Обожаемая принцесса
Утро всегда начиналось перед шкафом с выбора цвета платья. Я стояла перед зеркалом, аккуратно надевала пластиковую тиару и поправляла пальцами локоны, которые мне накрутила мама. Снаружи наш дом казался самым обычным, но для четырёхлетней меня он был настоящим замком.
Я была единственным ребёнком в семье Саваки. В детстве родители меня безумно баловали и воспитывали как принцессу. Я считала само собой разумеющимся, что все взгляды должны быть прикованы ко мне, и искренне верила, что роль принцессы — это моё истинное предназначение.
Почему я так считала? Разумеется, на то была причина.
Ещё до моего рождения.
У мамы, как мне рассказывали, была болезнь, из-за которой ей было трудно забеременеть. Врачи говорили, что даже в случае беременности вероятность выкидыша составляет около 80%. И всё же, на седьмой год брака с папой, она забеременела мной и, рискуя жизнью, решила во что бы то ни стало родить.
Поскольку врачи решили, что организм матери может не выдержать, 24 октября 2002 года с помощью кесарева сечения на свет появилась девочка. Этому чудом родившемуся ребёнку папа и мама дали имя «Ао». Той самой девочке, которая впоследствии назовёт себя Ado.
Родители вложили в это имя своё желание: чтобы я стала человеком с безграничным потенциалом и свободой, подобно чистому небу или бескрайнему океану. Мама рассказывала, что они решили не записывать имя иероглифом «синий» (青), чтобы любой человек мог прочесть его без ошибок.
Синева — это цвет начала. И рассветное небо, и застывшая тишина перед тем, как на деревьях пробьётся первая зелень, — всё это окутано этим цветом. Мне очень нравилось это имя, символизирующее момент, когда что-то начинает двигаться.
Когда я стала старше и уже кое-что понимала, мама сказала мне:
— Ты действительно словно дар от Бога. Врач в больнице даже сказал: «Откажитесь от мыслей о втором ребёнке. Эта малышка — чудо, поэтому берегите её и растите с любовью».
Папа ещё до моего рождения читал книги по воспитанию, обдумывал всё, что только могло пойти на пользу будущему ребёнку, и воплощал это в жизнь.
Нижнее бельё, подгузники — всё, что касалось моей кожи, было из органического хлопка. Хотя он совершенно не умел готовить, детское питание он тоже делал из органических продуктов. А местом для жизни они выбрали пригород подальше от центра, решив, что там, где больше природы, будет лучше.
В то время мы жили в двухэтажном доме. Он был отнюдь не маленьким — на втором этаже даже возвышался папин бильярдный стол. На первом этаже располагались кухня и гостиная, на втором — спальня и кабинет. У меня, совсем маленькой, не было своей комнаты, поэтому днём я обитала в гостиной на первом этаже, которая всегда была завалена моими книжками с картинками и игрушками.
Обычно, когда ребёнок клянчит: «Купи то, купи это», родители его успокаивают: «Давай не сегодня». Но у нас всё было иначе. Для родителей я была тем самым долгожданным «чудо-ребёнком». Всё, на что я указывала пальцем с криком «Хочу!», покупалось мгновенно.
В результате количество игрушек в гостиной росло как снежный ком. Если бы я нынешняя жила по соседству с семьёй Саваки, я бы точно сказала: «Так воспитывать детей нельзя» — это был просто парад баловства.
Мой внешний вид тоже был в точности как у принцессы. Я обожала платья с оборками, лентами и тюлем, и мой шкаф был забит такой одеждой. Каждое утро я говорила: «Хочу надеть это», и мама доставала наряд и одевала меня. Волосы, конечно же, тоже были уложены в стиле принцессы. На ночь мама накручивала их на бигуди, а утром я просыпалась с вертикальными локонами.
Мама, работавшая консультантом по красоте в известном косметическом бренде, получила предложение руки и сердца от папы почти сразу после знакомства, и уже через несколько месяцев они поженились. После свадьбы, как мне рассказывали, она стала работать в большой аптеке, принадлежавшей семье папы. Папа тоже формально помогал семейному бизнесу, но на деле почти не работал. Я этого не помню, так как была слишком мала, но позже мама рассказала, что он почти всё время проводил дома, приглядывая за мной. Мама смирилась с ситуацией, когда она одна зарабатывает на жизнь, и с уважением относилась к желанию папы посвятить себя моему воспитанию под девизом: «Всё ради Ао».
Поэтому дома я проводила с папой очень много времени наедине. Я не так уж часто играла на улице, хотя помню, как мы иногда ходили в местный парк, где я качалась на качелях и играла со сверстниками. Но всё равно больше всего я любила быть дома.
Для маленькой меня дом был идеальным миром, где удовлетворялись любые мои возникающие желания.
