Чтобы не дать убить маленького гиганта

Глава 5: Чтобы не дать им убить маленького гиганта

Меня привели аж в «Сансет». Сквозь широкие окна в зал лился свет заходящего солнца.

Оранжевое сияние должно было быть красивым, и всё же почему-то давило.

Будто само небо говорило: в конце концов из этого цикла не вырваться.

В самой глубине кафе была одна-единственная отдельная комната. Дверь напротив туалета — та самая, что всегда оставалась закрытой. Микагэ подвела меня к ней.

— Входи.

Когда она подтолкнула меня открыть дверь, я опустил взгляд на стильную латунную ручку. Если бы Микагэ хотела поговорить со мной наедине, она открыла бы сама. Значит, внутри уже кто-то ждал.

Слегка прокашлявшись, я постучал и вошёл.

Сначала жёсткий западный свет резанул по глазам. Постепенно из него проступили стол и стулья в старинном стиле.

И, конечно же, там в одиночестве ждала именно та, кого я и ожидал увидеть.

— О, пришёл, Дел-тян. Молодец, особенно после клуба. Садись-садись!

Хонго Нагиса, президент химического клуба. Всё ещё в форме, она совершенно невозмутимо потягивала кофе.

Между нами стоял столик на четверых; я и Микагэ сели напротив неё. За ещё более широким окном виднелось море, окрашенное закатом, — но думал я сейчас вовсе не о нём.

Что за разговор нас ждал в этой комнате?

— Не надо так напрягаться. Держи, выбирай — что будешь?

Она протянула мне меню. Что-то в её пальцах казалось непривычным. Кричащих ногтей больше не было; теперь ногти были коротко подстрижены и покрыты только чем-то вроде бирюзового лака. Если даже те вычурные ногти были ей нужны лишь затем, чтобы вызывать у нас отторжение, то оставалось только признать: впечатляет.

Как и всегда, фирменной рекомендацией «Сансета» был Spring Blend.

— Я выбрал.

— А ты, Ая-тян?

Помедлив, Микагэ тихо сказала только:

— Бленд.

— Хоро-шо.

Я решил, что сэмпай сейчас позовёт официанта, но вместо этого она просто наклонила чашку и допила свой кофе.

И тут раздался стук.

— Прошу прощения.

Молодой официант открыл дверь и вошёл. На серебряном подносе стояли три чашки. Хонго-сэмпай взяла свой латте, а затем жестом показала ему поставить вишнёвую чашку передо мной, а белую — перед Микагэ.

Да быть не может…

Я потерял дар речи.

Мы ещё не сделали заказ. Я даже не успел сказать, что возьму Spring Blend.

И всё же вишнёвая чашка, поставленная передо мной, была безошибочно тем самым Spring Blend, а кофе в белой чашке перед Микагэ, как я сразу понял, был обычным блендом «Сансета».

Это выглядело как фокус. Или что, эта сэмпай мысли читает?

— Удивлён? Я в таких вещах довольно хороша.

— И что это вообще должно значить?

Во мне смешались и злость из-за её выходки, и вопрос, как она это провернула.

— Я подумала, что, если не показать это на деле, ты не поверишь тому, что я собираюсь сказать. А если уж раскрывать трюк… Дел-тян бы без раздумий выбрал рекомендацию дня, а Ая-тян обычно берёт латте, но сегодня не захотела бы быть мне обязанной, так что выбрала бы самый дешёвый вариант. Я просто это предсказала. Вот и всё.

В это было трудно поверить.

Ладно ещё Микагэ, но откуда она так хорошо знала меня, если мы толком и не разговаривали, кроме той вербовки в клубы?

…Нет. Не «знала», а именно знала.

Потому что знала — и могла нами управлять.

К Spring Blend я так и не притронулся. Я в упор смотрел на Хонго-сэмпай — настоящего врага.

— Зачем ты позвала меня сюда?

— Судя по твоему серьёзному лицу, именно затем, о чём ты сейчас думаешь, Дел-тян. Я решила, что рано или поздно ты всё равно заметишь, так что лучше уж признаюсь сама и заранее.

Шумно втянув латте, будто он был слишком горячим, она уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

— Ну же, давай, спрашивай что хочешь. Сегодня старшая сестрёнка ответит на что угодно.

Микагэ явно намеревалась молчать. Наверное, ей вообще не хотелось сейчас говорить. С моего места было видно, как она крепко сжимает кулак на коленях.

Я хотел спросить о многом. Но начать следовало с самого первого, что показалось мне странным.

Сделав глубокий вдох, я заговорил:

— Когда мы с Ивамой ходили смотреть сакуру на заднем холме, я встретил вас с Микагэ-сэмпай на спуске.

— Угу-угу. Всё так.

— Тогда ты сказала: «Столько лезли наверх, а в итоге разочарование».

— И?

— Это не сходится. Именно ты, Хонго-сэмпай, сказала Мидзасаки, что сердце из сакуры в этом году уже исчезло. Если ты с самого начала знала, что его не будет видно, то слова про «разочарование»…

Сэмпай кивнула, ни на миг не убрав улыбки.

