В пределах, вырезанных бледно-розовым

Весна — и правда время, от которого кружится голова.

Только подумаешь, что мир, всю зиму стоявший сухим и бурым, вдруг начал наливаться свежей, влажной зеленью, как повсюду уже начинают раскрываться цветы. Будто жизненная сила земли, долго придавленная морозом, чует, что северный ветер слабеет, — и вырывается наружу, потому что больше не может терпеть.

И первой, конечно, не выдерживает слива.

Даже когда всё ещё идёшь по улице, втянув шею от холода, порой налетает ветер, насыщенный густым ароматом — таким сильным, словно где-то рядом устроили конкурс парфюмеров. Это распустилась слива. И только заметив на концах ветвей красные и белые пятна цветов, наконец понимаешь: а, вот и это время года пришло. И так повторяется из года в год.

А вместе с ароматом сливы начинает чесаться и мой нос. Кедр.

После войны спрос на древесину резко подскочил из-за восстановления страны, и под лозунгом расширенного лесоразведения государство насажало какое-то безумное количество кедра. Расплачиваемся за это теперь мы, люди современности. По всей Японии мужские соцветия кедра распускаются и, точно назло, рассыпают жёлтую пыльцу дымными клубами, атакуя людям глаза и нос. Пока ты чихаешь и шмыгаешь носом, сливовый цвет уже успевает осыпаться.

А потом выходит главный герой сезона.

Если говорить о главной примете весны, то это, конечно, сакура.

Есть ли вообще ещё какое-нибудь растение, из-за которого вся Япония так приходит в возбуждение? Та самая разновидность, что зацветает с юга и о которой каждый день сообщают даже в прогнозе погоды, — это сорт Сомэй-ёсино, выведенный ещё в эпоху Эдо. Сомэй-ёсино размножали от одного-единственного дерева прививками и черенками — то есть, если грубо, все они клоны, копии. А раз у всех деревьев один и тот же набор генов, то и зацветают они в одном месте почти одновременно.

И стоит только этим едва розоватым цветам раскрыться, как сразу начинается: ну всё, пора любоваться сакурой, — и вся страна превращается в один сплошной праздник. Народ валит в парки, дети уплетают сакурамоти, взрослые заливаются пивом. Знаменитые места цветения сакуры по всей Японии — а их легко наберётся больше сотни — тонут в толпах.

В Канто через всё это проходишь — и только после этого наконец приходит апрель.

И к этому моменту такой человек без выносливости, как я, уже выжат досуха. У меня не остаётся сил радоваться тёплой весенней погоде. В лучшем случае я, сопя и шмыгая носом из-за кедровой пыльцы, которая по-прежнему свирепствует с прежней силой, смотрю на размокшие бурые лепестки сакуры, сбившиеся у обочины.

И даже если ты новоиспечённый первокурсник старшей школы, только-только шагнувший в самую сердцевину так называемой юности, которой все завидуют, — ровным счётом ничего не меняется.

— Утро доброе, Дельта! Просто идеальное утро!

Услышав этот нелепо бодрый оклик, я вздохнул и только потом обернулся.

Знакомый парень, широко ухмыляясь, махал мне рукой.

Я слегка приподнял ладонь в ответ и снова посмотрел вперёд. Стоило мне чуть замедлить шаг, как он тут же поравнялся со мной, всем своим видом показывая, что действительно наслаждается этим самым «идеальным утром».

Мидзаcаки Рюити. Похоже, каждый день его жизнь обновляет личный рекорд по уровню веселья, так что здоровается он всегда именно так. И под стать этому жизнерадостному нутру выглядел он как парень немного броский и легкомысленный.

— Слушай, всего второй день в старшей школе, а у тебя уже такой мрачный вид.

— Потому что я иду в тени.

Если идти по восточной стороне дороги, утреннее солнце заслоняют дома. Уже и так было тепло; если бы солнечный свет бил прямо в пиджак, это было бы уже не приятно-тепло, а попросту жарко. Идти в тени было предельно рациональным выбором.

— Ладно, разумно. Но знаешь, у меня с этим утром проблема, если мой лучший друг идёт в тени.

Мидзаcаки переступил через белую линию и сместился ближе к проезжей части, выходя на солнце.

Я уже собирался сказать, чтобы он вернулся — опасно всё-таки, — но тут понял, зачем он это сделал.

В нём что-то изменилось — он покрасил волосы. Тёмно-каштановый, а может, почти чёрный с коричневым отливом — настолько сдержанный оттенок, что в тени перемену можно было бы и не заметить.

Поймав мой взгляд, Мидзаcаки нарочито картинно наклонил голову.

— Ну? Ничего не замечаешь?

— У тебя залысина намечается.

— Угу. Нет у меня залысины. Я покрасился. Ну, знаешь… дебют в старшей школе.

В отличие от нашей средней школы, в старшей школе Цунанагай не было правил насчёт цвета волос. И всё же покраситься уже на следующий день после церемонии поступления — для этого нужна была определённая смелость. С другой стороны, то, что он выбрал такой неброский цвет, было очень по-мидзаcаковски — будто на настоящую броскость у него всё же не хватило решимости.

— Дебют в старшей школе — дело достойное, но разве красить волосы не морока? Чёрные корни ведь отрастают примерно на сантиметр в месяц.

— Да ты вообще не понимаешь. Ну и что, что морока? Это же та самая капля воды, которую колибри несёт на лесной пожар. Я просто делаю всё, что могу, чтобы стать популярным.

— Не приплетай притчу про южноамериканскую колибри к таким скользким целям.

— «Скользким» — грубовато сказано. Желание старшеклассника быть популярным — это всё равно что павлин-самец, распускающий свой красивый хвост. Вот если перевести на твой, дельтовский язык — это «закон природы». У тебя, Дельта, кстати, данные тоже хорошие. Тебе бы стоило больше следить за внешностью.

Называть это законом природы — он, как всегда, был невыносимо самодоволен.

— Хочешь — становись ярким павлином. А я буду вороном.

— А? Вороном? И зачем нарочно выбирать такую невзрачную птицу?

— Потому что они умные. Вороны.

— А-а, вот оно что. Значит, ты решил делать ставку на учёбу. Как и ожидалось от отличника — совсем другой уровень!

Мидзаcаки с довольным видом проглотил моё объяснение. Мы дружили ещё с начальной школы. Большинство наших «споров» были скорее маленькими сценками, и реакцию друг друга мы обычно могли предсказать заранее.

Если Мидзаcаки, покрасив волосы, стал павлином, то я был угольно-чёрным вороном.

Мне в общем-то всё равно, как меня видят другие. Мидзаcаки хочет идти по солнцу, под светом софитов, а мне уютнее в тихой тени. Мидзаcаки пользуется воском для волос, а я, если после сна всё немного торчит, просто мочу волосы водой и считаю, что этого достаточно. Мидзаcаки, похоже, никогда не пропускает силовые тренировки, а меня вполне устраивает моё слегка худощавое телосложение. Мидзаcаки всё время твердит, что мне пора перейти на линзы, а я ещё со средней школы хожу в очках.

Наверное, именно потому, что мы настолько разные, нам и легко быть вместе.

Возможно, даже ему было не по себе идти снаружи белой линии, потому что Мидзаcаки снова вернулся в тень.

— …Кстати, Дельта, мне нужно сказать тебе одну очень важную вещь.

Когда этот парень начинает вот так, за этим обычно следует какая-нибудь ерунда.

— Какую?

— Там была одна девчонка, Ивама, помнишь?

— Ага. Та, что сидит за мной.

— Ого. Значит, ты её тоже заметил? Всё-таки запомнил.

Мидзаcаки ухмыльнулся.

Запомнил я её или нет — не в том дело. Номера в списке у нас отличались всего на один, на церемонии поступления мы сидели рядом, а в классе наши места оказались друг перед другом. Хочешь не хочешь, а и лицо, и имя запомнишь.

Ивама Рио. Девушка с аккуратным хвостом, выглядевшая точь-в-точь как круглая отличница, которой, скорее всего, и была.

Такой тип присутствия, когда одного лица, одного первого впечатления уже хватает, чтобы понять: она живёт в мире, совершенно отличном от моего. Яркая, как цветущая сакура, — под стать собственному имени.

— И что с Ивамой?

— Да она же безумно милая!

— …Это и есть твоя «очень важная» новость?

— Ну Дельта, ты же тоже так подумал, да? Эй, мы же с ней говорили. Ты видел, как она улыбалась?

Объективно говоря, Ивама и правда была красива: чёткие черты лица, изогнутые брови, придававшие ей умный вид, и улыбка такая яркая, что почти ослепляла.

— Улыбалась она часто.

— Вот именно! И дело не только во внешности — во всём, в манере держаться, сразу видно хорошее воспитание. И говорит она тоже чётко, ясно, без малейшей запинки. Это не девушка, а ходячая отличница в одежде.

— Если бы отличница ходила без одежды, это уже была бы проблема.

— Зануды популярностью не пользуются. Но ты ведь согласен, что у неё этот вайб отличницы?

— Да, я тоже так решил.

Она выглядела настолько образцовой отличницей, что было бы почти ложью, окажись у неё плохие оценки. Такие люди без труда завоёвывают доверие и одноклассников, и учителей. Старостой класса её наверняка выберут без разговоров. И в спорте, скорее всего, тоже хороша — спортивные секции, небось, уже выстроились бы за ней в очередь.

Потому что она — сакура. Ивама Рио — отличница, которая даже в своём имени несёт «сакуру».

Популярная звезда, на которую каждую весну обращают все взгляды.

— И ещё, Дельта, слушай. Я сделал гениальное открытие.

Мидзаcаки многозначительно посмотрел на меня, будто собирался сказать что-то действительно важное.

— Гениальное открытие?

— Ага. Я нашёл у вас с Ивамой просто чудесную точку соприкосновения. Хочешь узнать?

Особенно не хотел, но Мидзаcаки явно распирало. Я чуть дёрнул подбородком, предлагая продолжать.

— Для начала вспомни, откуда взялась твоя кличка «Дельта».

— Вообще-то, моя фамилия — Идзута.

Дельта — это прозвище, появившееся из-за одного случая ещё в средней школе. Никакой исторической причины вроде того, что мои предки жили в штате Треугольник Дельты, не существовало. Мидзаcаки, похоже, и в старшей школе собирался продвигать эту свою вольную трактовку, и мне очень хотелось, чтобы он перестал.

— Ладно-ладно, детали не важны. Теперь — Ивама.

Мидзаcаки выдержал паузу, словно для пущего драматического эффекта.

— …Попробуй прочитать кандзи в «Ивама» как дзюбако-ёми.

Ивама — 岩間 — ган, ма — Гамма.

Примечание переводчика (дзюбако-ёми / «Гамма»)

В японском 重箱読み (дзюбако-ёми) — это смешанное чтение, когда в одном слове соединяются разные типы чтения кандзи: обычно одно читается по онъёми, а другое по кунъёми, или наоборот. Такой способ нередко считают «смешанным» или «несоответствующим», но в живом японском он встречается довольно часто.