Дома специально для меня постоянно крутили DVD с диснеевскими мультиками. Причём исключительно на английском языке. Это тоже было частью образовательной программы родителей. Говорят, в то время, слушая речь Микки-Мауса, я стремительно схватывала английский. Сейчас я уже ничего не помню, но в три-четыре года, ложась в постель, я бойко тараторила маме: «This is a pillow», «I'm sleepy», «Good night, have sweet dreams».
Тогда я вообще не слушала ни J-POP, ни детские песенки. В основном до моих ушей доносилась классика, вперемешку с любимым папиным роком. Папе особенно нравились Queen и KISS, и дома играли не CD, а виниловые пластинки.
Хотя я, словно под душем, впитывала музыку, которую выбирал папа, я совершенно не помню, чтобы в то время пела сама. Иногда я напевала английские песенки из диснеевских мультиков, но мне и в голову не приходило, что петь — это весело, или что я хочу стать певицей.
Вместо этого я любила рисовать. Рисовала мелками исключительно обожаемых диснеевских персонажей. Мама до сих пор бережно хранит эти рисунки и иногда достаёт их, с ностальгией разглядывая слегка кривоватых героев Disney.
Я также хорошо помню, как папа терпеливо читал мне книжки с картинками. Он искал, покупал и читал вслух самые разные книги, от известных произведений до скрытых шедевров. Больше всего я любила две книги: «Три разбойника» и «Осторожно, огурец!».
Папино чтение никогда не надоедало. Он менял интонации и тембр голоса в зависимости от сюжета и картинок, развлекая слушателя. Оглядываясь назад, я думаю, что это, возможно, повлияло и на мою экспрессивность, когда я стала Ado.
А ещё я до безумия любила Диснейленд. Страна грез, куда меня возили бессчётное количество раз. Музыку из парадов, сладкий запах попкорна и даже прохладный ночной воздух перед самым закрытием парка я отчётливо помню до сих пор.
Впервые я побывала в Диснейленде, когда мне было 10 месяцев, и я этого, конечно, не помню. Но после этого, благодаря годовому абонементу, меня возили туда чуть ли не каждую неделю. Не будет преувеличением сказать, что я с головой погрузилась в Диснейленд ещё до того, как научилась ходить, и получила там «элитное диснеевское образование. Для маленькой меня Диснейленд был «другим миром», где моя душа обретала свободу.
В то время капризам маленькой Ао не было конца. Моей любимой фразой было: «Не пойду домой, пока не прокачусь на Винни-Пухе». Как-то раз вечером я уснула, и родители решили: «На сегодня всё, поехали домой». Но как только мы вышли за ворота парка, я резко открыла глаза и с плачем закричала: «Я ещё не покаталась!» В итоге им пришлось зайти обратно, посадить меня на аттракцион с Пухом, и к тому времени, как я удовлетворённо поехала домой, родители были полностью вымотаны.
И не только Пух. «Не пойду домой, пока не поем карамельного попкорна» — тоже было классической истерикой. Если мы забывали его поесть, на обратном пути в машине поднимался страшный скандал. Сдавшемуся папе приходилось разворачивать машину, снова заходить в парк, покупать попкорн, и только тогда я наконец переставала плакать — такое случалось не раз и не два.
Вспоминая то время, мне становится так стыдно за свою избалованность, и я искренне считаю, что детей всё-таки нужно воспитывать в строгости.
Детский сад находился совсем рядом с домом.
Для меня, покинувшей любимый дом и вышедшей во внешний мир, детский сад стал местом, где я впервые в жизни вкусила горечь неудачи. Покопавшись в далёких воспоминаниях, я понимаю: возможно, именно в то время зародилась моя неприязнь к себе и чувство, что мне трудно жить в этом мире.
Помимо поездок в Диснейленд, я была в основном домашним ребёнком, но при этом активным, непоседливым и делающим всё, что вздумается. И в своём стремлении к свободе я часто вела себя не так, как все остальные.
Во-первых, я не носила форму. «Я надену только платье принцессы!» — заявляла я и шла в садик в платье. Даже на спортивный праздник я не надела спортивную форму, а вышла в платье. Разумеется, окружающие то и дело спрашивали: «Почему Ао-тян всегда без формы?» или «Надевать платье на спортивный праздник — это же странно».
«Разве это так странно?» — спрашивала я у родителей, но они не обращали на это внимания и только смеялись.
Более того, я очень медленно росла и усваивала новые навыки. Как рассказала мне мама, я начала ходить только в 2 года, а от подгузников отучилась к 4 годам — это было очень поздно. Поэтому я ходила в садик в подгузнике. Сама я не видела в этом ничего постыдного, но когда другие дети говорили мне: «Ао-тян, ты ещё не умеешь ходить в туалет?», я впервые расстроилась.
Все уже умеют, а я одна — нет.
Будучи единственным ребёнком, я до этого почти не имела опыта сравнения с другими, и никак не могла привыкнуть к оценивающим взглядам «кто лучше, а кто хуже», которые были в садике обычным делом.