— Верно.

— Тогда зачем ты это сказала?

— Я подумала, что, если вы сначала услышите голос человека, который не смог этого увидеть, впечатление, когда вы всё-таки увидите, будет сильнее. Ну, знаешь, вроде подсадного зрителя. Не то чтобы игра слов со словом «сакура» тут была совсем ни при чём, но… если бы там никого больше не было, вы с Рио-тян могли бы и повернуть обратно на полпути. На всякий случай.

Она сказала нечто жуткое так, будто это пустяк. Иными словами, она пыталась заранее направить то, как мы с Ивамой воспримем увиденное.

— Зачем тебе было делать что-то подобное?

— Ты не заметил? Сакура стояла в полном цвету, и при этом её никто не пришёл смотреть, верно? И это тоже часть дела. Одна из традиций, которые за последние четыре года начали умирать из-за «ограничений». Говорят, ещё пять лет назад смотровую площадку поддерживали в порядке и подрезали дерево, но потом это прекратилось.

Я вспомнил. Мидзасаки говорил, что это известная сакура, и всё же в тот день, кроме нас с Ивамой, мы встретили только Хонго-сэмпай и Микагэ-сэмпай. А табличка, которая должна была там стоять, вся заросла лишайником.

— И то, что площадку поставили не там, тоже из-за этого. Когда дерево упало, учитель, который занимался этим вопросом, ничего не знал о легенде. Там важна точка, с которой смотреть, но вместо того чтобы разобраться, площадку просто переставили туда, где ученикам не пришлось бы перелезать через поваленный ствол, и на этом успокоились.

— …Я не совсем понимаю.

— Чего именно ты не понимаешь?

— Я о том, зачем ты подзуживала Мидзасаки, загнала меня в такую ситуацию и вообще чего именно добивалась.

Сэмпай вскинула брови, будто удивилась. Вид у неё был такой, словно она говорила: «Ты что, правда до сих пор не понял?»

— Затем, что, если бы вы с Рио-тян вместе разгадали загадку сакуры, вы бы сблизились и лучше узнали друг друга. А ты какую ещё причину ожидал услышать?

К тому, что дело окажется примерно в этом, я был готов, так что, наверное, шок у меня на лице не отразился. Но Микагэ, до сих пор не шевелившаяся, слегка повернула голову и посмотрела на меня. Она волновалась?

— …Сколько знал Мидзасаки?

— Я просто рассказала Мидза-тяну про ту сакуру. Мол, «расскажи друзьям, ладно? Особенно если у тебя есть парень и девушка, которых хочется свести, — может пригодиться». Что-то в таком духе.

Это было похоже на правду. Если ему сказали только это, Мидзасаки, конечно, воспринял бы всё как забавную затею и тут же решил бы свести нас с Ивамой.

И всё же почему Хонго-сэмпай знала о нас столько?

— Ах да, я, кажется, забыла сказать главное. У моего парня очень широкие связи, так что я ещё до поступления посмотрела почти всех перспективных новичков. Ну, знаешь… профилирование и всё такое.

Сказала она это так, будто читала мои мысли.

— Кто какие оценки получает, в каких клубах состоял, с кем дружит, чем занимается вне школы… А если брать совсем мелочи, то даже какой напиток выберет в кафе. Рациональные, надёжные дети редко отклоняются от своей линии, так что данные по ним собирать легко.

Да что это вообще за человек такой?..

— …Значит, план с тем, чтобы через вербовку в клубы направить нас с Мидзасаки именно в биологический клуб, тоже был твоим?

— Разумеется.

Spring Blend передо мной всё остывал, а сэмпай неторопливо пила свой латте.

— Кстати, а когда ты догадался, Дел-тян?

— Всё началось с маркера. Того самого, которым в математическом журнале Микагэ выделили уравнение Эйлера. Ни Микагэ, ни Микагэ-сэмпай таким маркером не пользуются. Журнал купила ты, выделила в нём уравнение Эйлера и отдала Микагэ. А потом через Микагэ-сэмпай убедила уже её саму. Я ошибаюсь?

— Ая-тян, ты ему уже сказала?

Хонго-сэмпай посмотрела на Микагэ с усталой досадой.

— Да. Ты не говорила, что нельзя.

Микагэ ответила ровным голосом, почти по-детски формально. Значит, она действовала не только по приказу Хонго-сэмпай — внутри у неё было и что-то своё. Хонго-сэмпай лишь развела плечами, словно говоря: ну надо же.

Я продолжил:

— И плакат перед кабинетом биологии тоже был твоих рук.

— Ага. Потому что, если бы его там не было, можно было бы подумать, что вы вообще никакой вербовки не проводите. Даже если бы Ая-тян привела вас туда, без предлога вам всё равно было бы неудобно заходить в кабинет биологии, верно?

Тот кабинет биологии совсем не выглядел приветливым местом. И если Микагэ всё же втащила нас внутрь, то именно благодаря тому плакату. Неужели она даже это просчитала?

— Но я не думала, что ты заметишь. Почему? Обложка показалась тебе похожей на ту убогую брошюрку, что я тебе сунула?