Здесь Мидзаcаки шутит, что 岩間 можно нарочно прочитать как ガンマ («Гамма»), если разделить так:

岩 → ガン (ган, онъёми)
間 → マ (ма, кунъёми)

То есть «Ивама» превращается в «Гамму» — искусственный, игровой каламбур, который укладывается в мотив греческих букв в истории (Дельта ↔ Гамма).

— Видишь? А? А?

Мидзаcаки выглядел самодовольным, как человек, который только что придумал, как решить доказательство в три строчки.

— Ты — Дельта, а она — Гамма. α, β, γ, δ… Мало того что у вас соседние номера в списке, так у вас ещё и греческие буквы соседние. Ну? Разве не потрясающе?

— Очень потрясающе.

— Не надо хвалить так, будто тебе скучно. Нет, тут точно есть какая-то связь! И вообще, если захочешь использовать это как повод заговорить с ней, я совершенно не против.

— Зачем мне повод заговаривать с ней?

— В смысле зачем? Чтобы сблизиться, конечно.

Я покосился на него и увидел, что Мидзаcаки снова вышел на солнечную сторону, ближе к дороге, с крайне довольным видом. Его волосы — цветом как водный раствор гексацианоферрата железа(III) — Мидзаcаки удивительно шли в ярком весеннем свете. Не знаю уж там про колибри и павлинов, но веселился он от души, и что ж, отлично.

— Я не собираюсь с ней сближаться. Ты же знаешь, какой я.

Мидзаcаки повернулся ко мне с необычно жизнерадостной ухмылкой.

— Никогда не знаешь наверняка. Судьба любит устраивать такие злые шутки, что они уже кажутся анекдотом.

— Говорю же, у меня нет ни малейшего намерения с ней сближаться. Что бы там ни делала судьба, это не изменится.

— Эх, грустно ты говоришь. Она вообще-то твоя одноклассница. Надо ладить.

— Мы с ней разные. Как ни посмотри, она человек из совсем другого мира.

— Ну да, но подумай сам.

Не дав мне договорить, Мидзаcаки резко поднял указательный палец.

— Все условия уже сложились — даже слишком идеально. Парты у тебя и у Ивамы стоят в ряду у самого коридора. И Ивама сидит совсем сзади. А значит, когда она сидит на месте, поговорить она может только с тем, кто слева, или с тем, кто спереди. И как ты думаешь, кто сидит прямо перед Ивамой?

— Как кто? Я.

Сразу после поступления места распределили по номеру в списке. В нашем классе оказалось подозрительно много фамилий на «А», вроде Айдзавы и Арасуны, так что в самом конце ряда у коридора, с наибольшими номерами, выстроились как раз мы с Ивамой.

— Вот именно! И в других кабинетах тоже, из-за этих номеров в списке, вы с Ивамой, скорее всего, будете всё время рядом.

Мидзаcаки наседал с таким напором, как тогда, когда пытался всучить мне собственные мнемоники для запоминания таблицы Менделеева. Даже захотелось заподозрить, не скрывается ли за этим какой-то корыстный мотив.

— …Как-то даже жалко. Ей всё время приходится быть рядом со мной.

— Да что ты такое говоришь? Быть рядом с Дельтой — это не какой-то там дискомфорт!

— Приятно слышать, но, по-моему, так думаешь только ты, Мидзаcаки.

Мидзаcаки весело рассмеялся.

— Может, и так!

Разумеется, я не из тех, кто доставляет окружающим неприятности. Но и активным меня не назовёшь. И общительным тоже. Я не из тех, кто ходит по солнечной стороне.

Так называемый обитатель тени — если проще, интроверт.

Если рядом с тобой можно разговаривать только с человеком впереди или слева, а впереди сидит какой-то житель тени, который разве что молча передаёт листки дальше, Иваме, наверное, станет одиноко.

Она ведь явно из тех, кто легко сходится с людьми и ходит по солнечной стороне, — она не с этой стороны.

За улицей, обсаженной гинкго и плавно уходящей вверх, показались школьные ворота старшей школы Цунанагай. Старомодные, сложенные из высоко уложенных камней, они излучали то самое внушительное достоинство, какого и ждёшь от лучшей подготовительной школы в префектуре.

Гинкго вдоль аллеи уже выпустили нежные желтовато-зелёные почки, и под синим небом их кроны сияли в утреннем свете.

Сегодня было приятно, но прогноз обещал, что к вечеру погода испортится, а ночью придёт буря.

В обед Мидзаcаки куда-то исчез, объявив, что идёт «разведывать обстановку в других классах». У меня не было никаких причин тащиться за ним, так что я открыл свой бэнто прямо за партой. Аккуратно уложенный обед, который я приготовил себе сам, — хотя половину его составляли мини-помидоры.

Кстати, я считаю мини-помидоры одной из конечных точек, к которым пришла история сельского хозяйства.

Внутри этой тонкой кожицы заключена плотная концентрация природных чудес и человеческой изобретательности. Идеальный баланс освежающей кислинки и сладости, который не надоедает. Кожица хорошо отталкивает воду, поэтому их легко мыть, и при этом они удобны в еде. Размер — на один укус, нож не нужен, руки не пачкаются. А если купить на прямой продаже, то и цена вполне разумная. К тому же благодаря развитию гидропоники и тепличного выращивания их можно покупать круглый год.

Когда я с тихим хрустом надкусил один, мысли сами собой потекли к генетической информации, вплетённой в его клетки. Далёкие предки, дико росшие в Андах и приносившие лишь крошечные плоды, — наверняка терпкие и кислые. Люди одомашнили их и поколение за поколением понемногу изменяли под свои вкусы. В каждой из этих маленьких сфер запечатлена грандиозная история биологической эволюции и долгая история человеческого труда. И та симфония, которую они исполняют! Растение, вобравшее солнечный свет, с помощью гениального механизма под названием фотосинтез превращает полученную энергию в работу бесчисленных генов, заставляя их производить поистине ошеломляющее разнообразие веществ, — и всё это ради того самого изысканного баланса вкуса и аромата на языке. Воссоздать такой механизм с нуля человечество не смогло бы. Если это не чудо, то что тогда?

— Ты любишь мини-помидоры?

Услышав голос, прозвучавший совсем неожиданно, я вздрогнул и обернулся к парте за собой.

Ивама Рио смотрела на меня своими большими, широко распахнутыми глазами. Я тут же опустил взгляд.

— Д-да… то есть.

Поняв, что ответил как-то глупо, я поспешно добавил:

— …Я что, так уж вкусно их ел?

В тот же миг до меня дошло, что с места Ивамы ей были видны только моя спина и затылок. Я сморозил чепуху.

— Нет. Просто… их так много. Не думаю, что когда-либо видела человека, у которого в обеде столько мини-помидоров.

Ивама пальцами, чуть тронутыми загаром, указала на мою парту.

Один ярус моего бэнто целиком был забит мини-помидорами. Во втором плотно лежал белый рис с фурикакэ из умэ и сисо, а также остальные закуски.

— Они вкусные. Мини-помидоры.

На мой ответ — который, возможно, и ответом-то не был — Ивама ярко улыбнулась, словно распустившийся цветок.

Если воспользоваться словами Мидзаcаки: «Ты видел эту улыбку?»

— Да! Мини-помидоры такие вкусные.

И от того, что она просто повторила ту же мысль, возникло чувство, будто она целиком одобрила всё моё существование. Уровень коммуникативных навыков у неё был прямо-таки пугающий.

— Но если есть их так много, они не надоедают? Я уж почти решила, что ты поссорился с родителями.

Похоже, Ивама заподозрила, что родители в наказание набили мой обед мини-помидорами. Но дело было не в этом. Совсем не в этом.

— Нет. Я ем их в таком количестве, потому что люблю. Даже этого мало.

Я был уверен, что мог бы целый час говорить о симфонии мини-помидоров, но сдержался. Вместо этого просто показал Иваме свой контейнер, доверху набитый ими. Несколько штук я уже съел, но оставшиеся лежали так плотно, что не сдвигались с места, — словно детали головоломки, намертво вставшие в паз.

— Потрясающе! Это же плотноупакованная структура!

Из уст Ивамы вылетело выражение, которого я никак не ожидал услышать, и я растерялся.

Похоже, она сразу уловила перемену в моём лице, потому что тут же поспешно замахала обеими руками.

— А! Я какую-то ерунду сказала! Прости… Я просто хотела сказать, что они очень плотно уложены.

— Да нет, не то чтобы это было странно или…

— То есть, Идзута-кун, ты сам себе готовишь обед?

Почувствовав лёгкую неестественность в таком резком переводе темы, я всё же решил не придавать этому значения и кивнул.

— Не сказал бы, что прямо «готовлю».

По большей части я просто раскладывал всё по местам. Мини-помидоры.

— Вот это да! А-а мне мама мой делает.

Хотя в разговоре не было ничего странного, она выглядела так, будто всё равно смутилась и изо всех сил пытается сменить тему.

Ивама ловко открыла и свой бэнто, показывая мне содержимое. Закуски были подобраны сбалансированно, а поверх белого риса лежала маленькая умэбоси. То, как естественно она смогла показать содержимое своего обеда парню, с которым почти не разговаривала до этого, поневоле заставило меня подумать — и это было, возможно, несправедливо, — что дело не в беспечности, а просто в её доброте, в том, что она выросла в хорошей семье.

Значит, чуть раньше она хотела сказать «мама», да?

Я посмотрел на пальцы, которыми она держала свой бэнто, — ногти у неё были аккуратно подстрижены. Может, занималась боевыми искусствами? Или плаванием?

…Плохо дело. Я слишком уж приглядывался к ней. И всё же продолжил разговор так, чтобы это звучало естественно.

— Если тебе есть кому его готовить, это же хорошо. Оба моих родителя работают в Токио и уходят рано. Поэтому я сам себе всё собираю.

— Ой, вот как! Понятно! А моя мама работает из дома, так что я всё время на неё полагаюсь. Но теперь я уже в старшей школе, так что, может, в следующий раз попробую сделать сама.

Говоря это, Ивама достала лакированные палочки.

Работает из дома — это как? Программист, дизайнер, писатель… Если дом одновременно служил и местом работы, вариантов было ещё больше. Хотя если жильё соединено с магазином, это обычно не называют «работой из дома». Частная подготовительная школа, куда учеников принимают прямо у себя дома, тоже была возможна, но…

Я заметил, как Ивама слегка наклонила голову. Я отвёл взгляд и закинул в рот мини-помидор. Вместе с ним я случайно взял в рот и плодоножку, но выплюнуть её уже не смог, так что проглотил. Травянистый запах веточки слегка защекотал нос.

И что я вообще творю? Не то чтобы она мне была интересна, а я уже пытаюсь выведать, что у неё за семья. Как же мерзко.

Ивама осторожно подцепила палочками маленький комочек риса и отправила в рот. То, как она тщательно пережёвывала этот крошечный кусочек, а хвостик у неё при этом чуть покачивался, почему-то делало её похожей на кролика или какого-нибудь грызуна.

Хвостик у неё и вчера, и сегодня был перевязан простой чёрной резинкой, безо всяких украшений.