Из-за того, что я не умела делать то, что умели все, и из-за насмешливых взглядов мне всё чаще не хотелось идти в детский сад. Окончательно меня добил случай на уроке рисования.
Я любила рисовать мелками, но в то время рисовала только «каракули-завитушки». Впрочем, я использовала разные цвета, делала их большими и маленькими, поэтому для меня эти формы имели чёткий смысл.
В тот день на уроке рисования я снова выводила свои завитушки. Соседка заглянула в мой листок.
— Ао-тян, что ты рисуешь?
— Фейерверк!
— Э? Фейерверк выглядит не так. Это просто каракули. Спиральки, да? Фейерверки рисуют вот так.
Девочка нарисовала мне обычный фейерверк, расходящийся лучами в разные стороны.
— Смотри. Вот так рисуют фейерверки. Видишь? Совсем не так, как у тебя, Ао-тян.
Но для меня фейерверком были мои завитушки.
— Ну и пусть! Эти красивые синие и жёлтые кружащиеся линии — это мой фейерверк.
Как только я это заявила, сзади подошла воспитательница и сказала:
— Нет, «завитушки» — это не фейерверк. Ао-тян, ты ошибаешься.
Оглядываясь назад, я понимаю: это была та самая воспитательница, которая, когда я приходила в своей одежде, говорила: «Снова без формы, да?», или «Тебе уже 4, ходить в подгузнике странно». Возможно, она просто пыталась наставить на путь истинный меня, не умеющую быть «как все». Обычно она была доброй, и я, как и все остальные дети, очень её любила. Именно поэтому одна лишь фраза воспитательницы «завитушки — это не фейерверк» разбила моё сердце вдребезги.
Возвращаясь в тот день домой, я сквозь слёзы жаловалась маме:
— Воспитательница говорит, что «завитушки — это не фейерверк». А я так старалась, так красиво нарисовала.
На что мама ответила без малейших колебаний:
— Можешь больше не ходить в детский сад.
Благодаря этой фразе я наконец-то освободилась от страха быть сравниваемой с другими и отвергнутой.
В итоге я ушла из детского сада, в который поступила в 4 года, не проучившись там и года.
Лично я была рада возможности целыми днями находиться в любимом доме, но с точки зрения родителей, сидеть всё время взаперти означало ограничить поток получаемой информации. Они, видимо, хотели как можно чаще выводить меня в люди или хотя бы знакомить с разными произведениями дома. Поэтому меня каждую неделю возили в Диснейленд, читали книжки и ставили пластинки.
В садик я не ходила, но, возможно, благодаря этому моё время было наполнено разнообразным опытом. Я не чувствовала себя одинокой из-за отсутствия друзей; вместо этого я с головой уходила во что-то одно и училась получать удовольствие от игр в одиночестве.
Мы с мамой часто проводили время в отделе игрушек в торговом центре. В игровой зоне можно было свободно тестировать игрушки. Я больше всего на свете ждала возможности потрогать новые игрушки, но в то же время усвоила, что существует «время терпения».
К желанной игрушке была очередь. Пока кто-то ей играл, оставалось только ждать, пока ребёнок наиграется и отойдёт. Даже когда мама предлагала: «Давай я тебе её куплю», я не кивала в ответ.
Лет до трёх мне покупали почти всё, что я хотела, но ближе к пяти годам я начала тщательно взвешивать: действительно ли я хочу эту вещь от всего сердца. Поэтому, когда игрушка была занята, я тихо ждала, пока предыдущий ребёнок закончит. Я верила, что в самом ожидании есть смысл.
Внутри меня, совершенно не переносящей того, что мне не нравится, жила и другая «я» — упорная, не отказывающаяся от желаемого. Я иногда вспоминаю ту маленькую себя, тихо ждущую своей очереди, потому что мне кажется, это связано с моей нынешней стойкостью и упорством как utaite.
Ждёшь, ждёшь, наконец берёшь игрушку, играешь несколько минут и аккуратно передаёшь следующему ребёнку. А потом уходишь из торгового центра. Пусть и неуклюже, но таким образом маленькая я понемногу познавала взаимодействие с обществом.
Наконец настал год поступления в начальную школу. В качестве наряда на линейку я, разумеется, не рассматривала ничего, кроме «платья принцессы». Обычно дети выбирают строгие костюмчики, платья или пиджаки с воротником (мама, конечно, пыталась склонить меня к этому), но я упёрлась: «Надену платье».
Моим требованиям отвечали эмалевые туфельки и платье с оборками, причём всё обязательно розового цвета. Для окружающих это был настолько кричащий наряд, что они наверняка думали: «Где вообще продают такую одежду?» — а я пришла на церемонию с вертикальными локонами и в ободке.
Со следующего дня я уже не носила пышные платья, но платья до колен, завитые волосы и ободок оставались моим ежедневным атрибутом. Благодаря этому через пару дней ко мне стали то и дело подходить старшеклассники.