Значит, ту халтурную брошюру на вербовке она и правда дала нам нарочно.

Но сейчас дело было не в этом.

— Токумура-сэнсэй сказал, что тот плакат сделали нынешние третьегодки. Но Карато-сэмпай, как мне говорили, не дружит с компьютерами. А такую аккуратную вещь может сделать только тот, кто привык работать с дизайном.

— Ну, может, Ро-тян просто воспользовалась старым макетом и оформила заказ.

— В этот плакат была встроена фотография — светло-голубого волнистого попугайчика, который появился здесь после прошлогодней Золотой недели. Это был не просто старый шаблон с заменённым текстом. Плакат делали специально под нынешнюю вербовку. И делал его человек, который вообще не состоит в биологическом клубе. Единственные, у кого был смысл так лезть в это дело, — вы.

Хонго-сэмпай кивнула, будто соглашаясь.

— Понятно. Да, ты прав, только слово «лезть» мне не нравится. Ради биологического клуба — ещё одного клуба науки — и ради моей лучшей подруги, которая совсем потеряла мотивацию, было естественно зайти настолько далеко.

Если пересказать это как «я сделала плакат и помогла подруге с вербовкой, потому что она утратила интерес», звучало бы почти благородно. Но план, который выстроила эта сэмпай, был куда более мелочным и запутанным.

Она приказала Микагэ привести меня и Мидзасаки к разгадке тайны с уравнением и куда более окольным, но зато эффективным способом, чем простая рекомендация биологического клуба, добилась того, что мы в него вступили.

А потом —

— И именно ты сказала Каннаби, что мы вступили в биологический клуб.

— О, так ты уже и до этого докопался.

Сэмпай сделала ещё один вкусный на вид глоток латте и велела нам тоже пить свой кофе. Я пригубил лишь затем, чтобы смочить горло, но вкуса почти не почувствовал.

— Наби-тян назвала моё имя?

В её голосе прозвучал лёгкий холодок — что-то пугающее, будто она пыталась учуять предателя, — и я покачал головой.

— Нет. Каннаби сказала только «сидзи-яку».

Хонго-сэмпай вдруг расхохоталась.

— Ахаха, правда? «Сидзи-яку»! По сути это то же самое, что придумала сэмпай.

— Та самая сэмпай, которая звала тебя Инди?

— Ага-ага. Касивабара-сэмпай, прежний президент химического клуба. Как и я, она была ещё и вице-президентом ученического совета, и… ну, ещё кое-кем, но именно она придумала мне это чуть-чуть модное прозвище. Думаю, она хотела сказать, что я такая злая женщина, которая использует окружающих как пешек.

Так вот оно что.

Инди — нет, индикатор.

Хонго-сэмпай сказала, что это прозвище работает только внутри химического клуба, потому что это был дурацкий каламбур на химическом термине. И слово indicator — «то, что указывает» — означало здесь не стрелку прибора и не шкалу.

Я этого не заметил, но существовал куда более точный и убедительный смысл.

В химии indicator — это…

индикаторный реактив.

Иными словами, то, что «указывает путь».

А если поменять кандзи —

сидзи-яку. То есть «заправила».

В последнее время это слово часто всплывало в новостях про особые мошенничества и тёмные схемы с подработками: тот, кто пишет план и дёргает людей за ниточки. Для неё оно и правда подходило идеально.

Прежде чем злость, меня заполнил страх.

Почти благоговейное чувство — перед умом и дерзостью, которые действительно сумели всё это осуществить.

— Значит, ты подзуживала Мидзасаки, чтобы мы с Ивамой сблизились, приказала Микагэ втянуть нас с Мидзасаки в биологический клуб и использовала Каннаби, чтобы подтолкнуть Иваму вперёд. Так?

У меня было чувство, будто меня использовали как одну из деталей в пифагоровой машинке. Эта сидзи-яку двигала людьми, как элементы хитроумного механизма, созданного ради того, чтобы шарик в итоге скатился точно в цель.

— Ну, если совсем просто, то да, примерно так.

Сказала она легко.

— Но… зачем? Разве не хватило бы просто помочь с вербовкой? Почему обязательно должны были быть именно мы?

— Потому что биологический клуб и Ро-тян уже оказались в таком положении, верно? Если действовать по-нормальному, способные ребята ни за что не выберут место вроде этого. Я решила, что, если туда не придут действительно сильные новички, славная традиция биологического клуба, считай, закончится.

Слышать здесь про «действительно сильных» было мне совсем не приятно.

— Так что ещё до вашего поступления я выбрала вас четверых — тех, кто, как мне казалось, сможет оживить биологический клуб, — и решила, что вы туда вступите. Не только потому, что у вас хорошие оценки: вы ещё и в средней школе занимались в клубах науки, а вероятность, что вы выберете биологию, была очень высокой. Если честно, Дел-тян и Рио-тян — это как раз тот талант, который я бы и в химический клуб с радостью забрала.

Безумие. За кого она нас вообще принимала?

— Нельзя так! У нас тоже есть своя воля, а ты обращаешься с нами так, будто это какой-то драфт!