Наверное, мне просто показалось.

— Идзута-кун, ты уже решил, в какой клуб вступишь?

На этот раз новую тему подняла сама Ивама. Я поёрзал на стуле и чуть развернулся к ней боком.

— Клубы… Нет, пока нет. Думаю, сначала попробовать несколько и уже потом решить.

— Да, это разумно. Я тоже пока не определилась.

Так, как и предсказывал — нет, как и надеялся — Мидзаcаки, у нас с Ивамой сам собой завязался разговор.

Кстати, слева от Ивамы сидел какой-то шумный на вид парень. Сейчас он куда-то ушёл со своей компанией.

— Ивама-сан, а у тебя есть клубы, к которым ты присматриваешься?

Из элементарной вежливости я задал ей тот же вопрос в ответ, и Ивама тихонько протянула:

— М-м-м… — задумавшись.

— Ну… мама мне сказала, что лучше бы вступить в спортивный клуб, но я не то чтобы хорошо справляюсь со спортом, так что…

Скромничает. Ивама была довольно высокой, но при этом совсем не хрупкой. Даже по телосложению казалось, что ей подойдёт почти любой вид спорта.

— А в средней школе ты в каком клубе была?

Когда я спросил, Ивама чуть замялась, хотя во рту у неё уже ничего не было.

— Ну… это немного странный клуб. Идзута-кун, ты, наверное, засмеёшься, если я скажу.

— Не засмеюсь.

Хотя если бы это оказалось что-то вроде «Клуба исследований пряток» или «Клуба благородных девиц»… возможно, и засмеялся бы.

— Правда?

Я кивнул, внутренне готовясь к тому, насколько странным это может оказаться.

Словно чувствуя себя немного виноватой, Ивама чуть приоткрыла губы.

— Я… вообще-то была в клубе кагаку. Ну, знаешь… выращивали кристаллы квасцов, наблюдали за звёздами, проводили исследования растительности… Я не то чтобы занималась всерьёз, скорее была там просто из тех, кто ходит ради удовольствия.

Оставим в стороне, хорошо это или плохо — быть в клубе «ради удовольствия», но ничего такого, над чем можно смеяться, я не услышал.

— Хм. Вообще-то я тоже был…

Я уже собирался сказать, что тоже состоял в клубе химии, но тут почувствовал, что что-то не сходится. Квасцы — это ладно, но в химическом клубе звёзды не наблюдают. Да и с исследованиями растительности всё было сомнительно.

— Кагаку — в смысле наука?

— Да! Кагаку, которое «наука», а не «химия»!

Наука и химия. Значения близкие, да ещё и произносятся одинаково, так что такие недоразумения случаются.

— По-моему, это совсем не странный клуб. Я, кстати, тоже был в клубе кагаку. Только в том, которое химия. В клубе ба-кагаку.

— Что-о? Правда?

Она отреагировала слишком громко, а потом поспешно прикрыла рот рукой.

Но я не упустил, как её тёмные глаза действительно вспыхнули — ярко, по-настоящему, а не просто из вежливости. Хотя, может, это был всего лишь угол, под которым в них отразился свет люминесцентных ламп, потому что она чуть подалась ко мне.

Чуть понизив голос, Ивама сказала:

— А тебе очень подходит, Идзута-кун. Ты бы хорошо смотрелся в лабораторном халате.

Никто никогда раньше не говорил мне ничего подобного. С одной стороны, звучало как комплимент, но вряд ли это им и было. Скорее, это был обходной способ сказать: «Ты такой домашне-закрытый тип». Я решил, что это просто один из талантов такой примерной отличницы — заставлять что угодно звучать как похвалу.

— Я и правда довольно часто его носил. Мы собирались три раза в неделю, и примерно половина времени у нас уходила на эксперименты.

— Например? Какие именно эксперименты?

— Если выбрать тот, что мне особенно нравился… люминоловая реакция. Ивама-сан, ты знаешь о ней?

— Да! Это та реакция, которую используют в криминалистике, — если есть кровь, она начинает светиться.

Как и ожидалось от бывшей участницы научного клуба. Схватывает быстро — это было удобно.

— Именно. Мне нравилось, что она позволяет обнаружить даже крошечные следы крови. Мы делились на «преступника», который пытается уничтожить улики, и на команду криминалистов, которая должна их найти, — и превращали всё это в игру-расследование. И в конце, как и следовало ожидать, криминалисты легко победили. Так мы на практике поняли, насколько потрясающи каталитические реакции.

Я тогда был на стороне криминалистов. Сколько бы способов Мидзаcаки ни придумывал, чтобы стереть пятна крови в роли «преступника», перед химией он был бессилен. Я до сих пор помнил, какое у него тогда было недовольное лицо.

Когда я опомнился, Ивама смотрела на меня с чуть приоткрытым ртом и как будто в оцепенении.

— Плохо дело. Я опять слишком разговорился.

Когда я вот так начинал в присутствии обычных людей, почти всегда получал именно такую реакцию. Даже Мидзаcаки как-то выдал натянутую улыбку, когда я заговорил о симфонии мини-помидоров.

— Извини. Можешь пропустить это мимо ушей.

Стоило мне так сказать, как Ивама тут же пришла в себя и замотала головой.

— А… нет, не в этом дело. Просто…

Чем было это её «просто», я так и не узнал.

— Ну надо же, Дельта, с тобой, оказывается, нельзя терять бдительность. Способный мужчина времени не теряет!

С сияющей улыбкой к нам подошёл Мидзаcаки и уселся рядом с Ивамой. В тот момент я всерьёз задумался о том, чтобы его убить.

— А, эм… Мидзаcаки-кун!

Ивама ответила ему с чуть приподнятой бровью и дружелюбной улыбкой.

То, что она помнила имя человека, сидящего прямо перед ней, было вполне естественно. Но то, что она запомнила имя Мидзаcаки, который сидел почти на противоположной стороне класса, — это уже впечатляло. В первом «С» было сорок человек, и все мы увидели друг друга впервые только вчера.

Возможно, и самого Мидзаcаки то, что его назвали по имени, застало врасплох, потому что перед Ивамой он вдруг застыл. Такое с ним увидишь нечасто — если только это не часть какой-нибудь игры на публику.

— …Ого. Ивама-сан, ты уже запомнила имена одноклассников?

— Ну, более-менее. Но ты ведь тоже запомнил моё, Мидзаcаки-кун.

— Ну так… когда речь идёт об Иваме-сан, как тут не запомнить?

Сказав это, Мидзаcаки вновь натянул свою обычную ухмылку и перевёл взгляд с меня на Иваму. Цвет волос, который он так осторожно подобрал, под светом в классе казался почти чёрным.

— А? Я настолько известная?

— Ещё бы. Когда среди горы безымянного кустарника гордо цветёт одна прекрасная сакура, кто её не заметит? Правда ведь, Дельта?

Не меня спрашивай.

Чтобы показать, что подыгрывать я не собираюсь, я молча сунул в рот мини-помидор.

Увидев, что я не отвечаю, Ивама улыбнулась и вместо этого спросила у Мидзаcаки:

— Эм, Мидзаcаки-кун… а что такое «Дельта»?

Она ловко увела разговор в сторону. Похоже, от таких вот ярких типов ей уже не раз приходилось отбиваться.

Но из всех возможных тем она выбрала именно ту, которая этого типа только обрадует.

— О! Отличный вопрос. «Дельта» — это, вообще-то, настоящее имя вот этого самого Идзуты Сё.

— А? Дельта — это твоё настоящее имя?..

Хотя было очевидно, что это ложь, Ивама спросила с чистым любопытством, без тени сарказма.

— Ага. «Идзута» — это так, почти как посмертное буддийское имя. Ещё в средней школе все звали его Дельтой. Ивама-сан, тебе тоже стоит так его называть.

— Не убивай меня без разрешения.

Ну серьёзно… болтать всякую чушь с таким невозмутимым видом…

А тут как раз прозвенел звонок.

Пока я торопливо доедал остатки своего обеда, обеденный перерыв подошёл к концу.

— Похоже, произошло чрезвычайное происшествие.

Когда Мидзаcаки говорил таким тоном, речь обычно шла о какой-нибудь совершенно пустяковой ерунде.

— Какой ужас. Надо поскорее расходиться по домам.

Я переобулся и вышел из школьного вестибюля. Уроки закончились, оставалось только идти домой.

— Эй-эй, ты чего, домой собрался? Прости уже, ладно? Ты всё ещё дуешься из-за того, что было в обед?

— Я не из тех, кто злится из-за такого. Но по отношению к Иваме-сан это было довольно невежливо.

— Ага, ты прав. Я правда облажался. Как только она сказала «Мидзаcаки-кун», у меня в голове всё сразу стало розовым, как цветы сакуры.

— Разве у тебя мозги не всегда розовые, как сакура?

— Ну, вообще да. Если учесть белые клетки мозга и красный гемоглобин, он и правда должен быть где-то бледно-розовым.

Он и правда был из тех, кто сумеет вывернуться из любой ситуации — причём в самых дурацких местах.

— Подумай над своим поведением.

— Не волнуйся. Я как следует извинился — так, по-простому, будто ничего особенного, — за то, что вёл себя навязчиво и приставуче.

Услышав это, я испытал облегчение. Мидзаcаки, хоть порой и делал бестактные, слишком напористые вещи — как обратную сторону своей общительности, — в основе своей был на удивление неплохим человеком.

— …И что за «чрезвычайное происшествие»?

Стоило мне спросить, как Мидзаcаки вдруг остановился. Ко мне повернулась широкая ухмылка.

— На заднем холме растут две сакуры.

— На заднем холме?

Я обернулся. За школьным корпусом виднелся кусок леса на чуть более высокой местности.

Цунанагай был городком, где с юга лежал Тихий океан, а с остальных трёх сторон поднимались горы. Чем дальше от моря на север, тем выше постепенно становилась местность. Наша старшая школа Цунанагай как раз находилась в северной части города. Школьные ворота смотрели на юг, к морю, а позади корпусов, за спортплощадкой, уже начинались горы.

— Ага, на заднем холме. Отсюда их не видно, но там, короче, растут две сакуры. Прямо рядом друг с другом, и вроде их называют Мэото-дзакура. Очень популярное место.

— Рад за тебя.

— Правда же? И вот ещё что — сейчас они как раз в полном цвету.

Значит, он хотел пойти посмотреть.

— Наверное, это поздноцветущий сорт.

— Ага. И с этими сакурами связана легенда — очень интересная легенда.

Я кивнул, давая ему понять, что слушаю.

— Они цветут так, что в самый пик две кроны образуют просто невероятно красивое сердце. И если мужчина и женщина увидят его вместе — они потом обязательно будут вместе.

— Только мужчина и женщина? В эпоху Рэйва?

Когда я поддел его, Мидзаcаки чуть склонил голову, неожиданно став серьёзнее.

— Хм. Это, наверное, просто образное выражение. Думаю, не обязательно именно мужчина и женщина. Смысл в том, что любовь обязательно сбудется.

— То есть Мидзаcаки хочет пойти смотреть на это дерево вместе со мной.

— Ага. Примерно так.