— Это ведь ты была принцессой на линейке?
— Девочка с локонами. Ты была такой милой.
Осознание того, что я незаметно для себя привлекла столько внимания, вызывало радость пополам со смущением. Но где-то в душе поднималась и маленькая гордость.
К моменту моего поступления в школу наша семья переехала. Мама открывала собственный салон красоты.
Как бы странно это ни звучало от дочери, но мама всегда следила за собой, отлично разбиралась в макияже. У неё был хороший вкус в причёсках и одежде. Она была чуть старше родителей моих одноклассников, но выглядела так молодо, что все удивлялись, узнав её возраст. Я гордилась своей мамой. И вот эта мама открыла свой магазин и начала неистово работать.
Нашим новым домом стало четырёхэтажное здание в районе Дзосигая.
Не сказать, что близко к станции, но рядом была торговая улица, да и до станции идти было не так уж далеко. За зданием располагался большой храм, а на его территории росло огромное дерево гинкго, которому, как говорили, было несколько сотен лет. В моих воспоминаниях я никогда не видела гинкго больше этого. Осенью его листья окрашивались в жёлтый цвет, и это было так красиво.
Мамин магазин находился на первом этаже, а мы жили на четвёртом. Кстати, отсутствие лифта в этом здании было настоящим мучением. Повзрослев и начав жить одна в многоквартирном доме, каждый раз заходя в лифт, я вспоминала те дни: «Ох-х, а ведь тогда я пешком поднималась аж на четвёртый этаж!».
Мамин магазин поначалу был салоном красоты, но постепенно там стали продаваться канцтовары, и он быстро превратился в магазинчик всякой всячины. Это было удивительное место, где смешивались местные мамы, покупавшие косметику, и школьники, забегавшие за канцтоварами.
В то время папа ушёл из семейной аптеки и устроился на работу в ночную смену. График был нестабильным, в основном это были ночные часы, поэтому он редко бывал дома, и мы могли не видеться по несколько дней.
Возвращаясь из школы, я никогда не поднималась сразу к нам на четвёртый этаж. Крикнув «Я дома!», я первым делом шла в магазин на первом этаже. Бросала ранец в углу салона и раскладывала домашку на маленьком столике сбоку от прилавка. Я неспешно водила карандашом, в перерывах наблюдая за общением мамы с покупателями.
Даже после поступления в школу дом оставался центром моего мира. Моё «сознание принцессы» никуда не делось, и, играя на школьном дворе с одноклассниками на переменах, я чувствовала: «Что-то не так». Поэтому больше всего я любила время дома, где могла делать всё, что захочу.
В школе повсюду были правила. Было расписание, определявшее, что «сейчас время для этого». Жизнь в коллективе с правилами вроде «действовать в группах», «строиться в линию», «садиться на место по звонку» была там абсолютной нормой. По идее, «подготовку» к этому проходят в детском саду, но так как я бросила его на полпути, многого я просто не знала. Поэтому окружающие дети, чётко соблюдавшие правила, казались мне гораздо взрослее.
Но главным шоком стал тот факт, что «никто не хочет быть принцессой». Я искренне не понимала, почему образ принцессы, который я считала верхом совершенства, никому не нужен, и просто поражалась этому.
И наконец, я чётко осознала: я отличаюсь от остальных.
«Только я одна другая. Разве это стыдно?»
«То, что я считала хорошим, было ошибкой? То, что делают все — это правильно?»
Эти вопросы не выходили у меня из головы.
И всё же, продолжая жить в коллективе, моё мышление постепенно окрашивалось в цвета тамошних правил. И со временем я начала считать, что «большинство = правильно».
Ко второму классу мой внешний вид и поведение приблизились к «обычной младшекласснице». Я перестала одеваться как принцесса, носила в основном голубую одежду и стала надевать джинсы. На то была чёткая причина.
Однажды, когда я, как обычно, возвращалась из школы в наряде принцессы, меня обступили несколько старшеклассниц, вышедших из балетной студии неподалёку от моего дома.
— Зачем ты носишь такую одежду?
— В этом же не ходят в школу!
— Как ты делаешь такие кудряшки?
Они засыпали меня вопросами, и я осела прямо там, на землю. Скорее всего, старшеклассницы не собирались меня обижать, а просто прямолинейно выплеснули своё любопытство. Но ужас и настороженность, которые я тогда испытала, заставили меня твёрдо решить: «Я больше никогда не попаду в такую ситуацию».
Чтобы защитить своё сердце, вернувшись домой, я попросила маму купить мне светло-голубые или синие штаны и рубашки, свитшоты и белые кроссовки. Одежду, диаметрально противоположную «образу принцессы» в моей голове. На следующий день я надела то, что она мне купила, пошла в школу с прямыми волосами, не завивая их, и без заколок. Так, словно принцесса, чьи чары развеялись (или на которую наложили проклятие), я полностью изменила свой облик.
