просмотром телевизора, я с облегчением вздыхала и не могла не молиться о том, чтобы такие дни длились вечно.
В результате я незаметно для себя приобрела привычку винить во всём только себя. У нас нет денег, папа и мама в плохих отношениях — всё это из-за меня. Это точно.
Именно в это время я чётко осознала, что ненавижу себя. Я вздрагивала от слов родителей, моё сердце каменело, а воздух внезапно становился холодным. В этом дискомфорте я постепенно начала утопать в мыслях: «Это происходит, потому что я никчёмная», «Я ненавижу саму себя».
Моё сердце, привыкшее винить себя, находило утешение в существовании Hatsune Miku, Ugomemo, вокало-П и utaite. По ту сторону экрана кто-то писал песни, кто-то пел, кто-то рисовал, и они всё больше расширяли этот прекрасный мир. Без преувеличений, их существование было для меня спасательным тросом.
Когда папа был в хорошем настроении, он гордился тем, что ставил мне западную музыку, когда я ещё даже говорить не умела, словно это была какая-то медаль.
— Благодаря моему блестящему воспитанию Ао научилась так хорошо петь.
— Ао невероятна, она гений. Когда-нибудь она, возможно, получит Japan Record Award. Нет, даже Грэмми — это не просто мечты!
Мама отмахивалась от этого: «Это просто твои родительские амбиции», но папа всё равно с удовлетворением повторял это снова и снова. Это он разглядел и воспитал певческий талант Ао. Словно пытаясь доказать это мне.
Каждый раз я мысленно вздыхала: «Ах, опять началось». Я догадывалась, что папа тайком слушает, как я пою в шкафу. Но у меня ни разу не возникало желания сказать ему: «Послушай меня». Я пела в одиночестве в шкафу, чувствуя напряжение от того, что меня могут подслушивать.
Да, я благодарна ему за то, что он разрешил мне в детстве пользоваться компьютером. Без него я бы даже не прикоснулась к вокалоидным песням. Но я увлеклась культурой вокалоидов не потому, что меня кто-то к этому подтолкнул. Переходя по тегам в бескрайнем, как океан, мире, я находила песни, от которых замирало сердце, и повторяла их мелодии. Так я обрела своё собственное сокровище.
Однако к началу средней школы папа стал относиться ко мне как к своей собственности, связывая меня своими словами и отношением. Особенно участились его нападки на моё «пение».
Поздно ночью, пахнущий алкоголем, с заплетающимся языком, он изливал на меня своё раздражение прямо перед дверью моей комнаты. А я, сжавшись в комок в шкафу, слушала всё это.
— Что это за песня? Слушай нормальные песни и пой нормальные песни.
— Такое пение в шоу-бизнесе никто не признает.
— Вокальные данные Ао вообще не используются. Разве такую песню можно назвать музыкой?
Возможно, моё молчание, с которым я просто пропускала это мимо ушей, действовало ему на нервы, и вскоре папа начал критиковать не сами песни, а мою «манеру пения».
— Что это за дребезжащее пение?
— Не рычи. Если будешь так орать, когда-нибудь вообще петь не сможешь.
Папа на корню отвергал ту форму самовыражения, которую я нашла путём долгих проб и ошибок.
— И вообще, если будешь так петь, станешь такой же, как я.
Раньше папа был вокалистом в группе и когда-то мечтал о шоу-бизнесе. Но профессионалом так и не стал, и, видимо, до сих пор нёс в себе эту обиду.
Оскорбления папы с каждым днём становились всё более жестокими.
Даже попытки спрятаться в своей комнате не имели смысла, если на двери не было замка. Однажды ночью папа с грохотом распахнул дверь моей комнаты и наорал на меня:
— Прекрати немедленно. Если не прекратишь, я вообще запрещу тебе петь!
Мои любимые вокалоиды и вызовы, которые я бросала себе как utaite. Я, ставшая прогульщицей, смогла выжить, не отказываясь от будущего, только благодаря пению. Неужели он собирается отнять у меня этот драгоценный мир?
Вместо страха во мне из самой глубины начала разливаться печаль. Мне ничего не оставалось, кроме как раз за разом повторять «Да, да», чтобы переждать эту бурю.
Вскоре отрицание меня со стороны отца перешло все допустимые границы.
Однажды я убиралась в своей комнате и заодно перебирала книги на полке.
На ней стояла манга-биографии Коко Шанель, Хелен Келлер, Уолта Диснея и других. Моя любимая серия, которую папа купил мне ещё в начальной школе и которую я перечитывала бессчётное количество раз.
С самого детства папа постоянно твердил мне: «Читай книги, читай книги». Хотя я полюбила книги благодаря тому, что он читал мне их вслух, постоянные нравоучения по мере взросления ощущались так, словно в моё сердце вонзают множество мелких заноз.
С горечью вспоминая эту боль, я сидела перед книжной полкой и гладила кончиками пальцев обложку книги. В этот момент папа снова без стука ввалился в мою комнату. Он вырвал книгу у меня из рук и с ужасающим выражением лица заорал:
— Чушь! Ты читаешь такую ерунду, поэтому из тебя ничего не выйдет!
Моё тело оцепенело, дыхание перехватило.
Почему, откуда вообще такие выводы?..
И пока я мысленно задавалась этим вопросом, в меня полетели следующие слова:
— Папа знает, какие песни и какая манера пения лучше всего подходят для Ао! Если ты будешь слушать меня, то однажды станешь профессиональной певицей. Поэтому молчи и делай, как я говорю!
С этой фразой что-то очень важное внутри меня с грохотом обрушилось. Сколько бы мы ни ссорились, весёлые воспоминания из детства и кровные узы ещё как-то удерживали наши отношения родителя и ребёнка. Тёплая атмосфера, казавшаяся мне моим убежищем, в тот момент разлетелась вдребезги и была утрачена навсегда.
Ах, вот оно что.
Этот человек просто хочет сделать мою мечту «своим достижением».
Он хочет закрасить мою жизнь «своими идеями».
Я должна защитить свой мир сама.
— ...Ado никому не принадлежит.
Я произнесла это чётко и ясно. Это был не мой обычный голос, которым я пыталась угодить родителям.
— Ао, может, и дочь папы, но Ado воспитала я. Я, своими собственными силами, отчаянно её растила. Она родилась не для того, чтобы ты ей приказывал: «Делай так».
Глаза папы расширились. На меня надвигался его крик:
— Как ты смеешь так со мной разговаривать! Я же для твоего блага...
— Нет!!!
Я закричала рефлекторно. То, что копилось на самом дне моей души, наконец-то вырвалось наружу.
— ...Ado свободна. Никто не может её связывать или контролировать.
Снова раздался крик. Но для меня это были уже не слова, а просто белый шум.
Папа, который любил меня безоговорочно, но чья гиперопека одновременно душила меня.
Папа, та «Ао», которую ты требуешь, и настоящая «Ао» — это разные люди.
Любовь и контроль. Говоря «ради твоего же блага», он отказывался признавать мою волю. Столкнувшись с этим парадоксом — двойным зажимом, с помощью которого отец пытался подчинить своей воле Ао, а заодно и Ado, — я поклялась бороться всеми силами.
Мои песни, моя жизнь — я не позволю никому сделать их своей собственностью. «Ado» я защищу своими собственными руками.