На его жизнерадостный ответ я нарочно выдержал короткую паузу.

— …Мне считать это признанием?

— Ч-чего?! То есть Дельта, конечно, очень важный для меня лучший друг, но н-но это не то чтобы я смотрю на тебя в таком смысле…

Так мы в итоге и пошли на задний холм.

Стоило нам миновать школьные ворота, как за уходящей вниз аллеей гинкго показался центр города. А ещё дальше — море. Под ярким солнцем волны сверкали и переливались. Прогноз обещал, что позже погода испортится, но пока, похоже, ещё держалась.

Вместо того чтобы спускаться по обсаженной деревьями дороге, мы свернули на боковую тропу, ведущую за школу. Она была узкой, но асфальтированной. Раз кампус со всех сторон окружали горы, этим путём, видимо, пользовались всякий раз, когда нужно было что-то доставить к спортплощадке.

— Всё равно подозрительно. «Если увидите — точно будете вместе». Если хоть немного подумать, наверняка легко найдётся куча опровержений.

В ответ на моё замечание Мидзаcаки покачал указательным пальцем, будто говоря: ай-ай-ай.

— Ну да, согласен. «Точно» — это, может, и перебор. Но, говорят, за последние девятнадцать лет хотя бы одна пара каждый год добивалась успеха. Впечатляет же?

— И от кого ты услышал такую сомнительную историю?

— От надёжного сэмпая. В любом случае девятнадцать лет чудес — это реальный факт.

— …Это просто вероятность. Если место с сакурами популярное и туда каждый год ходит куча пар, то неудивительно, что хотя бы у одной всё сложится. А если двое уже настолько близки, что идут вместе смотреть сакуры с «легендой о любви», то у них, скорее всего, всё и так получится безо всякой помощи дерева.

— Серьёзно. Слишком логичные парни популярностью не пользуются.

Слегка пожав плечами, Мидзаcаки ухмыльнулся и покосился на меня.

— Но это ещё не всё насчёт этого «чрезвычайного происшествия».

— Ещё не всё?

— Ещё не всё.

Видимо, стараясь усилить эффект, Мидзаcаки медленно выдохнул и сделал паузу.

— По словам того сэмпая, в этом году никто так и не увидел сердечко. Ни один человек.

— …Почему?

— Вот и мне интересно. Говорят, форма там как-то испортилась, и теперь это уже совсем не похоже на сердце — даже если очень постараться.

— Жалко.

Я представил себе пару, которая специально поднимается на задний холм в надежде на успех в любви — и в итоге не видит никакого сердца. От одной этой мысли становилось их жалко. Скорее уж они почувствуют, будто их личную жизнь только что сглазили.

Когда ожидания рушатся, боль куда сильнее, чем когда ты с самого начала ничего не ждёшь.

— Ну, лучше один раз увидеть. В любом случае давай сходим и посмотрим. Любопытно же, да?

— Да.

Я молча пошёл следом за Мидзаcаки, который, как обычно, шагал впереди и вёл за собой.

Если идти вдоль ограды, мы вышли к задней стороне чего-то вроде складского помещения спортзала. Здесь дорожка становилась шире, а ещё стояла пластиковая скамейка. Наверное, спортивные секции приходили сюда передохнуть. Видно было, что место почти не используют: в стороне валялись ржавая жестяная банка и испачканный в грязи жёсткий бейсбольный мяч.

— Похоже, на холм надо подниматься где-то здесь…

— сказал Мидзаcаки, оглядываясь по сторонам.

И тут внезапно повернулся ко мне.

— А. Упс.

Прозвучало это как-то слишком уж нарочито.

— Прости, я только что вспомнил, что сегодня у меня есть одно дело, которое я ни за что не могу пропустить. До завтра.

— А?

— Я тебе всё возмещу, честное слово! Куплю целый ящик мини-помидоров, так что прости меня. Потом увидимся!

Мидзаcаки подмигнул, сложил ладони перед лицом и пустился бегом.

И побежал он даже не назад, той дорогой, которой мы пришли. А совсем в другую сторону.

Если бы он и правда спешил домой, самым коротким путём было бы просто вернуться обратно по нашим следам — так почему же?

Я обернулся, собираясь посмотреть вниз по тропе, и…

Сразу понял, почему Мидзаcаки вдруг так поспешно исчез.

И эта причина более чем объясняла, почему он рванул именно в противоположную сторону.

С дальнего конца тропы ко мне шла сама причина.

— Это была Ивама Рио.

— А? Дельта-кун, а ты почему здесь?

У Ивамы при себе была школьная сумка. Похоже, она шла домой. Остановившись передо мной, она посмотрела на меня.

— Меня сюда притащили силой… И, кстати, тебе не обязательно через силу называть меня Дельтой.

— Правда? Тогда… Идзута-кун.

Так было куда лучше. От того, что меня называли «Дельта-кун», я, мягко говоря, не радовался.

— А ты почему здесь, Ивама-сан?

— Я? Я услышала кое-что интересное и решила проверить сама.

У меня появилось дурное предчувствие. Очень дурное.

— …Кое-что интересное?

— На заднем холме есть знаменитая сакура, и говорят, если её увидеть, будешь счастливым. А ещё только в это время, как раз когда начинается учебный год, там появляется такой оберегающий узор — иномэ! Я никак не могла перестать об этом думать, вот и пришла посмотреть.

Понятно. Я понемногу начинал понимать, что к чему.

Чтобы догадаться, что всё это не случайность, не нужен был никакой прославленный сыщик.

— …Это, случайно, не Мидзаcаки тебе рассказал?

— Ага! Я не всё до конца поняла, но он рассказал мне про это иномэ, как бы извиняясь за кое-что.

Вот же сволочь…

— А ты тоже пришёл сюда, Идзута-кун… может, потому что тебе Мидзаcаки-кун рассказал?

— …Ну, он не столько «рассказал», сколько «притащил».

К слову, иномэ — это, по сути, узор в форме сердца. Настоящая ли там была легенда про любовь или про защиту от зла, я не знал, но, похоже, Мидзаcаки просто менял версию истории в зависимости от собеседника и специально устроил всё так, чтобы привести сюда и меня, и Иваму. Ну и мошенник.

— А? Но где тогда Мидзаcаки-кун?

— Сказал, что у него какие-то дела, и ушёл домой.

Оставив меня здесь.

— А… вот как. Хотя по голосу Мидзаcаки-куна казалось, что ему тоже очень интересно это иномэ. Бедняга.

Если Мидзаcаки сегодня и было что интересно, так это, скорее всего, только одно: что выйдет, если столкнуть меня с Ивамой и посмотреть, что получится…

И тут в словах Ивамы мне почудилось что-то странное.

— …Бедняга? Мидзаcаки?

— Ну да. Ведь сегодня ночью должен прийти очень мощный циклон, и по прогнозу погода станет совсем плохой, да? Значит, цветы, наверное, осыплются. Получается, сегодня, может быть, последний шанс.

— Понятно. То есть если не сегодня, то уже никак.

Произнеся это, я смутно — очень смутно — начал понимать, что сейчас произойдёт. В довершение всего, похоже, Мидзаcаки не рассказал Иваме про легенду о счастливой любви. Для неё сакуры на заднем холме были просто известным местом, которое приносит удачу.

И ещё хуже было то, что теперь Ивама знала: я тоже пришёл смотреть на сакуры.

Если всё пойдёт именно так, тогда Ивама…

— Тогда, раз уж мы уже здесь, Идзута-кун, может, посмотрим вместе?

Ивама ослепительно улыбнулась — той самой улыбкой, про которую можно сказать: «Ты видел?»

— Э-э…

— А? Ты уже собирался домой?

— Нет, не то чтобы.

— Тогда пойдём! Хочется же начать старшую школу с удачи, правда?

Начать старшую школу с удачи, да…

Отказаться было трудно. Вернее, у меня не было причины, которой я мог бы отказаться. Не мог же я сейчас заговорить о легенде про счастливую любовь и сказать: «Если нас будет только двое, будет неловко». Этого я сказать не мог.

Всё это было именно тем, чего добивался Мидзаcаки. Наверняка сейчас он где-нибудь мысленно представляет, что случится, если направить столько ослепительного солнечного света на такого затворника, как я, — и приходит от этого в восторг.

Я задумался.

А потом понял: разве это не шанс доказать, что ничего не произойдёт?

Я мог показать, что мой образ жизни не поколеблется от такой ерунды.

— …Да. Раз уж мы уже здесь, давай сходим посмотрим.

— Угу! Пойдём искать сакуру счастья!

Сказав это, Ивама тут же, будто не в силах ждать ни секунды, поспешила вверх по горной тропе. Никаких указателей не было, но и другой тропинки, ведущей на холм, я не видел. Значит, нам сюда.

Мне было неловко, так что я шёл чуть позади Ивамы. Лес был светлым. Под ногами тут и там валялись прошлогодние жёлуди. Лес на заднем холме был листопадным широколиственным — то есть состоял в основном из тех самых деревьев, с которых эти жёлуди и падали: в первую очередь из конары и кунуги.

Листопадным его называли потому, что осенью деревья сбрасывали листья. Широколиственным — потому что листья у них были широкими и плоскими. Лес, где таких деревьев много.

Изначально этот тёплый регион должен был относиться к климатической зоне вечнозелёных широколиственных лесов, которые не теряют листву даже зимой, но люди так долго ходили в горы и вырубали деревья, что здесь постепенно стали преобладать быстрорастущие листопадные широколиственные породы.

А листопадные леса были светлыми.

Зимой, когда листья полностью опадали, солнечный свет доходил до самой земли. И сейчас, в сезон молодых почек, ветви были только слегка украшены бледно-зелёной листвой, так что, если поднять глаза к небу, казалось, будто смотришь на витраж.

Сакуры тоже были листопадными. Им нравились светлые леса — залитые солнцем, на виду.

— Эй, Идзута-кун!

Ивама остановилась и обернулась ко мне.

— Здесь так много цветущих катакури. Это ведь редкость, да? На этой горе их много?

Земля вокруг всё ещё оставалась в основном бурой. И только местами из неё поднимались скопления цветов бледного лилово-розового оттенка. Их длинные узкие лепестки, раскрывшись, загибались назад — красивые, словно маленькие вертушки.

— Ага. Катакури часто встречаются в таких листопадных лесах.

Она заговорила о растении — и мой рот сам собой ответил.

Плохой знак. Я торопливо захлопнул рот. Я и сам прекрасно это понимал, но стоило мне начать объяснять, как я уже говорил слишком долго. Особенно с людьми, которых ещё плохо знал, я старался себя сдерживать.

— А? Почему?

Ивама смотрела на меня с неподдельным интересом.

— Извини… Если начну объяснять, это надолго. Не обращай внимания.

— А? Но я хочу послушать. Расскажи по дороге.

Она сама попросила.

Ну, это, пожалуй, лучше, чем молчание. Я решил рассказать немного.

— Ты знаешь катакурико, да? Крахмал, которым загущают блюда.

— Ага. Я им, конечно, в готовке почти не пользовалась, зато однажды использовала килограмма три для опыта на дилатантность!