Хонго-сэмпай снова рассмеялась.

— Ахаха, ну ты скажешь. Драфт? Но в конце концов биологический клуб выбрали именно вы, разве нет? Право выбора было только у вас. Вы сами туда пришли.

Мне нечего было ответить. Она была права. Выбрали именно мы. Но…

— …Пришли?

Я сам не заметил, как сказал это вслух. Неловкость была слишком сильной.

— Нет, порядок другой. Мы ведь уже были вместе с самого начала.

Я не пропустил едва заметного движения Микагэ рядом со мной.

— Из шести классов нашей параллели четверо из нас оказались в одном. И мало того — у нас с Каннаби и Ивамой подряд идут номера по списку. Ты хочешь сказать, что ученики, которые случайно подходили под твои условия для новых членов клуба, просто случайно собрались вот так в одном месте? И даже Микагэ тоже попала в этот же класс.

Если бы она просто искала подходящих кандидатов в одном классе, могло ли всё лечь настолько ровно? Даже если бы речь шла просто о естественнонаучном направлении — это одно дело, но тех, кто собирался брать биологию, и без того было меньшинство.

А Хонго-сэмпай сама сказала, что отобрала нас ещё до поступления. Если это правда, тогда распределение по классам должно было быть просто невероятным везением.

— А-а, так ты всё-таки заметил.

Сэмпай мягко поставила чашку на стол.

— Не то чтобы Мидза-тян заметил, но когда я увидела, что у Дел-тяна и Рио-тяна фамилии начинаются на «И», сразу поняла: нет, тут возможен только один вариант. И сделала так, чтобы вы оказались в одном классе и сидели близко друг к другу.

…Погоди.

— А Наби-тян я выбрала не только потому, что она хорошая девочка, но и потому, что её фамилия как раз позволяла без странностей поставить её в списке рядом с вами двумя. То, что Мидза-тян и Ая-тян тоже оказались близко, — уже просто удачное совпадение. Хотя для рассадки вышло удобно.

Прекрати говорить нелепости.

— Стой. Речь идёт о распределении по классам. Как ты вообще, будучи всего лишь ученицей…

— Я не «всего лишь» ученица. Я вице-президент ученического совета. Ты ведь слышал это от моего парня? В старшей школе Цунанагай выдающимся ученикам дают такие полномочия и такую свободу действий. Обычно президент ученического совета ведёт всё снаружи, а вице-президент занимается внутренней стороной. Иными словами, мозг здесь я.

Мои мысли за ней не поспевали.

Сквозь оцепенение я смутно кое-что вспомнил. Может, вот что имелось в виду под «лучшей парой старшей школы Цунанагай». Я всё думал, что за «лучшая» такая, а теперь… президент и вице-президент ученического совета — это уже звучало правдоподобно. Или, может, речь шла об оценках. Я слышал, что Микагэ-сэмпай второй по успеваемости в параллели. Тогда, может, Хонго-сэмпай — первая.

Монстр.

Именно это слово всплыло у меня в голове.

Сидзи-яку, которой дали власть и которая с поразительным умением распоряжаться людьми добилась своей цели.

Но как ни смотри, это всё равно было абсурдно.

Распределение по классам. Каким бы выдающимся человек ни был, нельзя же позволять подобное ученице.

Когда я замолчал, Хонго-сэмпай заговорила первой:

— Даже завуч возмущался, знаешь? Мол, запихивать в один класс сразу четверых человек с фамилиями на «И» — это уже перебор. Но для меня были важны и места за партами, и группы на уроках, так что я всё равно это продавила. Теперь, когда ты понял, насколько серьёзно я к этому относилась, ты способен меня понять, Дел-тян?

У меня в голове словно всё белело. Значит, она дошла даже до того, чтобы подменять собой причинно-следственные связи.

Чтобы Ивама оказалась на самой задней парте и заговорила со мной.

Чтобы Ивама и Каннаби попали в одну группу на занятиях и сблизились.

Неужели не только наш класс, но даже наши номера по списку были определены волей одной-единственной Хонго Нагисы?

И всё это ради того, чтобы впихнуть нас четверых в биологический клуб. Расклад, выстроенный так, чтобы шарик точно докатился до нужной точки.

— Учителя… знали об этом?

— Некоторые важные люди, конечно, знали. В конечном счёте окончательное решение принимает школа, а не я. Но все согласились. Сказали, что, если это ради спасения биологического клуба, ничего не поделаешь.

— Такого быть не может. Ради того, чтобы сохранить всего один клуб.

— Всего один клуб?

Голос Хонго-сэмпай стал ниже — не громче, но острее.

— Даже если это лишь один уголок клубов, которым в этой школе позволено с гордостью именовать себя «естественнонаучным факультетом»? В школе, которая гордится традицией ещё со времён старой Первой средней и всерьёз вкладывается в естественнонаучное образование? Это не какой-то дружеский кружок и не клуб по интересам. Из биологического клуба вышло множество исследователей. Среди них и твой отец. И даже нынешний мэр города — он, правда, не исследователь, но тоже выпускник биологического клуба.