Став для окружающих «обычной младшеклассницей», я обзавелась несколькими друзьями. Однако из-за типичной для единственных детей привычки быть «комнатным генералом» — смелой дома, но робкой на людях, — я всегда была той, кто следует за другими.
Постепенно одна из подруг, поняв, что я «девочка, которая многого не умеет», начала меня разному учить.
Например, я медленно бегаю. В младших классах царит правило «кто быстро бегает — тот крут», поэтому я переживала из-за своей медлительности. И тогда эта подруга подробно объяснила мне, как ставить ноги и как махать руками.
Или, например, я плохо понимала математику. Тогда эта девочка, которая хорошо училась, заглядывала ко мне в тетрадь и доступно объясняла порядок вычислений.
— Ао-тян, поняла? Если не поняла, спрашивай сколько угодно.
— Ага, спасибо.
Благодаря её, в душе я думала о другом.
Эта девочка хороша в спорте, умная, у неё много друзей. Я её очень люблю, но любит ли она меня? Наверняка не так уж и сильно. Но тогда почему она меня учит? Наверное, потому что я медленно всё схватываю, ей меня жалко, вот она и помогает.
Этот голос постоянно звучал у меня внутри. Конечно, мы нормально общались, но у меня не было уверенности в себе. Тревога: «А найдётся ли вообще человек, которому понравится такая странная и непохожая на других я?» — делала меня ещё более мнительной. И я никогда не облекала эти чувства в слова. В одиночестве пережёвывая эмоции, запертые в груди, я всегда смотрела на существо по имени «Саваки Ао» откуда-то издалека.
Я никак не могла влиться в коллектив, но и не сказать, что всегда была одинока. Впрочем, это не означало, что каждый мой день был весёлым.
И вот однажды я встретила свет, который полностью изменил мою жизнь. Настолько ослепительный, что я невольно опустила глаза. Не успела я опомниться, как уже увлечённо бежала за ним, и в конце этого пути нашла своё место.
Это был Vocaloid.
Впервые я узнала само слово «вокалоид» в первом классе. Помню, как увидела его, неумело пытаясь что-то искать на папином ноутбуке, который он мне одолжил.
Но тогда это было на уровне «кажется, есть такая штука». Чётко я осознала существование вокалоидов через несколько месяцев. Это случилось, когда я пришла в гости к своей двоюродной сестре Тихиро-тян. Мы были ровесницами, дочерьми брата и сестры, наши вкусы совпадали, и мы хорошо ладили. В тот день Тихиро-тян показала мне экран своего домашнего компьютера и сказала:
— Ао-тян, знаешь это? Я в последнее время на это подсела.
Видео, которое показала мне Тихиро-тян, называлось «Aku no Musume». Там я впервые услышала пение вокалоида.
Mukashi mukashi aru tokoro ni
(Давным-давно, в одном королевстве)
Akugyaku hidou no oukoku no
(Безжалостного и жестокого)
Chouten ni kunrin suru wa
(На вершине власти правила)
Yowai juu yon no oujo-sama
(Четырнадцатилетняя принцесса)
Kenran gouka na choudohin
(Роскошная, великолепная мебель)
Kao no yoku nita meshitsukai
(Слуга с очень похожим лицом)
Aiba no namae wa Josefiinu
(Любимую лошадь зовут Жозефина)
Subete ga subete kanojo no mono
(Абсолютно всё принадлежало ей)
Ва-а, что это такое!!!
Кто нарисовал эту иллюстрацию?
А чей это милый голос, что за «Kagamine Rin» вообще???
Потрясённая, я упрашивала Тихиро-тян включить видео ещё и ещё раз. Оказалось, что Kagamine Rin — это не настоящая певица, а цифровой голос, вокалоид. Вернувшись домой, я вбила в папин компьютер «вокалоид» и начала разгадывать тайну песни и видео, о которых мне рассказала Тихиро-тян.
Я узнала, что вокалоид — это технология, которая позволяет персонажу петь голосом, основанным на сэмплах человеческой речи, если вбить в программу мелодию и текст. Песню, которую я слышала, пел вокалоид «Kagamine Rin», но были и другие персонажи, такие как «Hatsune Miku» или «Megurine Luka».
В процессе поисков я выяснила, что «Aku no Musume», которую я видела у Тихиро-тян, была не оригиналом (первоисточником), а видео, где кто-то наложил на оригинальную песню милую «ламповую» анимацию. Оказалось, что в мире вокалоидов из одного трека рождаются самые разные производные работы.
Просматривая одно видео за другим, я добралась до оригинала «Aku no Musume». Песню написал mothy. Прообразом героини послужила королева Франции Мария-Антуанетта. Благородная, но несчастная «принцесса», которую в конце концов схватили во время Французской революции и отправили на эшафот. Накладывая образ себя, бывшей когда-то «принцессой», на «Aku no Musume», я с головой погружалась в мир вокалоидов.