…?

Это прозвучало странно. Что это за опыт, для которого нужно три килограмма катакурико? Во всяком случае, на химию это было не слишком похоже.

— На дилатантность?

— А… прости, я опять что-то странное сказала! Не обращай внимания.

Почему-то виновато улыбнувшись, Ивама поторопила меня продолжать. Поскольку я и сам толком не знал, что такое дилатантность, я продолжил:

— …Сейчас катакурико в основном делают из картофеля, но изначально его получали именно из этого растения — катакури. Ты ведь, наверное, это знаешь, Ивама-сан.

— Да, крахмал из корня катакури и был источником. Поэтому он и называется катакурико.

— Именно. Катакури — растение, которое запасает крахмал, то есть питательные вещества, в подземном стебле. Оно годами понемногу накапливает эти запасы и впервые зацветает только примерно через восемь лет после прорастания.

— Восемь лет… А ведь цветок такой маленький.

— Это и есть стратегия выживания катакури.

На южном склоне, под ослепительными молодыми почками, катакури купались в свете и выставляли напоказ свою мимолётную красоту.

И мой рот уже было не остановить.

— В это время года, пока деревья ещё не покрылись густой листвой, солнечный свет всё ещё напрямую доходит до земли. Катакури разворачивает листья для фотосинтеза всего на два-три месяца — до тех пор, пока не станет теплее, зелень не загустеет, а земля не окажется в тени.

— Только два-три месяца? И правда, летом их ведь не увидишь…

— Да. И всё, что растение успевает произвести за это время, оно запасает в подземном стебле. Как только листья наверху густеют и солнечный свет перестаёт доходить до земли, катакури увядает, и остаётся только подземный стебель. Это такой образ жизни: медленно накапливать рост на протяжении долгого времени, поэтому до цветения проходят годы. По сути, с лета и до самой зимы оно как будто впадает в долгую спячку.

— Понятно… Вот почему именно листопадный лес.

Ивама хлопнула в ладоши один раз — видно было, что она поняла.

— Потому что фотосинтезировать можно только тогда, когда земля освещена, то есть когда листья опали. А в лесу, который остаётся зелёным даже зимой, всё время тень, и запасать питательные вещества не получается.

Мне было приятно, что она так быстро уловила суть.

Стратегия выживания катакури работала только в лесах, где зимой опадают листья.

— Именно. Поскольку над землёй оно появляется лишь на короткий миг весной, растения вроде катакури иногда называют так…

— Спринг-эфемерал!

Ивама ответила раньше меня, и я невольно удивился.

— Значит, ты это уже знала.

— А, ну… не то чтобы я хорошо знала, просто… когда листала учебник по биологии, мне вроде попадалось это слово. И я подумала, что оно как-то мило звучит.

— У тебя впечатляющая память.

Учебники нам начали продавать совсем недавно. Я сам ещё ни один из них даже не открыл.

Спринг-эфемерал — мимолётность весны. Иваме даже не требовалось японское пояснение.

Горная тропа дальше переходила в лестницу, сделанную из тонких брёвен, уложенных поперёк. Я заметил, что дыхание у меня уже сбилось, и понял, что опять слишком разговорился. Дав словам волю, я, похоже, даже перестал нормально дышать во время ходьбы. И внимательность к ней тоже упустил.

Я пытался казаться умным. Выставлял напоказ свои знания.

И делал это перед девушкой, с которой едва был знаком.

Она ведь сама была в научном клубе, да ещё и знала такие слова, как «плотноупакованная структура» и «спринг-эфемерал». Она называла себя просто любительницей, но, скорее всего, и сама довольно неплохо разбиралась в естественных науках.

И перед такой девушкой я…

Ивама остановилась.

— …Что такое?

— Прости. Я, кажется, немного делала вид, будто понимаю, о чём говорю… хотя на самом деле я не так уж хорошо разбираюсь именно в этой области.

Выглядела она при этом действительно виноватой. И волнуется же из-за странных вещей.

— Делать вид, что знаешь, — это говорить о том, чего не знаешь, будто знаешь. А если ты действительно знаешь термин и так и говоришь, ничего плохого в этом нет.

— Может быть… Но я ведь только мельком увидела это «спринг-эфемерал» в учебнике, а корни катакури вживую вообще ни разу не видела…

Рядом валялась сломанная ветка, и я поднял её.

— Если дело только в этом, то первая половина уже решена, а вторую можно решить вот так.

Я присмотрелся к земле поблизости, потом воткнул ветку в почву рядом с катакури, росшей на мягком на вид участке. Повторив это несколько раз, я поддел растение вместе с комом земли. Когда я осторожно стряхнул почву, показалась маленькая белая луковка — будто стебель просто немного утолстился.

Пока я извлекал катакури из земли, Ивама следила за этим, широко раскрыв глаза. Выкапывать цветок, пожалуй, было не слишком тактично, но, раз это, вероятно, школьная территория, я надеялся, что это простят как учебный момент.

— Это луковица катакури — его подземный стебель. На самом деле это не корень; питательные вещества запасаются в стеблевой части, точно так же, как у картофеля.

Когда я протянул её Иваме, она тихо сказала:

— Спасибо, — и очень осторожно взяла луковицу, словно хрупкое стеклянное изделие. Она не отрываясь смотрела на неё, потом дотронулась пальцем и слегка сжала.

— Такая маленькая…

— В те времена, когда катакурико действительно делали из катакури, это, наверное, была та ещё морока.

Я достал из рюкзака пластиковый пакет из комбини и раскрыл его. Положил туда катакури, которую Ивама вернула мне, немного надул пакет воздухом и завязал. Ивама с интересом следила за всей этой последовательностью.

— И что ты собираешься с этим делать?

— Думаю, возьму домой и сделаю из него гербарный образец или что-нибудь в этом роде.

Гербарный образец, попросту говоря, делают так: расплющивают растение, как при засушивании цветов, и высушивают. У меня дома уже был образец катакури, так что я мог бы просто выбросить его здесь, но делать это на глазах у Ивамы мне было как-то не по себе. Я убрал пакет в рюкзак.

Сегодняшней целью всё-таки были сакуры. Мы снова пошли вверх по горной тропе.

— Значит, ты был в клубе химии, Идзута-кун. В том самом — бакэгаку.

— …Ага.

— Но ты и растения изучал? Объяснение про катакури было больше похоже на биологию, чем на химию… Ты и правда много знаешь. И гербарные образцы — это ведь тоже не совсем то, чем занимается химический клуб.

— Ну… всякое было.

Когда я уклончиво ответил, Ивама улыбнулась.

— Ты любишь растения, да?

— Не то чтобы… скорее восхищаюсь ими.

— Растениями?

— Ага. Потому что они прямолинейны.

Ивама чуть склонила голову набок, и я понял, что сказал слишком мало.

— Растения всегда живут так, как им свойственно, до самого конца. Я этим восхищаюсь.

Ивама удивлённо посмотрела на меня. А потом быстро вернула на лицо вежливую улыбку.

— …Жить без колебаний и правда, наверное, завидно.

— Да.

Кажется, мы уже прошли довольно много? Когда я оглянулся, крыша школьного корпуса была уже далеко внизу.

Ивама остановилась, и, подняв взгляд, я увидел мальчика и девочку, спускавшихся нам навстречу и о чём-то оживлённо разговаривавших. Ивама отступила в сторону, пропуская их. Я сделал то же самое.

— Столько карабкались вверх, а в итоге — сплошное разочарование.

— Ну, ничего не поделаешь. Зимой ветер сильный был.

По тону это были старшеклассники. Выглядели они броско, а по тому, как близко стояли друг к другу, их легко было принять за пару. Проходя мимо, они одновременно скользнули по нам взглядом, а потом весело улыбнулись и помахали рукой.

Ивама склонила голову, и я тоже слегка поклонился. Это был удобный предлог не встречаться с ними глазами.

Пропустив эту парочку, я было подумал, не начнёт ли Ивама догадываться, что сакуры, к которым мы идём, — место именно такого рода, но, похоже, волноваться было не о чем. Она, как и прежде, просто пошла дальше.

В горах было тихо. По словам Мидзаcаки, это место должно было быть «суперпопулярным», но вокруг не было вообще никого. Мы уже довольно высоко поднялись, но из людей встретили только ту старшеклассническую пару.

— А, может, это вон там!

Ивама указала рукой за поворот.

Когда я поравнялся с ней, впереди уже виднелся бледно-розовый цвет сакуры. Вокруг всё было затянуто молодой зеленью, похожей на акварель, но тот участок один резко выделялся — будто кто-то капнул поверх неё масляной краской: сакуры там цвели пышно, в полном расцвете.

Когда мы подошли ближе, до нас донеслось весёлое чириканье — чик-чирик.

Присмотревшись, я увидел, что на сакуре сидит множество воробьёв. Они без всякой задней мысли откусывали цветки у основания, высасывали один только нектар, а остальное бросали на землю. Поскольку при таком способе кормёжки пыльца не переносится, это иногда так и называют — воровством нектара. С точки зрения сакуры это были гости, от которых один вред.

— Ну и безобразие.

— Но воробьи же милые, так что им можно простить, правда?

— …Можно?

Ивама и я почти одновременно остановились перед сакурами. Воробьи стайками сидели и на соседних деревьях. Ивама смотрела на них с нежностью.

— Мне кажется, воробьи — это существа, которых придумал сам Бог.

Сказала она нечто совершенно нелепое — и при этом это вовсе не прозвучало как шутка.

— Они маленькие, кругленькие, глазки у них тоже круглые, а главное — эти чёрные пятнышки на щёчках! Уверена, Бог решил создать что-то невероятно милое — и придумал воробьёв.

Я уставился на неё в изумлении, и Ивама, спохватившись, торопливо замахала руками перед грудью.

— Нет-нет, я, конечно, шучу, но… мы ведь живём в эпоху неодарвинизма, правда?

Сказав это, Ивама снова повернулась к сакурам.

Подозрение, которое до сих пор только клубилось у меня внутри, окончательно превратилось в уверенность. Неодарвинизм — это современная форма эволюционной теории, где дарвиновская идея естественного отбора усилена более поздними открытиями.

Само по себе то, что отличница забегает вперёд по программе, ещё не было чем-то странным. Но вот так непринуждённо вставить этот термин в обычный разговор — совсем другое дело. Она была не просто хорошей ученицей.

Как ни посмотри, Ивама была вовсе не «любительницей», а человеком, который занимается этим всерьёз.

Две большие ямадзакуры росли на склоне со стороны лощины, так близко друг к другу, будто прижимались одна к другой. Когда тропа подходила к ним совсем близко, она изгибалась, словно держась на почтительном расстоянии и обходя их стороной. Я всё ещё не видел ничего похожего на иномэ — или сердце. Мы пошли дальше.

Но сразу за поворотом тропа внезапно обрывалась.

— Ого… вот это плохо.

Огромное поваленное дерево. Рядом с сакурами крупный конора переломился у основания и лёг поперёк тропы, наглухо перекрыв путь. По состоянию земли у корней было видно, что упал он не так давно. Этой зимой ветры были сильными — видимо, тогда это и случилось. Ствол был многократно обмотан чёрно-жёлтой лентой.

