Исчезновение Лоренца

Австрийский этолог Конрад Лоренц прославился как открыватель «импринтинга» — явления, из-за которого птенцы водоплавающих птиц начинают следовать за первым увиденным объектом. В школьных учебниках биологии даже была фотография, где над поверхностью озера у него торчит одна только голова, а по обе стороны серые гуси возятся у него в волосах.

Судя по впечатлению, которое производил этот снимок, человеком он был, похоже, весьма своеобразным. Нет — называть лауреата Нобелевской премии по физиологии «чудаком» было бы невежливо. Наверное, точнее будет сказать, что он жил в полном согласии с собственным, ни на что не похожим образом жизни.

Когда дело доходило до наблюдения за поведением животных, Лоренц терпеть не мог держать их в клетках и загонах. Поэтому, как рассказывают, он позволял птицам, обезьянам и прочей живности свободно разгуливать по дому и вокруг него. Разумеется, от этого его собственный быт страдал катастрофически. Но сам он, похоже, говорил об этом весело — и даже с гордостью.

Пусть и не до такой степени, но девушка по фамилии Карато, без сомнения, тоже была человеком крайностей.

Её родители, как выяснилось, держали ветеринарную клинику. По словам самой Карато, дом у них был битком набит подобранными животными, а школьная форма вечно была в шерсти. Но дело было не только в этом. Небрежно перехваченные, растрёпанные волосы. Очки в чёрной оправе, местами обгрызенной и треснувшей. Она вовсе не выглядела грязной — просто с первого взгляда было ясно: «А, этот человек совсем не обычный».

Позже я услышал, что волосы у неё жёсткие и сухие потому, что дома у них не было обычного человеческого шампуня. Если мыться нормальным шампунем, с животными потом уже не полезешь в ванну вместе. А ещё её лучший друг — желтохохлый какаду — постоянно сидел у неё на плече и грыз оправу, так что она давно махнула рукой на покупку новых очков.

С той прогулки прошла неделя, и в понедельник Токумура-сэнсэй наконец официально назначил день занятий клуба. Когда мы с Мидзасаки, Каннаби и Ивамой ждали в кабинете биологии, Карато-сэмпай как ни в чём не бывало появилась на пороге.

И слово «как ни в чём не бывало», подумал я, тут подходило идеально. Потому что, открыв дверь, первым делом она выдала:

— А?.. А вы кто?..

Я ещё успел подумать, что не может же она всерьёз спрашивать «кто вы?» у новеньких, как мы уже по очереди представились.

Карато-сэмпай, всё ещё с широко распахнутыми глазами и тяжёлыми кругами под ними, кивала, слушая нас, а потом сказала:

— А-а, ну тогда мне, наверно, надо для начала научить вас ухаживать за живностью? Тяжеловато, но вы уж постарайтесь. Я Карато. Меня кормить не обязательно, но если дадите поесть — не откажусь. Я вообще почти всё ем.

Сказано это было ровным, бесстрастным голосом. Теперь уже настала наша очередь таращиться.

Конечно, мы в какой-то мере были готовы к тому, что биологический клуб сократился до одного-единственного человека. Мы с Мидзасаки даже обсуждали, что, если что, как-нибудь справимся сами. Но к тому, что нас вообще не поприветствуют, что отнесутся так вяло, а потом ещё с ходу попытаются спихнуть на нас уход за животными, — к такому мы готовы не были.

И особенно после того, как я уже вслух произнёс «Ивама», мне очень не хотелось споткнуться на этом месте.

Даже не дожидаясь нашей реакции, Карато-сэмпай бодро ушла в глубь кабинета. Там, среди нагромождения аквариумов и клеток, она ловко собрала животных и перенесла их к длинному столу, раскладывая по видам.

— Живности тут много, но в целом делать надо три вещи: кормить, убирать и, если нужно, выпускать. Ну, выпускать надо только некоторых, так что об этом пока не думайте.

— Здрасьте!

— Ага, привет-привет.

Ответив птице в клетке, Карато-сэмпай обошла кабинет по кругу, проверяя раздвижную дверь у входа, дверь в препараторскую, дверь во двор и стеклянные окна, а затем открыла клетку. Из неё вспорхнул красивый светло-голубой с белым волнистый попугайчик и аккуратно уселся ей на рукав.

— Это Ротгельб. Для своих — Ро-тян. Девочка, но болтает без умолку. Во время уроков Токумура-сэнсэй запирает её в препараторской. Сначала мы держали её на воле и во время занятий, но после опыта по развитию морского ежа она даже на уроках начала выкрикивать всякое вроде «сперматозоид» и «яйцеклетка». Ну-ка, поздоровайся?