Упоминания отца я совсем не ожидал. Она действительно всё разузнала досконально.

В её голосе постепенно начал проступать жар.

— Традиция — это гигант. Только потому, что за спиной есть это огромное накопление, созданное людьми до нас, мы можем стоять у него на плечах и смотреть на мир сверху. Школьный клуб может казаться мелочью, и да, он действительно мал — но это всё равно гигант. Школа хотела защитить этого маленького гиганта. И я никак не могла допустить, чтобы мою лучшую подругу сочли виновницей убийства этого гиганта.

— Даже так… разве это значит, что можно было манипулировать нами подобными трюками?

— «Трюки»? Это, пожалуй… слишком неудачное слово.

Хонго-сэмпай на миг задумалась, а потом серьёзно сказала:

— В юности нет трюков. Есть только чья-то борьба — и причины, из-за которых человек борется.

Она вдруг вытащила на свет понятие «юность», и от её бессовестного эгоизма меня тоже начало злить. Мы что, были всего лишь сценическим механизмом, который старшеклассники двигали ради воплощения своей великой юности?

Наверное, она почувствовала моё возмущение, потому что посмотрела на меня почти умиротворяюще.

— Хотя это не мои слова, а заимствование у Касивабара-сэмпай. Дурацкая фраза, да? Но в каком-то смысле верная. Я просто использовала всё, что у меня было, и сделала всё, что могла, чтобы мою бесценную лучшую подругу не превратили в убийцу. Что бы ты ни думал о таком старании, Ро-тян наверняка назвала бы его драгоценным.

Только вот в случае этой сэмпай и того, «что у неё было», и того, «что она могла», оказалось слишком много.

Я не мог сказать, что совсем её не понимаю. Но даже если мотив у неё был разумный, даже если это была просто её собственная форма борьбы — разве она не растоптала при этом нечто важное?

— Я понимаю твой мотив. Но…

Но хотя бы это я должен был сказать.

— Что тогда будет с нашей волей? Если бы ты всё это не подстроила, мы бы выбрали другие пути. А ты, как старшеклассница, исказила это своей схемой — и школа это одобрила.

— Мы исказили это не из вредности. Мы просто расставили всех по местам, где им было лучше всего, и слегка подтолкнули вперёд. Мы всего лишь защитили то, что могло исчезнуть из-за хаоса и случайности, — с помощью порядка и неизбежности.

Порядок и неизбежность. Хоть схема, хоть нет, а мы действительно оказались именно там, где нам место.

Возможно, она была права. Я и сам думал, что рад вступлению в биологический клуб.

Но если это так, тогда почему? Почему я злюсь так сильно?

— Ладно, давай на примере.

Сэмпай заговорила снова.

— Жил-был один путник. Шёл он по просёлочной дороге и дошёл до развилки. Левая тропа была в грязи, и путник выбрал правую.

Этим путником был я, а дорогами — мои выборы.

— Впереди его ждала длинная каменная лестница. Путник собрался с духом и поднялся по ней одним махом. Наверху стояли полуразрушенные тории — заброшенное святилище. И когда он прошёл под ториями, с ним заговорила синяя змея.

Хонго-сэмпай чуть высунула кончик языка и провела им по губам.

— Змея сказала: «Эту грязь сделала я». «Я перекрыла ту дорогу, потому что хотела, чтобы ты пришёл сюда». И вот теперь вопрос: путник, придя в ярость, спускается обратно по лестнице — или проходит через святилище и идёт дальше?

Я задумался. Если бы этим путником был я…

— Если бы это был я, я бы пошёл дальше. У меня нет заранее заданной цели, так что особой привязанности к дороге я не испытываю — я бы просто пошёл по тому пути, который выбрала змея.

— Именно. Хорошо.

И только тогда я понял, в чём на самом деле заключалась моя ярость.

— Но а Ивама?

— Рио-тян? Она бы пошла по дороге змеи ещё скорее, чем кто-либо.

— Да, я тоже так думаю. Она не стала бы спускаться обратно. Это не тот человек, который способен на такое.

— И я тоже так думаю.

— Но именно поэтому то, что сделала змея — то, что сделала ты, — это надругательство над способом, которым живёт Ивама.

Похоже, такого она не ожидала, потому что Хонго-сэмпай ничего не ответила.

— Ивама мучилась. Она не знала, что выбрать: жизнь, которой от неё ждут окружающие, или ту, которую хочет сама. Она страдала… а потом была счастлива, когда наконец смогла принять решение собственными силами. Может, этого не хотели бы ни её родители, ни друзья. Но тому, что вступила в биологический клуб, она радовалась по-настоящему.

— Да. Я знаю.

— И если она узнает, что даже это решение оказалось ровно тем, чего хотела ты, — как, по-твоему, она себя почувствует?

Обнаруженное иномэ, встреча с Каннаби — человеком, с которым она смогла по-настоящему сойтись, — встреча со мной и Мидзасаки. Если она поймёт, что всё то, чему она радовалась как чуду, на самом деле было всего лишь интригой змеи по имени Хонго Нагиса, — что она почувствует?