Возвращаясь из школы, я оккупировала папин компьютер и смотрела видео с вокалоидами без остановки. Слушая их по многу раз и запоминая мелодии, я искала новые песни, пела их, снова искала, и так открывала для себя всё больше вокалоидных треков. Повторяя этот процесс, я постепенно изучала контекст вокалоидной культуры.
Отправной точкой этой культуры был сайт видеохостинга Nico Nico Douga. Специфическая культурная среда с бегущими справа налево комментариями на экране, тегами, рейтингами, постоянно появляющимися ремиксами и каверами.
В мире вокалоидов есть «вокалоид-продюсеры», создающие музыку с помощью программ, а также люди, которых называют «utaite» (те, кто делает вокальные каверы) и «эси» (иллюстраторы). Место под названием Nico Nico Douga казалось лабораторией, где скрещивались идеи, эдаким притоном для множества талантов.
У меня почти не было возможностей слушать J-POP или айдолов, разве что по школьному радио во время обеда или по телевизору во время ужина дома. Поэтому вокалоидные треки, которые я каждый день заслушивала до дыр на компьютере, очень быстро стали для меня «всем» в музыке.
Я хочу узнать этот мир лучше, хочу стать его жителем.
Входной дверью для меня стала программа «Ugomemo» (Flipnote Studio) для DSi, которую я получила во втором классе.
В то время я была одержима играми вроде Nintendogs, Rhythm Heaven и Tamagotchi, но в перерывах между ними нашла бесплатную программу для рисования. Это и была «Ugomemo».
Как следует из названия, её можно было использовать как блокнот, но если нарисовать несколько кадров и запустить их, получалось видео, похожее на флипбук (блокнот с анимацией). Более того, там можно было записывать звук, поэтому, совместив его с иллюстрациями, можно было создавать простенькие анимации. При подключении к интернету там было место, куда можно было загружать свои анимации, и я, забыв о времени, смотрела одну работу за другой.
В Ugomemo было загружено множество потрясающих иллюстраций и анимаций, они были просто невероятно крутыми.
— Ва-а-ау, как круто-о-о-о! — носилась я по дому в одиночестве, крича от восторга.
Может, мне тоже попробовать нарисовать что-нибудь и выложить в Ugomemo? Nico Nico Douga — это пока ещё слишком далёкий мир, но на DS, на которой я играю каждый день, у меня, возможно, тоже получится.
Я перешла к действиям весной в третьем классе. Нарисовала стилусом девочку и, подключившись к интернету, загрузила картинку.
Затем я решила попробовать использовать функцию записи звука в Ugomemo и выложить песню. Я спела «Senbonzakura». Изо всех сил нарисовала милую иллюстрацию Hatsune Miku и записала голос через встроенный в DS микрофон. Это был всего лишь один припев а капелла, но я была в таком восторге, что подпрыгивала и визжала.
Послушает ли кто-нибудь моё пение? Да нет, кому нужно слушать неумелое пение а капелла... Но я, у которой мало друзей и которая не блещет ни в учёбе, ни в спорте, нарисовала любимую иллюстрацию, спела любимую вокалоидную песню и загрузила её туда, где любой может её увидеть и услышать. Одно это уже круто...
Оглядываясь назад, думаю, что вихрь эмоций в груди в тот момент был зарождением моей тяги к творчеству. С тех пор как я выложила иллюстрацию в Ugomemo, я с головой ушла в рисование.
В то время моё сердце было отдано манге «Три сестры из нашего дома». Это произведение, в котором Мацумото Притц с точки зрения матери описывает повседневную жизнь трёх сестёр — Фу-тян, Су-тян и Ти-тян, и по нему даже сделали аниме и игры. В Ugomemo она тоже была популярна, и туда массово загружались так называемые производные фанатские работы.
Среди них были люди, которые делали анимации по «Трём сёстрам», используя вокалоидные треки как фоновую музыку, и я смотрела на них с горящими глазами: «Как мило!». Я подумала, что, возможно, тоже смогу так нарисовать. Попробовав, я поняла, что получается довольно неплохо. Обрадовавшись, я увлечённо рисовала их одну за другой.
В Ugomemo было действительно много гениев.
Мои любимые Фу-тян, Су-тян и Ти-тян кружились в танце под вокалоидные песни на маленьком экране или болтали под фоновую музыку. Через эти работы я узнавала новое:
— Ого, есть и такая песня, какая крутая!
— Почему-то она всё время крутится в голове.
Опираясь на титры и комментарии, я искала оригинальные треки, слушала их, и не успела опомниться, как количество знакомых мне вокалоидных песен стремительно возросло.
Пока я сама рисовала «Трёх сестёр», я вдруг подумала: «Было бы здорово стать мангакой». Возможно, радость от рисования трёх сестёр просто связалась в голове со словом «мангака», но я чувствовала себя невероятно счастливой.
И это было немного странно. Обычно у меня первыми возникали негативные мысли: «Всё равно ничего не выйдет», и я тут же отбрасывала любые желания кем-то стать. Но почему-то в этот раз так не произошло.
