Фрагмент: вишня йэдоская „Сомэй-ёсино“

Мне казалось, сакура должна цвести гордо, с расправленной грудью.

Потому что на ней лежало столько ожиданий.

Город был заполнен людьми так, как не бывал больше ни в какое другое время года. Ни Золотая неделя, ни летние каникулы не собирали здесь такой толпы. Я даже удивился, услышав, что в пик цветения сюда приезжают люди не только со всей префектуры, но и из-за её пределов.

Были весенние каникулы. Я жил здесь, в городе. Мог бы выбрать какой-нибудь тихий будний день. И всё же я оказался на улице в воскресенье после полудня — в самое людное время, — исключительно из-за прихоти младшей сестры.

— Когда народу много, веселее. Атмосфера совсем как на празднике.

То, весело это или нет, — вопрос взглядов. Так что переубедить её у меня всё равно не вышло бы.

Отец сказал: «Идите вдвоём, ты и Асахи», — сунул мне в руку три купюры по тысяче иен, и они с матерью как ни в чём не бывало ушли на работу. Так я и отправился смотреть сакуру вместе с младшей сестрой.

Мы пришли посмотреть на сакуру в полном цвету — таком полном, будто она укрыла собой всю весну.

Я не люблю толпу. И совершенно не ждал от этой прогулки ничего хорошего, но, оказавшись в городе, всё же не мог не признать: было красиво.

Ряды сакур, тянувшиеся вдоль дамбы реки Цуна, впадающей в Тихий океан, были окрашены в бледно-розовый так, будто кто-то плеснул акварелью прямо по небу. Стоило подуть лёгкому ветру, как в воздух поднимались лепестки — не десятки тысяч, а, кажется, вообще несчётное количество. А если бы ветер усилился, счёт, наверное, пошёл бы уже на сотни миллионов.

Дорога, ведущая от моста Хатиман через реку Цуна к центру города, называлась Сакуровой улицей. По обеим её сторонам в невероятном количестве высадили сакуры, и во время цветения они превращались в такой плотный цветочный туннель, что неба почти не было видно. И этот туннель вёл людей, шедших вдоль реки, прямо к святилищу Цунанагай Хатиман.

Говорили, ещё в эпоху Тайсё богатые люди соревновались между собой, высаживая их. В просторной территории святилища бесчисленные величественные сомэй-ёсино широко раскинули ветви. И, пробившись через толпу и всё-таки добравшись сюда, я понял: оно того стоило. Сакура заставляла почувствовать именно это.

Раз уж мы пришли в святилище, нельзя было просто посмотреть на цветы и уйти. Мы с младшей сестрой встали в длинную очередь к залу для молений. Словно только этого и ждала, сестра тут же принялась набивать щёки сакурным домёдзи, который я заранее купил именно на случай ожидания. Цветы цветами, а сладости важнее. Сестра, сама выбравшая людный день, но ненавидевшая стоять в очередях, благодаря сакура-моти окончательно притихла. Всё шло ровно так, как я и рассчитывал.

И тут моё внимание привлёк мужской голос, доносившийся спереди.

— Надо и за поступление в старшую школу Цунанагай как следует поблагодарить.

Похоже, чуть впереди в очереди стояла девушка, которая вскоре должна была стать моей одноклассницей.

— Конечно!

Ответил ей звонкий, ясный девичий голос. Должно быть, это была дочь того мужчины. Поверх плеч людей впереди я сумел разглядеть только высокий хвост — видимо, он и принадлежал обладательнице этого голоса. По обе стороны от неё стояли те, кто, скорее всего, были её родителями.

В такой толпе толком ничего было не рассмотреть. И всё же резинка, которой её волосы были высоко перехвачены на затылке, украшалась приметной заколкой в форме цветка сакуры. Она была тканевой. Трёхмерный цветок был выполнен в технике цумами-дзайку. «Сакуровый розовый» в готовых вещах часто выглядит дёшево, но эта сакура была совсем иной. Мягкий, благородный оттенок вызывал почти почтение перед самой природой.

Девушка с сакурой почти сразу снова исчезла в толпе.

Я принял от младшей сестры последний сакурный домёдзи, выразил недовольство тем, что он уже наполовину надкусан, распробовал весну в освежающем аромате солёного сакурового листа и закончил поклонение.

Когда мы уже возвращались по дорожке от святилища, я снова заметил ту сакуру из цумами-дзайку.

На этот раз мне опять была видна только её спина. Она сидела за длинным столом для написания эмa и, не отрываясь, писала с таким сосредоточением, что в нём не было ни тени колебания. Лица её я не видел, но серьёзность чувствовалась даже так.

— Слушай, может, тоже напишем эмa или что-нибудь такое?

Под этим предлогом я стал пробираться через толпу к длинному столу, увлекая за собой младшую сестру. Просто крошечная искра любопытства. О чём могла молиться девушка, которая вот-вот станет моей одноклассницей, в самый разгар сакурного сезона?

— А? Не, не хочу. Платить ещё за это, да и вообще морока.

На самом деле интерес к эмa был совсем не в моём характере. «Ну да, логично», — подумал я и сменил направление.

Похоже, девушка с сакурой уже закончила писать своё пожелание и направилась от стола к месту, где вешали эмa. Я лишь краем глаза посмотрел в её сторону — и тут же почувствовал неловкость. Даже если эмa и пишут для чужих глаз, подглядывать в чьё-то чужое желание — верх дурного тона. Тем более если это желание девушки.

Я сразу отвёл взгляд — отвёл, да. Но даже так я всё же случайно успел увидеть написанное, и эти слова отпечатались у меня на сетчатке, как после слишком яркой вспышки. Всего одна фраза — и при этом совсем не то, чего я ожидал.

Почерк был красивый, сразу выдающий хорошее воспитание. И именно поэтому странность содержания бросалась в глаза ещё сильнее.

«Надеюсь, в старшей школе у меня всё получится».