Что станет с той её чистой улыбкой?

Видя, как я завёлся, Хонго-сэмпай чуть наклонила голову.

— Что почувствует? Конечно, будет потрясена. Именно поэтому я и позвала тебя сегодня сюда, Дел-тян. Я подумала, что, если ты доберёшься до истины вместе с Рио-тян, всё может окончательно испортиться.

— Это… в каком смысле?

— Причина, по которой я сама всё рассказала тебе заранее, — разумеется, в том, чтобы ты молчал.

Мне нечего было сказать.

— Что до всей этой истории… Рио-тян по-прежнему ничего не знает. И никак не узнает сама. Она не знает, что Мидза-тян услышал про исчезнувшее сердце сакуры именно от меня, не видела флуоресцентной рамки вокруг уравнения Эйлера, а плакат перед кабинетом биологии давно сняли. Если никто ничего не скажет, она так ничего и не узнает.

— …То есть ты просишь меня ей не говорить.

— Ага. Если ты с Наби-тян поможете, это будет легко скрыть. Ты замечаешь мелочи, Дел-тян, а Наби-тян хорошо умеет врать. Сделаешь это для меня?

Я задумался. Если скрыть план Хонго-сэмпай, сможет ли Ивама остаться счастливой?

Видя мою нерешительность, Хонго-сэмпай едва заметно улыбнулась. Наверное, она ожидала, что после небольших колебаний я скривлюсь и скажу: «Понял».

И, возможно, это действительно был правильный путь.

Иваму устраивало то, как всё сложилось сейчас. Она радовалась, что сумела выбрать сама. Так что прийти к ней и вывалить: «На самом деле за кулисами было вот что», — было бы совершенно лишним.

Я и сам это прекрасно понимал. Я не жил так, чтобы настолько вмешиваться в чужие жизни и брать на себя ответственность — ответственность, способную разрушить Ивамино счастье, если я ошибусь.

Но —

жить счастливо на земле, под которой зарыта тайна, — это совсем не по-научному.

— Я ей расскажу.

— А?

От ответа, которого она явно не ожидала, брови Хонго-сэмпай едва заметно дрогнули.

— Я расскажу Иваме всё.

— Почему?

— Потому что она не из тех, кто может быть счастлив, опираясь на ложь и тайны.

В отдельной комнате на некоторое время повисла тишина. Лицо сэмпай ожесточилось, а беззаботная атмосфера гяру исчезла без следа.

— …Ты собираешься раскрыть правду и потом взять за это ответственность? Тебя устроит, если Рио-тян, узнав истину, проживёт всю жизнь с этой горечью в груди?

— Да. Я возьму эту «ответственность» на себя. И если, узнав всё, Ивама всё равно решит вступить в биологический клуб —

тихо,

— я сделаю Иваму счастливой.

Слова сорвались с моих губ с такой пугающей лёгкостью, что я сам этого не понял.

И только сказав это, я осознал, что именно только что выдал.

После этого я уже не мог произнести ни слова, а Хонго-сэмпай посмотрела на меня, слегка сведя брови.

— Тогда…

Тишину нарушила Микагэ.

— Я сама скажу Иваме-сан правду… Считаю, что это минимум искренности, который мы можем ей показать после того, как использовали её ради собственного удобства.

Я посмотрел на Микагэ.

Та, как всегда совершенно бесстрастная, кивнула мне.

На следующий день за обедом Микагэ заговорила с Ивамой. Кажется, она просто предложила ей поесть вместе, и они вышли из класса вдвоём. Мне оставалось только смотреть им вслед.

Когда Ивама вернулась в класс ближе к концу обеда, на вид она не казалась особенно потрясённой.

Но после уроков —

— Эй, Дел-тян, пойдём сегодня снова домой вместе?

Она сама позвала меня. Сейчас было не время думать, что подумают Мидзасаки или Каннаби. Я кивнул, и мы вдвоём поспешили уйти из школы.

Мы не делали ничего плохого, и всё же почему-то свернули с привычной дороги и, поддавшись внезапному порыву, сели в автобус, шедший к станции. Мы устроились на самом заднем сиденье. Никакого плана у меня не было, и я сам толком не понимал, чего хочу. Это был не школьный маршрут, так что больше никого из старшей школы Цунанагай в автобусе не оказалось.

Этот автобус не шёл через торговую улицу у станции — он направлялся дальше, к следующей станции. Я подумывал выйти у входа на торговую улицу, но тогда мы бы просто сделали автобусом крюк по тому пути, который могли пройти пешком. Ивама не встала, а потому и я остался сидеть рядом с ней, оставляя между нами расстояние примерно в полчеловека.

— И что будем делать?

Сказал я, глядя, как станция Цунанагай остаётся всё дальше позади.

— Доедем до конечной.

Ивама слабо улыбнулась.

В салоне автобуса тут и там молча сидели пожилые пассажиры. Не знаю почему, но мы тоже говорили вполголоса и в итоге вышли на конечной — у станции Косидзаки. В тот момент, когда мы сошли с автобуса, с густо-синего неба вниз хлынул яркий солнечный свет.