Погружаясь в то, что люблю, моё «хочу попробовать» выходило на передний план, оттесняя голоса отрицания. Незаметно для себя моё желание дотянуться до того, чего я хочу, выросло до удивительных размеров.
В Ugomemo была система: при подключении к сети можно было публиковать работы в официальной галерее, а к опубликованным работам можно было оставлять комментарии и ставить «звёздочки» (лайки). Жёлтые звёздочки мог ставить кто угодно и сколько угодно, но за выдающиеся работы дарили Зелёные и Красные звёзды, количество которых было ограничено. Я стала мечтать во что бы то ни стало получить такую звезду.
В то время я особенно старалась над созданием оригинальных короткометражных анимаций. Главной героиней была девочка с длинными чёрными волосами и синими глазами, прямо как нынешняя Ado. Представляя себя на её месте, я рисовала очень простые сюжеты: как она идёт по улице, улыбается, разговаривает с другими оригинальными персонажами, но я вкладывала в это все силы и продолжала публиковать работы.
И вот однажды случился радостный сюрприз.
Ах, на моей работе тоже появилась звёздочка. И не просто звёздочка, а... Зелёная!!!
Я тут же написала в комментариях:
«Спасибо вам, я так рада».
Ответ пришёл мгновенно:
«Вы очень хорошо рисуете, это так мило».
Именно благодаря Ugomemo я смогла искать способы собственного самовыражения. Ugomemo научило меня радости от того, что можно выражать свою «любовь» и общаться с людьми в мире интернета.
В то время интернет и обычное общество всё ещё были сильно разделены. Если сказать одноклассникам: «Vocaloid», они только недоумённо склоняли головы. Тем более никто не знал таких слов, как «Hatsune Miku» или «Senbonzakura».
И всё же в 2011 году, когда я впервые спела «Senbonzakura» в Ugomemo, Hatsune Miku появилась в рекламе американской Toyota и Google, и я чувствовала, как вокалоиды понемногу получают признание и за пределами Nico Nico Douga.
Думаю, это была эпоха, когда вместе с популярностью Hatsune Miku постепенно менялось и отношение к вокалоидам. Их всё чаще переставали воспринимать как мрачный удел отаку и начинали обсуждать как цифровое искусство и новую форму музыкального самовыражения, а к вокалоид-продюсерам внезапно приковалось всеобщее внимание.
«Вокало-П» (вокалоид-продюсер) — это название, зародившееся на Nico Nico Douga, обозначающее создателей, которые пишут музыку с помощью таких программ, как Vocaloid, и выкладывают её в сеть. Буква «П» означала «продюсер», и каждому автору в конец никнейма добавляли «П», называя их «такой-то-П». Изначально в этой культуре зрители сами придумывали и давали им эти имена, но со временем всё больше авторов стали называть себя «такой-то-П» самостоятельно. Я запоминала эти уникальные и звучные имена вместе с их песнями.
К четвёртому классу я знала почти всех известных вокало-П и большинство их главных хитов. Каждый раз, открывая компьютер, я проверяла имена любимых продюсеров, и если выходило что-то новое, тут же включала и слушала на повторе. Каждый день, нет, сама моя жизнь раскрашивалась красками вокалоидов. Главная причина, почему я так глубоко в это погрузилась, была проста: это было просто невероятно круто. Чувствительность вокало-П, миры, которые они рисовали — меня привлекало абсолютно всё, и моё сердце пело от восторга.
Я смотрела видео, вдумывалась в смысл текста, закрывала глаза и снова вслушивалась в голос. А потом пробовала петь сама. Чем больше я пела, тем сильнее меня поражало великолепие песен, так, что порой хотелось закрыть лицо руками.
Когда я в одиночестве пела вокалоидные песни перед компьютером, папа, услышав мой голос, безоговорочно хвалил меня: «Ао, ты так здорово поёшь, ты гений». Но каждый раз, когда я в ответ говорила: «Папа, это потому что песня потрясающая!», вокалоидные песни становились для меня ещё более особенными.
Говоря об этом периоде, нельзя не упомянуть историю про «секретную базу». Ведь именно там кроется причина, по которой нынешняя Ado до сих пор придерживается стиля записи в одиночестве.
В то время я устроила себе личный уголок в шкафу в спальне и проводила там много времени.
В нашем маленьком доме на четвёртом этаже у меня не было своей комнаты. У друзей были свои комнаты, и я из зависти пару раз упрашивала маму сделать мне такую же, но она отвечала: «Это невозможно, у нас же нет лишней комнаты». И всё же, не в силах отказаться от этой затеи, я переоборудовала шкаф и сделала там свою собственную секретную базу.