Мы остановились. Дальше можно было пройти только перелезая через него. Взобраться вроде бы было реально, но лента явно намекала, что вход туда запрещён.

— Тупик, значит.

— Но смотри! Мне кажется, сакуры как раз и положено смотреть оттуда.

Ивама указала в сторону от тропы. Там, лицом к сакурам, была устроена деревянная площадка — ровно такой ширины, чтобы на ней могли сесть рядом два человека. И что ещё невероятнее — сама площадка была сделана в форме сердца.

К ней была прикреплена табличка, но время сделало своё дело. Поверхность сплошь покрывал серый лишайник, и прочитать было невозможно. Я соскрёб его упавшей веткой, и только тогда проступили буквы.

Там было написано: Смотровая площадка для любования сакурой. А ниже шло пояснение.

Пожалуйста, берегите растения! Не сходите с тропы и любуйтесь сакурами с этой площадки ♡

Выпуск Хэйсэй 16 года

Похоже, это был выпускной проект. Если смотреть на неё с этой точки зрения, грубоватость исполнения и правда бросалась в глаза. Наверное, старшеклассники двадцатилетней давности сами пилили доски и собирали её. Судя по текстуре, дерево было из твёрдых пород, и даже спустя столько лет оно не сгнило. Скорее всего, каштан. Твёрдая древесина с высоким содержанием танинов не так-то легко гниёт даже во влажных местах, поэтому её использовали, например, для фундаментов и железнодорожных шпал.

Ивама, видимо заметив сердечко в конце пояснения про площадку для любования сакурой, взобралась на неё и посмотрела на цветы.

— Какой вид! Отсюда и правда, наверное, сакуры смотрятся лучше всего.

Пока Ивама стояла там, восхищённая, я оставался на горной тропе и не двигался.

— А? Идзута-кун, ты тоже поднимайся! Тут грязновато, но она крепче, чем кажется!

Ивама пригласила меня совершенно невинно, но проблема была не в этом.

Эта площадка в форме сердца явно была предназначена для парочек.

— Что такое?

Ивама чуть наклонила голову. Отказаться словами вроде: «Ну, как-то неловко вдвоём с девушкой вставать на сердце», — я, разумеется, не мог, так что сделал вид, будто мне всё равно, и встал рядом с ней.

Тот, кто это проектировал, определённо был интриганом. С виду площадка казалась как раз такой, чтобы двое могли спокойно стоять рядом, но стоило мне встать, как стало тесно; стоило чуть-чуть сдвинуться — и наши плечи могли соприкоснуться.

Я смотрел на сакуры, стараясь изо всех сил не замечать этого.

Площадку поставили так, чтобы к сакурам можно было подойти чуть ближе, чем с горной тропы. Не слишком близко и не слишком далеко — две ямадзакуры в полном цвету почти идеально заполняли всё моё поле зрения.

Я и сам не заметил, как у меня перехватило дыхание.

Будто весь мир вдруг превратился в весну.

— …Да. Красиво.

Лепестки — чуть более насыщенного бледно-розового цвета, чем у Сомэй-ёсино, — поднимались в воздух даже от слабого ветерка и дождём осыпались на нас. Воробьи, деловито воровавшие нектар, один за другим роняли цветки вниз.

Вокруг нас земля была устлана не только лепестками сакуры, но и цветами катакури. Вероятно, эта смотровая площадка, вынесенная в сторону от тропы, нужна была ещё и затем, чтобы люди не наступали на эти катакури.

На заднем склоне, где зелень ещё не успела стать густой, это место, пожалуй, было самым ярким из всех.

— М-м-м…

Но Ивама выглядела не слишком удовлетворённой.

— …Слушай, как ты думаешь, где тут иномэ? Мы ведь должны увидеть какой-то узор, который приносит счастье, да?

— А, точно. Ещё ведь была и эта история.

Я ответил так, будто меня это не особенно занимало.

— А что это вообще за узор — иномэ, Идзута-кун? Ты знаешь?

— Э-э, нет. То есть… как там было…

Я надеялся, что на этом всё и закончится, но не тут-то было. Ивама достала телефон и принялась искать.

— …Нашла?

Когда я спросил, Ивама ещё немного посмотрела в экран, а потом кивнула.

— Ага. Пишется как «глаз кабана», и означает узор, похожий на сердце.

— А, понятно. Вот почему и смотровая площадка сделана в форме сердца.

— Точно. Наверное, это с этим и связано!

Актёр из меня был так себе, но, похоже, простодушная Ивама не заподозрила, что я просто притворяюсь, будто не знаю.

Она подняла взгляд от экрана обратно к сакурам.

— Но странно. Я совсем не вижу ничего, что было бы похоже на иномэ… Может, вот тот большой просвет между двумя деревьями?

Мэото-дзакура распустили ветви в полном цвету, и бледно-розовые кроны заполняли мне весь обзор. Между ними зияло пустое отверстие, сквозь которое виднелся вырезанный кусок синего неба. Но по форме это был какой-то перекошенный перевёрнутый треугольник. Как ни смотри, ни на сердце, ни на иномэ это не походило.

— По-моему, назвать это иномэ — уже слишком большое допущение.

— Да…

Голос у неё прозвучал печальнее, чем я ожидал, и я обернулся к Иваме.

Наверное, сакуры сыграли злую шутку. Но на лице Ивамы и правда будто легла лёгкая тень.

Понятно.

В отличие от меня, который вообще ничего не ждал, Ивама действительно надеялась увидеть узор, приносящий счастье.

──Ну, мне же хочется, чтобы школьная жизнь сложилась удачно!

Я вспомнил, что Ивама сказала ещё до того, как мы вошли в гору. Прямолинейная отличница услышала любопытный слух и, пусть даже на уровне талисмана, поднялась на задний склон в поисках счастья.

А этого счастья здесь не было.

Мидзаcаки говорил об этом. Иномэ ли, сердце ли — в этом году его никто не увидел. Значит, оно, вероятно, уже исчезло. Этот тип совершил просто чудовищный грех. Лишь потому, что ему захотелось подшутить надо мной, он втянул в это Иваму и заставил её гоняться за счастьем, которое она не могла поймать.

Когда надежду разбивают, это больнее, чем если бы её не было с самого начала.

Я стал искать слова, чтобы хоть как-то её подбодрить.

— Этой зимой ветры были сильными. Может, сломалась ветка, и сердце… то есть иномэ, распалось. Смотри, вон даже дерево повалено.

Я указал на упавший ствол, перегородивший тропу чуть впереди.

— Но… поваленное дерево ведь не ударило по сакурам, так?

Как и сказала Ивама, лежавший ствол и две сакуры были расположены так, что никак не могли соприкоснуться.

— Возможно, у сакуры самой сломалась ветка от ветра. Ничего не поделаешь.

Ивама всё так же держала руку у подбородка и пристально смотрела на сакуры.

— А это точно так? Мы ведь пока не знаем. У нас нет никаких доказательств, что там вообще что-то сломалось.

— Д-да…

Растерянный звук сам сорвался у меня с губ.

Что-то было не так. Взгляд Ивамы стал серьёзнее, чем я когда-либо видел.

Передо мной был уже не профиль весёлой девушки, пришедшей посмотреть на «счастливые» сакуры на заднем холме, а профиль очень знакомого мне исследователя.

— …А! Прости!

И вдруг Ивама мгновенно вернулась к своему обычному выражению лица и посмотрела на меня.

— Забудь! У меня просто дурная привычка — стоит наткнуться на что-то непонятное, как я сразу становлюсь слишком серьёзной… А погода ведь может испортиться, так что, может, пойдём назад?

Улыбка у неё была яркой, но я уже заметил, что это не та самая улыбка из разряда «Ты видел?»

По крайней мере сейчас она улыбалась не от души.

Погода, скорее всего, продержится ещё какое-то время. Даже если я не мог помочь ей ухватить счастье, побыть рядом, пока она не почувствует, что разобралась, мне ничто не мешало.

— Нет. Раз уж мы здесь, можно проверить всё, что можно проверить, и только потом идти назад. У меня всё равно после этого никаких дел нет. По словам Мидзаcаки, девятнадцать лет подряд — вплоть до прошлого года — люди видели это сакуровое иномэ. Если в этом году оно вдруг исчезло, должна быть причина.

Повисла короткая пауза, будто она проверяла, насколько серьёзны мои намерения.

— …Ты будешь расследовать это вместе со мной?

— Ага. Если речь о ботанике, я, может, смогу немного помочь.

— Правда…?

Она всё ещё переспрашивала. Ну, если нам нужно всего лишь проверить, ломались ли ветки, это и правда не должно занять много времени. Я кивнул.

И на лице Ивамы снова во весь цвет расцвела та самая улыбка — «Ты видел?»

— Спасибо! Тогда давай проверим это… научно!

От этого внезапного слова я слегка опешил.

— Научно?

— Ага. Я хочу как следует выяснить — с научным подходом, — почему иномэ, которое до сих пор должно было быть видно, в этом году вдруг исчезло.

Называть «научным» решение маленькой загадки, возникшей прямо у нас под носом, было уж слишком громко.

Ивама уже настолько переменилась, что это вполне можно было назвать полной сменой формы.

Будто она вся подалась вперёд — нет, будто сейчас вообще видела только то, что перед ней. Как ни назови, от неё исходил такой жар, что он явно не помещался в рамки образа «примерной отличницы».

И мне это показалось интересным.

По тому, как это прорывалось наружу в мелочах на протяжении всего нашего разговора, Ивама, скорее всего, и правда всерьёз любила науку. А для меня, как человека тоже из этой среды, сопровождать её в таком поиске было не самой плохой идеей.

— Ладно. Тогда для начала проверим, не сломались ли где-нибудь ветки. Отсюда плохо видно. Подойдём к сакурам поближе?

— Да! …Только надо следить, чтобы не наступить на цветы.

После её слов я посмотрел вниз. Катакури ровным ковром цвели вдоль горной тропы. Наверное, из-за обилия света они росли так густо, что стоило лишь сойти с тропы — и непременно наступишь на них.

— Есть ли способ подойти к сакурам ближе, не наступая на цветы?

Сказав это, Ивама тут же стала оглядывать местность. Горная тропа изгибалась, обходя две сакуры на некотором расстоянии. Насколько хватало глаз, катакури цвели почти повсюду.

— А, Идзута-кун! Если пройти за тем поваленным деревом, то, может, мы сможем к ним подойти.

Окликнутый Ивамой, я заглянул за поваленный ствол. И правда — там был участок, где катакури совсем не росли, и если пройти через него, можно было бы подойти к сакурам значительно ближе.

— Но на этом поваленном дереве ведь лента, запрещающая проход…

— Там же нигде не написано «проход запрещён». Это просто чёрно-жёлтые полосы!

Из неё вдруг вырвалось опасное заявление, и я невольно растерялся. Любопытство Ивамы явно не знало меры. Хотя будь на её месте кто-то другой, я, пожалуй, и сам мог бы рассудить так же.

— …А это не опасно?