Косидзаки была маленькой станцией, ниже по линии — в стороне от Эбивакагавы, которой пользовалась Ивама, и от Сунамидзу, откуда ездила Каннаби. Это было не то место, где обычно выходят просто так, без повода, так что для меня оно тоже оказалось впервые. Людей вокруг почти не было.

Ивама с явным удовольствием огляделась и пошла вперёд. Я пошёл следом неторопливым шагом. Мы пересекли железнодорожный переезд и вошли в огромный парк, разбитый в прибрежной сосновой роще.

— Ты бывала здесь раньше?

— Нет, ни разу.

— Тогда тебе кто-то посоветовал это место?

— Нет. Это решение только наше.

Это мне понравилось.

Ветер был чуть сильноват, зато вид на море открывался отличный. Под сплошным синим небом Тихий океан тянулся глубокой тёмной синевой. Кое-где на воде белели яхты.

Мы вышли сразу после уроков, так что солнце ещё стояло высоко. Этот чистый синий небосвод почему-то успокаивал.

— Как же здесь хорошо.

Ивама широко раскинула руки навстречу морскому ветру. Я, стоя за её спиной, тоже чуть-чуть повторил этот жест. Прохладный ветер трепал нашу форму. Когда я глубоко вдохнул, в воздухе еле заметно пахло солью.

Мы купили в автомате газировку и понемногу пили её, глядя на море с лавочки, где японские красные сосны прикрывали нас и от ветра, и от солнца.

Именно там мы постепенно начали тот разговор, который должны были провести.

Ивама сказала, что Микагэ рассказала ей правду. Спрашивать, в каком именно объёме, значило бы лишь ворошить лишнее, так что сам я особенно не уточнял.

— То есть если по-простому, сэмпаи хотели, чтобы я вступила в биологический клуб, и ради этого напридумывали для меня всяких ходов, да?

— «Для тебя»… или скорее «напридумывали вообще», или…

Ивама кивнула и повернулась ко мне.

— Микагэ-сан сказала, что сама решила пойти в химический клуб, а не в физический.

Это стало для меня новостью.

— Серьёзно? Я-то думал, она выберет физический… Там же её старший брат, и она говорила, что любит математику.

— Ну и что? Она сказала, что выбрала химию, потому что хочет перевернуть всё, чего от неё ожидали сэмпаи. А когда она это сказала, её старший брат, кажется, расплакался.

Значит, он ещё и плачет. Вот уж не подумал бы.

— Понятно. Перевернуть ожидания…

Я хорошо понимал это чувство. Наверное, ей хотелось хотя бы слегка поцарапать итог под названием «всё случилось ровно так, как хотели старшеклассники». Даже будучи использованной, Микагэ всё же совершила маленький бунт.

Ивама заговорила осторожно:

— Микагэ-сан сказала мне ещё кое-что. Сказала, что ты разозлился ради меня, Дел-тян.

Значит, и это она ей передала.

На миг я подумал: только бы она не повторила ещё и ту самодовольную фразу про «сделаю Иваму счастливой».

Не зная, что ответить, я сделал глоток колы. Чистая сладость, не оставлявшая послевкусия, скользнула по языку. Пузыри чуть развеяли мою неловкость.

— …Спасибо. Когда я это услышала, мне стало очень радостно.

— Это не то чтобы… я разозлился ради тебя. Просто мне показалось, что она поступила ужасно, и я так и сказал — вот и всё.

Ивама тихонько рассмеялась.

— На самом деле мало кто по-настоящему злится за меня. Обычно мне говорят что-нибудь вроде: ты же идёшь правильным путём, так что держи голову выше… Я им благодарна, но говорят все примерно одно и то же.

По одному этому уже можно было почти увидеть её боль.

Это был мир, которого я даже не мог себе представить, но всё же попытался.

Если ты видишь в человеке идола или героя — кого-то, кто гордо идёт по солнцу, кого-то непоколебимо сильного, — кто вообще станет злиться за такого человека?

Я ведь и раньше понимал, что Ивама мучается. Я видел ту её маленькую слабость. Не поэтому ли и разозлился?

Если бы передо мной была сакура, цветущая под солнцем гордо и без малейшего сомнения… чувствовал бы я то же самое?

— Всё время держать голову высоко… звучит утомительно.

— Может быть.

Ивама пила C.C. Lemon. Когда она открутила крышку, раздалось тихое пшик.

— Ты ведь ещё не подала заявление в клуб, да?

— Да.

— Значит… у тебя ещё есть возможность передумать, если захочешь.

Я слегка наклонил голову и посмотрел на сидящую рядом Иваму.

— Даже если ты не вступишь в биологический клуб, я не расстроюсь. И Мидзасаки тоже. Каннаби наверняка поймёт. Мне кажется, было бы не так уж плохо пересмотреть всё заново, с чистого листа.

Ивама посмотрела на меня чуть печально.

— То есть если я не вступлю, тебе не будет одиноко, Дел-тян?

Её слова застали меня врасплох, и я сам понял, что смешался.