Я принесла туда настольную лампу, читала книги и мангу, играла на DS, напевала вокалоидные песни. Так как это был шкаф, много вещей туда не помещалось, но я положила удобную подушку, поставила маленький столик, чтобы можно было рисовать, и украсила стены своими рисунками. Несмотря на предупреждения мамы: «Испортишь зрение», я не обращала на это внимания и проводила там дни напролёт. В итоге зрение действительно резко упало, и мне пришлось надеть очки, но я ни о чём не жалею.
На секретной базе я была свободна. Там я могла вмиг забыть и о нехватке воздуха, и о беспокойстве.
Пока я с головой уходила в хобби, с учёбой в школе дела обстояли из рук вон плохо.
Я и так не блистала в учёбе, а после уроков меня часто оставляли на дополнительные занятия. Мне плохо давалась не только математика, но и японский. В тестах часто попадались вопросы вроде: «Выберите из предложенных вариантов, что чувствовал автор». Я приходила в отчаяние: «Как вообще можно понять, что чувствует другой человек?».
Как и прежде, некоторые друзья помогали мне, и хотя я была благодарна, это одновременно било по самооценке. Уметь учить других в таком же возрасте — это круто. Я так не могу. Все умеют, а я нет. Такие мысли крутились в голове, и я невольно начинала презирать себя.
И всё же, с тех пор как я полюбила вокалоиды, стала немного в них разбираться и смогла воплощать свои маленькие творения в Ugomemo, во мне зародилась радость, нет, нечто гораздо большее — «чувство счастья».
Насколько я была неуклюжа в «обычных вещах» вроде учёбы или спорта, настолько же невыразимо весело мне было погружаться в мир вокалоидов. Оставаясь после уроков и раз за разом прописывая одни и те же иероглифы в клеточках, я думала только об одном: «Дома меня ждут вокалоиды».
Я не умею учиться, я медленно бегаю. Я проводила дни с мыслью о том, что я ни на что не гожусь, но при этом во мне жила девочка, которая обожала вокалоиды и мечтала стать крутой ученицей средней или старшей школы. Мне пришлось столкнуться лицом к лицу с двумя образами себя, которые отличались друг от друга как небо и земля.
По дороге домой, в ванной, в постели — я думала о том, с чего начать, чтобы преодолеть эту пропасть. Мне казалось, что если я сбегу от этих размышлений, то стану абсолютно никчёмным человеком. Постепенно привычка думать, не убегая, укоренилась во мне.
И в один из таких дней произошла судьбоносная встреча.
Оказалось, что в параллельном классе есть девочка, которая разбирается в вокалоидах лучше меня, и мы стали иногда гулять после уроков. В один из дней мы играли у неё дома. Повернув ко мне экран компьютера в гостиной, она нажала на кнопку воспроизведения.
— Ао-тян, послушай, какой крутой голос, правда?
— Это кавер на вокалоидную песню, да? Очень высокий голос. Это женщина?
— Нет, это парень.
— Парень?! Обалдеть. Его показывают по телевизору?
— Нет. Только в интернете.
— Э-э? Его можно послушать только в интернете...
— Ага. Но если стать очень популярным, то иногда можно выступить как utaite на ивенте Nico Nico Douga, который называется «Nico Nico Cho Party».
— Вот как, значит, это и есть utaite...
Я краем уха слышала о существовании utaite, но вот так заглянула в этот мир впервые. Девочка во всех подробностях рассказала мне, что в этом мире есть множество крутых utaite. И что тот, чьё видео мы смотрели первым, — это Mafumafu.
Ба-а-а-а-а-а-а-м!!!!!!!!!!
В моей голове раздался звук, словно кто-то ударил в колокол.
Почему я раньше не замечала существования utaite?
Utaite — это невероятно. Как мужчина может брать такие чистые высокие ноты, и как такой талант может существовать только в интернете? По одному только голосу невозможно угадать ни возраст, ни пол. И это тоже прекрасно.
Каждый день следя за творчеством вокало-П, я чувствовала себя «той, кто в теме», но почему-то упустила из виду существование utaite. Когда благодаря подруге эта дверь открылась, из глубины души с огромной силой вырвалось желание: «Я тоже хочу стать utaite». Оно рвануло вверх, словно ракета, летящая прямиком в небо.
Utaite кардинально изменили моё представление о «человеке, который поёт». Для меня певец был человеком, который танцует с улыбкой под светом софитов и поёт на телепередачах. Я любила петь, но я не была милой, не умела танцевать, была мрачной и застенчивой, поэтому считала, что стоять на сцене и петь для меня невозможно.
Но utaite могут стать популярными, не раскрывая своей личности. Они могут сиять, делая каверы на любимые вокалоидные песни. Более того, они сами выбирают себе никнейм, сами разрабатывают визуал и выступают в этом образе. Вот оно. Это именно то, чем я хочу заниматься.
Я хоч-у-у-у-у-у попробова-а-а-а-ать!!
Маленький огонёк «я хочу стать utaite», зажегшийся в моём сердце в тот момент, стал путеводной звездой для моего пути в качестве Ado.