— Да всё нормально, нормально! Идзута-кун, подержи, пожалуйста, минутку.

С этими словами Ивама вручила мне свою школьную сумку и, будто так и надо, положила руки на поваленное дерево.

Ловко выбирая, куда ставить ногу, чтобы не задеть ветки, она взобралась на ствол.

— Подожди. Это опасно.

Ивама остановилась и обернулась ко мне с недоумением.

— А? Но ветки вроде довольно крепкие…

— Я не об этом… просто, э-э…

Сказать это было непросто, и я замялся, но раз уж начал, уже не мог замять всё совсем.

— …У тебя юбка.

Я шагнул назад, отвёл взгляд и всё же указал на это. Если бы Ивама сделала ещё шаг, это почти наверняка попало бы в поле моего зрения.

— А…

Ивама поспешно слезла обратно с дерева.

— Прости! Я так увлеклась, что вообще не заметила. Эх, я ещё сомневалась, но, наверное, всё-таки стоило надеть брюки.

Вообще-то мне было бы достаточно просто отвернуться, но, видимо, у Ивамы как у девушки тоже была своя гордость, — так что идея перебраться через ствол и пойти дальше отпала. Забрав у меня свою школьную сумку, Ивама, всё ещё с покрасневшими ушами, расстегнула молнию.

— Кстати, я ведь взяла с собой бинокль. Может, он пригодится.

Она достала компактный складной бинокль.

Подготовилась она уж слишком основательно.

— Зачем ты вообще носишь с собой бинокль?

— Ну как… по дороге в школу ведь иногда внезапно хочется посмотреть на птиц, правда?

— …Правда?

Может, из-за этой истории с юбкой Ивама всё ещё слегка нервничала.

— Папа мне его купил в подарок к поступлению.

Она показала мне бинокль. Красивый тёмно-зелёный корпус. Swarovski.

Не знаю, понимает ли это сама Ивама, но такая вещь должна была стоить очень недёшево.

Что это за отец такой, который дарит подобное? И вообще, разве нормально таскать это в школу? Неужели она правда наблюдает за птицами по дороге? Вопросы сыпались у меня в голове один за другим. Но сейчас было не время цепляться к мелочам — нужно было сосредоточиться на том, чтобы разобраться в происходящем.

— Увеличение десятикратное, да. Если смотреть на сакуры через него, отсюда можно будет проверить состояние ветвей.

— Ага. Давай попробуем.

Ивама поднесла бинокль к глазам и привычным движением навела резкость.

— Так, посмотрим… а? М-м…

Немного повозившись, Ивама опустила бинокль и протянула его мне.

— Я так и не поняла, есть ли что-нибудь сломанное. Идзута-кун, теперь ты посмотри.

— …Нет, я лучше не буду.

Смотреть в бинокль, который только что прижимала к лицу одноклассница… не знаю. Почему-то мне было немного неловко.

— Так меньше шанс что-то упустить, так что давай!

Она и правда собиралась расследовать это всерьёз. Веской причины отказываться у меня не было, и я взял бинокль. Сдвинул очки на лоб и посмотрел в него.

— …Ничего себе. Для такой маленькой штуки всё видно удивительно чётко.

Не то чтобы я пытался скрыть смущение, но первым делом у меня вырвалось именно впечатление о самом бинокле.

— Правда же? Хотя он компактный, картинка светлая, так что даже в лесу всё хорошо видно.

Мы отвлекались. Я сосредоточенно осмотрел ветви сакуры, среди которых резвились воробьи. И действительно — никаких признаков серьёзных повреждений, вроде сломанных крупных веток, видно не было.

— Ты права, Ивама. Похоже, ничего не ломалось.

— Тогда почему иномэ исчезло? Может, в прошлом году ветки просто слишком сильно разрослись?

Я немного подумал. Это казалось маловероятным.

— Нет. Сакура цветёт на ветвях, выросших в прошлом году. Ни одна из цветущих частей не выглядит такой уж длинной. Когда дерево уже достигло таких размеров, кончики ветвей вряд ли могут вдруг настолько вытянуться, чтобы заметно изменить общую форму. Даже если бы и выросли, я не думаю, что это повлияло бы на форму всего сер… то есть иномэ в целом.

— Ух ты… Ты даже такое знаешь!

Наверное, это уже было слишком узкоспециально.

Я коротко поблагодарил её и вернул бинокль. Ивама тут же снова поднесла его к глазам и стала разглядывать сакуры. Когда я вернул очки на место, вокруг глаз почему-то слегка защекотало — хотя совсем не так, как от кедровой пыльцы.

— М-м-м. Значит, и не сломалось, и не разрослось…

Ивама опустила бинокль и задумчиво пробормотала:

— Тогда почему иномэ больше не видно?

Почему изменилась форма того выреза бледно-розового цвета?

Стоя под метелью лепестков, слушая воробьиное чириканье, я размышлял.

А потом—

— Понятно… Кажется, я понял.

Ивама с невероятной скоростью развернулась ко мне.

— Ты понял, почему мы не можем увидеть иномэ?

— Ага. И, кажется, я даже могу объяснить, как именно его можно было бы увидеть как следует — сердце, то есть. Если воспользоваться твоими словами, думаю, я смогу объяснить это в какой-то степени научно.

— Сердце?

— А, нет, прости. Иномэ. Не сердце.

Это было важно.

— И почему же?

Когда Ивама спросила, я указал не на небо, полное кружащихся лепестков, а на землю.

— Подсказка была не в сакуре. Она была в катакури.

От моей окольной формулировки глаза Ивамы удивлённо расширились.

— Э-э-э? Что ты имеешь в виду?

— Ветки сакуры не ломались, и сами деревья не разрастались радикально. Если форма сакур не изменилась, тогда что изменилось?

Судя по лицу Ивамы, до неё пока ещё не дошло.

— Мы. Та сторона, которая на них смотрит.

На мгновение повисла тишина.

— …Погоди, то есть ты хочешь сказать, что изменилось место, откуда мы смотрим?

— Именно. Другого объяснения нет. Если меняется точка, с которой ты смотришь, то и форма, которую ты видишь, естественно, тоже меняется.

— Но если так, то эта площадка для любования сакурой…

— С этого года её положение изменилось. А подсказкой к тому, где было правильное место, служат…

Я снова указал на катакури, цветущие вокруг площадки.

— Катакури.

Ивама всё ещё не понимала. Я продолжил:

— Катакури — это спринг-эфемерал. Чтобы зацвести, ему нужно примерно восемь лет ранневесеннего фотосинтеза, чтобы понемногу накопить питательные вещества. Но что будет, если на этом месте стоит площадка для любования сакурой?

И тут до Ивамы, похоже, тоже дошло — её щёки чуть порозовели.

— Если там площадка, значит, солнечный свет туда не попадает, и фотосинтезировать они не могут!

— Именно. Вырезанное сакурами иномэ было видно каждый год девятнадцать лет подряд, вплоть до прошлого года. А значит, площадка для любования сакурой всё это время стояла на правильном месте. Иными словами, там, где она стояла раньше, в этом году катакури цвести не должны.

— Невероятно. Это же наука!

Похоже, Ивама действительно обожала слово «научно».

— Среди этой местности, где катакури цветут повсюду, ведь было одно-единственное место, где они почему-то не цвели, верно? Если мы встанем там, сможем проверить эту гипотезу.

— По ту сторону поваленного дерева…!

Ивама тут же сорвалась с места, будто больше не могла ждать. Я пошёл следом. Заглянув за поваленный ствол, мы и правда увидели участок у горной тропы, где не было видно ни единого бледно-розового цветка катакури.

Выходит, Ивама так упорно пыталась перелезть через поваленное дерево потому, что хотела подобраться к сакурам именно с этого свободного от цветов участка.

Скорее всего, именно там раньше и находилась площадка для любования сакурой. Иными словами, если бы я тогда не остановил Иваму, она бы сама нашла иномэ.

Решив взять ответственность на себя, я первым забрался на поваленное дерево.

А потом протянул Иваме руку.

— В таком случае за юбку уже можно не переживать, верно?

— Спасибо!

Ивама без колебаний сжала мою ладонь. От одного только этого ощущения моя рука на мгновение одеревенела.

Мы вместе перелезли через дерево. И сразу отпустили руки.

Ивама тут же шагнула в вырезанное бледно-розовым пространство и вскинула взгляд к сакурам.

— Слушай, Идзута-кун, это потрясающе! Такое красивое иномэ!

Я встал рядом с Ивамой и посмотрел туда, куда она указывала.

Моё сердце украли в одно мгновение.

Две сакуры, тесно прижавшиеся друг к другу, будто супружеская пара, переплетали ветви, усыпанные бледно-розовыми цветами.

А между ними без единого облачка сияло синее небо, чётко вырезанное сакурой в форму идеального сердца.

— …Значит, всё-таки это и было правильное место.

Тихо сказала Ивама. Я кивнул.

— Видимо, кто-то, не слишком подумав, переставил площадку для любования сакурой, решив, что поваленное дерево опасно.

Наверное, это сделали из заботы о безопасности учеников. Чтобы никто не перелезал через дерево, зимой площадку просто перенесли на эту сторону. Но когда пришла весна, из-за того, что положение сместилось всего на чуть-чуть, сердце из сакуры стало уже не видно.

Ивама сложила руки перед грудью, и глаза у неё даже слегка увлажнились.

— Это невероятно! То, что ты заметил катакури, Идзута-кун, — целиком твоя заслуга!

Ивама сжала правую руку в кулак и протянула его ко мне. Я тоже, несколько смущённо, сжал кулак и легко стукнулся с её.

— Это и твоя заслуга тоже, Ивама. Будь я один, я, наверное, вообще не додумался бы лезть через поваленное дерево. И точно не стал бы проверять, не сломались ли ветки.

— Правда? Тогда это наша общая заслуга.

С улыбкой Ивама снова повернулась к сакурам и вновь сложила руки перед грудью. Она даже закрыла глаза — почти как будто молилась. Похоже, загадывала желание.

Я тоже посмотрел на сакуры и мысленно пожелал, чтобы школьная жизнь этой прямолинейной девушки сложилась счастливо.

— Спасибо, что остался со мной.

Когда Ивама снова поблагодарила меня, я не сразу нашёлся, что ответить.

— Да нет, не то чтобы… Мне тоже было интересно. Если вдуматься, вообще-то здорово, что загадку можно было вот так разгадать.

— Победа науки!

Сказано это было опять чересчур громко, но не сказать, чтобы неверно.

Если у тебя есть задача или вопрос, сперва ты наблюдаешь объект, потом пускаешь в ход всё, чему научился, и начинаешь объективно отсекать возможные варианты. После этого выдвигаешь гипотезы и проверяешь их. Пусть по масштабу и продолжительности это и не походило на настоящую научную работу, но наши поиски иномэ всё равно в какой-то мере можно было назвать научным исследованием.

— Очень уж по-бывшему-участнику-научного-клуба звучит.

По нам скользнул порыв ветра, и лепестки сакуры закружились вокруг. Ивама радостно сказала:

— Я люблю науку. Благодаря собранной по всему миру человеческой мудрости можно разбираться с тайнами, которые находятся прямо перед тобой. Можно встать на плечи гигантов и посмотреть оттуда на город, в котором живёшь. Нет ничего увлекательнее.

