Эпилог

Из всех трёх лет старшей школы зима вступительных экзаменов в университет показалась мне особенно короткой. И вот уже наступил март.

Наверное, мне следовало бы чем-то заняться, но, пока не объявят результаты, я никак не мог взять себя в руки. Во второй половине дня я, как и договаривались, пришёл к дому Ивамы. Стоило нажать на звонок, как дверь почти сразу открылась.

— Хорошо, что пришёл! Заходи!

Дом был аккуратный, отдельно стоящий. Я бывал здесь уже несколько раз, но обуви у входа сегодня оказалось меньше, чем когда-либо. Точнее, там стояли только туфли, которые Ивама наскоро надела, чтобы открыть мне, и мои собственные.

Словно угадав, о чём я подумал, заметив это, Ивама почесала затылок.

— Сегодня я позвала только тебя, Дельта-тян… Те двое, кажется, ещё заняты подготовкой к экзаменам.

Значит, мы были здесь вдвоём. За эти три года я уже сбился со счёта, сколько раз оказывался в такой ситуации. Наверное, сам виноват, что так легко соглашался выйти куда-нибудь, не уточнив заранее, кто ещё будет, но всё же.

— А где твои родители?

— На работе. Мама тоже уехала на встречу.

— Вот как…

Так и не поняв, почему она впустила меня в дом при таких обстоятельствах, я всё же последовал за ней на второй этаж, в её комнату.

Комната Ивамы выглядела так, будто в ней почти не жили. Почти образцовая комната из выставочного дома. Если не считать пугающего количества книг и справочников, забитых в стол и книжный шкаф, там не было ничего сверх необходимого.

Какое-то время мы болтали, пока я пил Эрл Грей, который она мне заварила.

— Сегодня я хочу показать тебе кое-что.

С этими словами мы вместе вышли из её комнаты. Ивама остановилась у двери напротив.

— Кладовка?

— Не-а. Тайная комната.

С хитрой улыбкой она достала ключ, показала его мне и отперла дверь.

— Ты запираешь её, хотя это твой собственный дом?

— Ага. Это моя комната для хобби — туда могу входить только я. Даже родители не могут.

Раз она была единственным ребёнком в семье, лишняя комната у них, видимо, нашлась. Но позволить дочери устроить в доме такое личное пространство… её родители, конечно, были людьми незаурядными. У меня же оставалась только собственная комната, в которую младшая сестра могла ворваться в любой момент.

Когда Ивама уже потянулась к двери, я всё-таки переспросил:

— Ты уверена, что мне вообще можно видеть такое место?

— Я именно потому и позвала тебя сегодня, что хочу показать.

И когда я увидел, что скрывалось за дверью, которую она распахнула, у меня пропал дар речи.

Всё то «ощущение обжитости», которого не было в её спальне, будто спрессовали и набили в это маленькое помещение. Нет — в какой-то момент это уже переставало быть просто «обжитостью».

Скорее, это была мастерская.

Вдоль стены стоял большой металлический стеллаж, а на нём рядами — корзины, набитые самыми разными вещами: инструментами, материалами вроде деревянных дощечек и акриловых пластин, электроникой — эмалированной проволокой, паяльником, — бутылочками с химикатами сомнительной легальности, складным телескопом и ещё бог знает чем. В стороне были сложены листы поляризационной плёнки, линзы Френеля и прочее в том же духе, а всё, что не помещалось на полках, стояло в углу комнаты. На полу лежал пластиковый контейнер, до отказа набитый папками с гербариями. В самом конце комнаты стояли простой стол и стул, но, судя по тому, что незаконченная работа была разложена прямо на полу, стол в основном служил местом для компьютера.

Если бы эту комнату увидела полиция, наверняка захотела бы осмотреть здесь всё как следует.

Раз уж, услышав «комната девушки, о которой не знают даже родители», я хоть на секунду дал волю воображению, это была моя ошибка. Никаких цветов или кукол тут, разумеется, быть не могло. Если эта комната и правда отражала внутренний мир Ивамы, то всё здесь должно было выглядеть именно так.

— …Ничего себе.

Услышав мою единственную, потрясённую реплику и приняв её за прямой комплимент, она…

— Правда же?!

…просияла и поманила меня внутрь.

Чтобы использовать пространство по максимуму, стены были сплошь заклеены постерами — картами мира, таблицей Менделеева, филогенетическими деревьями, — всё вплотную, без малейшего зазора. Пока мы разговаривали, а я брал в руки и рассматривал самые неожиданные вещи, я заметил рядом со стеллажом большой пустой участок стены.

Там висела только одна работа в рамке. Если до этого я думал, что ничего похожего на цветы здесь быть не может, то теперь пришлось пересмотреть своё мнение.

Растение, закреплённое на белом картоне, — гербарий.

Большинство её образцов, судя по всему, хранилось в пластиковом контейнере, но этот один был выставлен отдельно, словно произведение искусства.

— Это тот самый, который ты мне дал, Дельта-тян. Помнишь?