— А… нет, то есть… может, немного…

— Прости. Я пошутила.

Какая мерзкая шутка. Я ведь говорил серьёзно.

— Мне было очень приятно, что ты сказал, что я могу всё обдумать заново, но… я всё равно вступлю в биологический клуб.

— …Даже узнав правду?

— Да. В жизни ведь такое сплошь и рядом, разве нет? Что бы ты ни выбрал, на любом выборе всё равно останется хоть маленькое, но пятнышко.

— Понятно.

Слишком уж чёткий взгляд на вещи. Наверное, она гораздо взрослее меня.

Морской ветер теребил её чёлку, а она пила свой C.C. Lemon так, будто он был необыкновенно вкусным.

— И вообще, думаю, сэмпаи были правы — биологический клуб мне подходит. И к тому же сейчас мне правда очень-очень хочется вместе со всеми заниматься наблюдениями и исследованиями.

— …Тогда я рад.

Вслух я этого не сказал, но чувствовал то же самое.

Если бы мне выпало заниматься исследованиями вместе с Ивамой — человеком, знающим мир, которого не знаю я, — я ни секунды не сомневался бы, что это будет интересно.

Досыта надышавшись морским ветром, мы направились к станции Косидзаки. Оттуда Ивама уже могла доехать домой, так что обратно мы решили возвращаться поездом.

Здание станции было без персонала. С виду оно было таким обветшалым, что трудно было поверить, насколько близко отсюда до станции Цунанагай. И всё же с пластиковых лавок на платформе за путями было видно море. До следующего поезда оставалось ещё время, и мы сели там, понемногу допивая остатки газировки.

— Кстати… я попробовала сделать гербарий.

Ивама вдруг заговорила об этом.

— Из катакури?

— Угу.

Я вспомнил тот катакури, который мы выкопали в день похода смотреть сакуру и который я потом отдал ей. Даже не букет — луковица в земле, сунутая в использованный пакет из комбини. И даже сейчас я порой жалел, какую глупость тогда сотворил.

— …Значит, ты его не выбросила.

— А? Конечно нет! Да я скорее съела бы его, чем выбросила.

Я имел в виду не это. Я невольно рассмеялся, и Ивама посмотрела на меня как на странного.

— Прости. Я просто… подумал, не было ли это в тягость — получить такую штуку от почти незнакомого человека.

— Ничуть не в тягость. Я потом и сама попробовала, но выкапывать катакури ужасно трудно… В итоге я даже зауважала тебя, Дел-тян, за то, что ты тогда выкопал его так легко.

Там был свой приём, но объяснять это сейчас, пожалуй, не имело смысла.

— Если это хоть чем-то помогло, для меня честь.

— Угу. Спасибо.

Ивама немного посмотрела на море, а потом чуть повернулась ко мне.

— Дел-тян, ты знаешь язык цветов катакури?

— …Нет, не знаю.

И только произнеся это, я вдруг понял: этим дурацким поступком я ведь, по сути, «подарил» Иваме цветок. Даже если там было не какое-нибудь «страдание поколениями», одна мысль о том, что у него может быть какое-то странное значение, холодком пробежала по спине.

— Эм… прости. Я правда совсем не думал ни о каком языке цветов.

— Я знаю. Я и так поняла, что ты не думал.

Ивама хихикнула, а потом —

— Выдерживать одиночество.

Она произнесла это медленно, будто смакуя слова.

— Это и есть язык цветов катакури?

— Угу. Целых восемь лет после того, как прорастёт, катакури только распускает листья весной, а всё остальное время копит питательные вещества под землёй. С лета до зимы он в почве. Если не цветёт, насекомые к нему не прилетают, и никто его даже не замечает. Говорят, именно из-за того, что катакури всё это терпит и всё равно цветёт, и появилось такое значение.

— Понятно. То есть это…

— Научно!

Я вовсе не собирался подводить её к этой реплике, но прозвучало именно так, будто подвёл.

— Поэтому я тоже была рада. В этом смысле.

— …В каком смысле?

Ивама чуть замялась, а потом с какой-то застенчивой улыбкой открыла рот:

— Ну… как будто теперь и я наконец смогу расцвести.

И в этот момент по станции разнеслось объявление: «Прибывает…» — и я так и не нашёл слов, чтобы ответить. Но, возможно, это было даже к лучшему.

Я вспомнил то, что увидел на эма ещё до знакомства с Ивамой.

«Пусть в старшей школе у меня всё получится».

Если она написала именно «в старшей школе», значит, раньше было что-то, что у неё не получилось. Наверное, в средней школе Ивама пережила горький опыт. Что-то из прошлого, соответствующее тем восьми годам, которые катакури проводит под землёй.

Но у меня всё ещё не было смелости раскапывать это.

— Давай постараемся.

— Да!

Вот и всё, что я смог ей сказать.

А затем послышался грохот колёс. Наконец к платформе подошёл поезд, шедший вдоль моря.

Глубокая тёрнбуллева синь морской поверхности весело сверкала под голубым небом.

Похоже, сегодня мы успеем вернуться домой, пока ещё светло.