Я обдумал слова Ивамы. С плеч гигантов — на собственный город… Любопытная мысль.

Как и ожидалось от старшей школы Цунанагай. Я и представить не мог, что сразу после поступления встречу одноклассницу с таким необычным взглядом на вещи.

Я ясно чувствовал, как от одной только удачи встретить такого человека у меня само собой сильнее забилось сердце.

— …Я никогда не смотрел на это под таким углом.

— А? А мне казалось, тебе тоже нравится наука, Идзута-кун.

— Исследования, безусловно, интересны. Но скорее потому, что они дают почувствовать: возможно, ты сумеешь собственными силами внести вклад в человечество. Я думаю — точнее, думал, — что наука прежде всего существует для того, чтобы расширять возможности человечества.

Медленно вдохнув весенний воздух, я добавил:

— Но да, пожалуй, и смотреть вокруг себя с плеч гигантов — не так уж плохо. Хотя бы ради того, чтобы увидеть такую красивую картину.

Ивама кивнула и с довольным видом улыбнулась.

— Стоит только чуть-чуть изменить угол зрения — и мир может оказаться вот таким чудесным.

Это был вывод, который очень подходил отличнице. Хоть угрожай мне, я сомневаюсь, что когда-нибудь сумел бы сказать нечто подобное.

То, что я сделал потом, было, наверное, порывом — или, скорее, я даже подумал, не было ли это в каком-то смысле несчастным случаем. Но, всё ещё захваченный весенним настроением, я вдруг почувствовал, что хочу это сделать.

— Если хочешь, Ивама-сан, почему бы тебе не взять это с собой?

Я достал из сумки катакури в пластиковом пакете из магазина. И только уже делая это, подумал, что для подобного жеста стоило бы хотя бы положить его во что-нибудь поприличнее, и тут же мысленно пожалел.

— А? Правда? Ты уверен?

— У меня дома уже есть образец катакури. Так что, если тебе интересно, можешь попробовать сделать из него гербарий. Для этого подойдут даже самые простые вещи — газета или картон.

Обычно я не из тех, кто предлагает такое девушке, с которой только-только познакомился. Но встретить такого человека, как Ивама, — того, с кем настолько легко говорить, кого можно назвать родственной душой, — было редкостью. Возможно, я просто немного увлёкся.

Катакури, всё ещё в земле, и мятый пластиковый пакет из магазина. Для подарка девушке это выглядело до смешного убого, но Ивама всё равно приняла его с радостным видом.

— Я попробую сделать. Спасибо!

Мы увидели сердце — нет, иномэ, — и пора было спускаться с горы.

Прежде чем уйти с того места, где раньше стояла площадка для любования сакурой, Ивама будто что-то вспомнила и достала телефон. Открыла камеру и направила её на сакуры.

Щёлкнул затвор раз, другой, третий. Но, даже продолжая держать телефон поднятым, Ивама, похоже, о чём-то задумалась.

— …Что такое?

Когда я спросил, Ивама неуверенно протянула:

— М-м-м… — и растерянно посмотрела на меня.

— Красиво, конечно, но… по такой фотографии ведь не поймёшь, что она сделана именно в этом году.

Верно — наверняка снимков прошлых лет уже полно. Желание сохранить ценность именно того, что это найдено в этом году, было вполне понятно.

— Хочешь, я подержу перед кадром сегодняшнюю утреннюю газету?

Я сказал это в шутку, но Ивама посмотрела на меня довольно серьёзно.

— А? Ты взял с собой газету?

— Нет, не взял. Это была шутка. Извини.

— Не надо так уж извиняться… Можно было бы ещё вывести на твоём телефоне сегодняшнюю дату и сфотографировать так, Идзута-кун, но это как-то напоминает похитителей или что-то в этом роде, и атмосферу это, кажется, испортит.

Это было правдой.

— Тогда почему бы не сделать селфи? Или я могу сфотографировать тебя на фоне, Ивама-сан.

Мне казалось, это хорошая мысль, но Ивама слегка нахмурилась и покачала головой.

— Моё лицо… не настолько ценное, чтобы его специально фотографировать.

Фразу «Ну что ты, ты просто скромничаешь» я проглотил ещё на подходе к языку.

Как и говорил Мидзасаки, внешность у Ивамы была совсем не обычной, но даже отбросив это, я вполне понимал желание фотографировать и при этом самому в кадр не лезть.

Немного подумав, Ивама выставила свободную руку перед камерой телефона.

— Ты что делаешь?..

— Я подумала, может, будет нормально, если я просто сфотографирую сакуры с рукой в кадре.

Похоже, ей очень хотелось, чтобы на снимке всё-таки было что-то, кроме пейзажа. И правда, если в кадре окажется рука, он уже станет чем-то более уникальным, а не просто фотографией природы.

Логику я, по крайней мере, понимал.

Попробовав то знак мира, то поднятый вверх большой палец, Ивама всё равно выглядела недовольной.

— Что не так?

— М-м… …что-то всё не то… Как будто не сочетается с формой иномэ.

У меня совершенно не было того художественного чувства, которое люди называют «фотогеничностью», так что я не был уверен, что смогу ей помочь. И всё же наугад предложил:

— Если на фоне иномэ, то почему бы и рукой не сделать иномэ? Ну, как сердце.

— Поняла!

С этими словами Ивама одной рукой сделала половинку сердца. А потом посмотрела на меня ожидающими глазами.

— …?

Я не понял.

— Одна рука у меня занята, так что, Идзута-кун, помоги!

Логика от меня ускользала.

— А разве нельзя сделать сердце просто большим и указательным пальцами? Девушки ведь часто так делают.

— Это пальчиковое сердечко! А здесь иномэ, так что это немного другое.

— …Вот как?

Ну да, то самое «пальчиковое сердце» во всём мире зовут сердцем именно потому, что оно похоже на сердце. Но даже если форма одна и та же, оно не становится иномэ, в котором ведь вообще не подразумевается понятие сердца. Зато если делать иномэ так, как показывала Ивама, нужны обе руки. Но одну руку у неё занимал телефон. Ей не хватало второй. До этого момента я ещё понимал ход её мысли.

Но неужели ради недостающей руки она правда обратится ко мне?

Хотя, если саму Иваму это не смущало, возможно, это я просто слишком всё усложнял. Это ведь не сердце — это иномэ, форма, притягивающая удачу.

Встав рядом с ней, я попытался поднести свою руку к той, которую она держала перед камерой.

Но сердце у меня подпрыгнуло в груди, и дело было плохо. Я почувствовал, как у меня вспыхнули уши. По спине потёк пот.

В итоге я тут же поспешно отдёрнул руку.

— …?

— Нет, просто… наверное, если бы это были две девушки, тогда ещё ладно, но…

Я сказал это расплывчато, потому что не хотел, чтобы она подумала, будто я слишком уж нелепо стесняюсь.

Похоже, только теперь Ивама всё поняла: щёки у неё слегка порозовели, а глаза широко распахнулись.

— А… прости! Это ведь было очень… очень самонадеянно с моей стороны, да?

— Нет, извиняться не за что. Просто давай выберем какую-нибудь другую форму.

— Тогда, может, мы оба покажем знак мира?

Эту логику я не понимал вообще.

— …Если знак мира, то разве одного уже не достаточно?

На моё предложение Ивама слегка покачала головой.

— Я кое-что поняла. Мне хочется, чтобы моя рука была в кадре, потому что я хочу сохранить неповторимость именно этого мгновения.

— Неповторимость?..

Такое слово я раньше встречал только в математике.

— Ага. Я хочу оставить на память то, что мы с тобой вместе нашли этот красивый вид, Идзута-кун. И если на снимке будет только пейзаж, а ни тебя, ни меня там не будет, мне кажется, это будет слишком жаль…

Если честно, с логической точки зрения объяснение было безупречным.

Ну, знак мира, наверное, и правда был допустим. Причин отказываться у меня не было, так что я встал рядом с Ивамой. И, довольно вяло подняв руку, выставил знак мира перед её телефоном.

— Ближе!

Ивама шагнула ещё ближе. Наши плечи почти соприкоснулись. У меня снова дёрнулось сердце.

Думая о том, скольких парней эта девушка, должно быть, уже отправила кубарем, даже не замечая того, я мысленно сложил руки в молитве.

Щёлк — Ивама нажала на затвор.

На фоне голубого неба в форме сердца, вырезанного бледно-розовыми сакурами, два знака мира встали рядом, слегка затемнённые контровым светом. В итоге это стало похоже точь-в-точь на букву W.

— Да, вышло хорошо. Спасибо!

Похоже, Иваму это устроило.

После этого солнце стало клониться к закату, и мы поспешили спуститься с горы. Когда вернулись к школьным воротам, уже почти наступил вечер.

— А, кстати. Идзута-кун, дай мне свои контакты.

Когда мы шли вниз по обсаженной деревьями дороге к городу, Ивама сама предложила это.

— Я пришлю тебе ту фотографию.

— Ага… спасибо.

И вот так мы с Ивамой обменялись контактами в LINE.

Когда аллея закончилась, дорога разошлась в стороны. Мой дом был в городе, так что мне нужно было свернуть налево от обсаженной деревьями улицы, а Ивама, похоже, ездила на поезде, так что ей нужно было идти дальше, по дороге к станции.

Так мы и разошлись по домам.

Над морем тянулась чёрная масса выросших дождевых туч, протягивая тёмные руки к заходящему солнцу.

— Ух ты… ну и ливень!

Это было уже ночью. Когда младшая сестра сказала это, а я выглянул наружу, снаружи бушевала почти настоящая буря.

Слушая, как яростный дождь барабанит в окно и как ветер с рёвом проносится снаружи, я перед сном ещё раз посмотрел на фотографию, которую прислала Ивама. Прогресс технологий и правда поражал. Даже крохотная камера смартфона смогла передать контраст между сакурой и небом так чётко, ясно и в высоком разрешении.

А на переднем плане рядом были выстроены рука Ивамы и моя. Похоже, потом она ещё подправила снимок — из-за контрового света в нём почти не осталось темноты.

Уверенно выставленный вперёд знак мира — с расправленной грудью…

и поникший, вялый знак мира.

Я даже почти восхитился тем, как по одним только рукам можно так ясно увидеть разницу в характерах.

Буря никак не унималась. Сакуры, ещё днём стоявшие в полном цвету, наверняка будут безжалостно облетать.

И тут мне пришла в голову одна мысль.

Что, если—

Ивама и я в этом году оказались единственными парнем и девушкой, которые увидели то сердце?

Если так, и если принять, что эта дурацкая примета всё-таки правдива, дело могло обернуться нехорошо.

Сакуры на заднем холме, которые, как говорили, девятнадцать лет подряд приносили успех в любви.

Дойдёт ли эта серия до двадцати лет — теперь зависело от нас двоих: от меня и Ивамы.

Я решил, что ни за что не расскажу Мидзасаки, что нам удалось так ясно увидеть сердце.