Заметив, куда я смотрю, Ивама сказала это с чуть смущённым видом.

Дата сбора значилась: 9 апреля 2024 года. Как ни посмотри, это был тот самый экземпляр, который я в порыве вручил Иваме той весной, сразу после начала учёбы.

— Ты отнеслась к нему… настолько серьёзно.

— Это цветок, связанный с воспоминаниями… и если оформить его так, я смогу видеть его каждый день.

Ошибиться было невозможно. Это была катакури.

С тех пор как в конце лета нашего третьего года Ивама подарила мне прессованный катакури, прошло около полугода. Не то чтобы я совсем не задумывался о том, что именно это значило. Тогда Ивама сказала, что это ответный подарок. С начала клубной жизни и до её окончания прошло, конечно, очень много времени, но… всё же ответный подарок оставался ответным подарком.

— «Терпеть одиночество».

Я тихо произнёс это вслух. Цветочный язык катакури — то, о чём Ивама сказала мне тогда.

— …Ты запомнил.

— Конечно.

Ведь это и значило именно это, верно? — словно спрашивал я у гербария в рамке на стене.

— Катакури, который восемь лет копит силы, прежде чем зацвести… для тебя, Ивама, был символом того, что ты наконец смогла проявить собственную силу. И ты подарила его мне после окончания клубной деятельности, потому что… ну…

Я не находил нужных слов. Но Ивама посмотрела на меня и улыбнулась.

— Я ведь могу понять это как послание о том, что ты рад, что вступил в биологический клуб, верно?

После короткой паузы, словно сама обдумывая ответ, Ивама кивнула.

— Да… наверное, что-то вроде этого.

Её пальцы нервно теребили волосы. Похоже, она тоже искала подходящие слова.

— После того как я вступила в биологический клуб… я была счастлива.

— Вот как… Я рад.

«Счастлива» — это было слишком большое слово.

Мне хотелось верить, что это никак не связано с тем, что я когда-то ляпнул тому самому «главарю».

— Всё пролетело так быстро. Я и представить не могла, что клубная жизнь окажется такой насыщенной.

— Да. Если бы можно было вернуться, я бы вернулся снова. Это было недолго, но я правда рад, что смог состоять в клубе вместе со всеми.

Катакури трёхлетней давности цвёл на стене, всё так же окутанный воспоминаниями о том дне. Ивама сказала, что почти каждый день смотрела на него. А я и сам не раз ловил себя на том, что во время перерывов между подготовкой к экзаменам подолгу смотрю на тот прессованный цветок, который получил от неё.

Юность, начавшаяся в тот весенний день, вот так тихо подошла к концу.

Каждый раз, глядя на катакури, я думал: неужели весна и правда такая короткая?

— …Значит, ты специально подарила мне этот гербарий, чтобы сказать именно это.

— Прости. Это было трудно понять.

— Для такого способа передать мысль в нём было не слишком много научного.

Ивама рассмеялась на мои слова.

— Даже если в этом и есть научная составляющая… цветочный язык всё равно не слишком подходит для того, чтобы что-то сообщать людям, правда? Его ведь и понять можно неправильно.

— Да. И к тому же цветочный язык — это ведь не то, что собрано в виде статьи. На что вообще там ссылаться как на первоисточник? Какой текст считать оригиналом?

— Ну, это…

Ивама уже выглядела так, будто сейчас всерьёз пустится искать библиографию, и я мягко её остановил.

Клянусь, между нами ничего не было, но если бы родители Ивамы вдруг вернулись, стало бы неловко, так что я ушёл пораньше. Дни становились длиннее, но уже успело стемнеть.

Под белыми уличными фонарями я шёл по жилому кварталу вдоль Эбивакагавы. Вскоре я свернул на торговую улицу.

Думаю, причина, по которой я, что для меня вообще нехарактерно, остановился перед цветочным магазином, заключалась в том, что совсем недавно я говорил с Ивамой о языке цветов. Там стояли голубые люпины, похожие на перевёрнутые кисти глицинии.

Поступили люпины!
На языке цветов они означают:
«всегда счастлива», «ты — мой покой», «воображение», «жадность» и многое другое ♪

К витрине был прикреплён написанный фломастером ярлычок.

Я слышал, что люпины хорошо вытягивают питательные вещества из почвы. Если так, то «жадность» ещё можно было как-то понять. Но тогда что должно значить «всегда счастлива»? Неужели у языка цветов действительно бывает столько вариантов?

Я немного постоял, размышляя.

Неужели Ивама и правда хотела передать мне именно «терпеть одиночество»?

Если честно, с самого начала во мне жило ощущение, что тут что-то не совсем сходится.

Вообще-то стоило бы проверить это по источнику, который был бы поближе к первоисточнику, — а лучше вообще в настоящей книге, — но сейчас любопытство пересилило. Я достал телефон и быстро ввёл в поиск:

язык цветов катакури

Результаты появились почти мгновенно. Я пролистал и проверил несколько страниц.

— …

Я поспешно убрал телефон в карман и быстро развернулся обратно.