— Яйцеклетка...

Жестоко.

— Наверно, это самое умное существо в этом кабинете. Так что играйте с ней в меру. Она умеет немного летать, поэтому выпускать её наружу ни в коем случае нельзя. Пока меня нет, сами не доставайте её из клетки, хорошо? Насчёт еды и уборки... это, вроде, где-то должно быть записано на бумажке, так что... ну, почитайте.

Так внезапно начался инструктаж по уходу. Мы слушали наполовину ошарашенно, но попугайчик, радостно качающий головой, как-то не давал окончательно впасть в уныние.

— Эм, сэмпай.

Вмешалась Ивама.

— М? А, Хвостик. Вопрос?

— Почему, если она светло-голубая, её зовут Ротгельб?

Я ждал вопроса про уход, а это оказался укол в адрес имени. Впрочем, когда Ротгельб представил нам Токумура-сэнсэй, мне это тоже показалось странным. Rot по-немецки — красный, Gelb — жёлтый. С голубым волнистиком это никак не вязалось.

— А-а, это... Он уже умер, но давным-давно у нас был мальчик по имени Гельбгрюн — жёлто-зелёный. Жёлто-зелёный волнистик. Так вот, эту назвали Ротгельб как бы в пару к нему.

Это ничуть не отвечало на вопрос. Это вообще была отсылка к чему-то?

Похоже, решив, что объяснила достаточно, сэмпай с попугайчиком на рукаве перешла к следующему длинному столу.

— А это Дзёноути. Видите его?

Она поманила нас. Мы подошли ближе. Клетка была выстлана тонко нарезанной газетой. Внутри стояли миска с кормом, поилка и беговое колесо. Самого Дзёноути видно не было — наверное, спрятался под газетой.

— Дзё-но-у-ти?..

Ивама склонила голову набок, и Карато-сэмпай беззаботно ответила:

— Кажется, это значит «внутри замка». Почему его так назвали, я не знаю.

Колесо вроде бы и так всё объясняло, но я всё же добавил:

— Это имя хомяка.

— А, вот как!

— Ага. Золотистый хомяк. Величайшее животное, которое Бог создал ради жалких городских любителей зверья. Милый, умный и, главное, простой в содержании. А, точно — сегодня, пожалуй, я дам вам заняться именно этим.

— Отлично. Я возьмусь!

Мидзасаки загорелся так, будто только этого и ждал. В такой момент можно было бы и скривиться, но Карато-сэмпай тоже была девушкой, так что он, видимо, опять распушил хвост.

— О-о, как хорошо. Уход совсем несложный: достаёшь Дзёноути, чистишь клетку, кладёшь новую бумагу и меняешь корм. Подробности, кажется, тоже где-то записаны на бумажке. Если почитаете, с большинством сможете справляться сами. С водными обитателями вообще в основном только кормление. Ну, фильтры менять и грунт обновлять тоже надо, конечно, но это не каждый день...

Даже если она всё это говорила вслух, я уже чувствовал, что ничего не запомню.

— А эту бумажку... нельзя нам копию?

Когда я это сказал, на меня одинаковым взглядом уставились и сэмпай, и Ротгельб.

— ...Мне просто показалось, что так дело пойдёт быстрее, если сперва это прочитать.

— Мм, и правда. Подожди-ка, я тогда вам всё сразу отдам.

С этими словами сэмпай пересадила Ротгельб себе на плечо и открыла клетку Дзёноути. Привычным движением раздвинула слои газеты и шлёпнула хомяка на длинный стол.

Похоже, он ещё толком не проснулся: уселся на задние лапки и огляделся вокруг, прямо как какой-нибудь рисовый дух-колобок. Шёрстка у него была не только золотисто-коричневой, но и с примесью чёрного и белого — почти трёхцветной.

— Пойду принесу инструкции по уходу, а вы пока последите за этим. Гарантирую, не заскучаете.

И Карато-сэмпай уже собралась отойти от стола. Мидзасаки поспешно окликнул её:

— Э-э, простите! Извините!

— Что такое, парень с каштановыми волосами?

— А разве он не убежит, если вот так просто оставить его на столе?

Похоже, Дзёноути окончательно пришёл в себя и неторопливо затопал по столешнице.

— Не волнуйся. Эти малыши умные — когда подходят к краю стола, всегда разворачиваются обратно.

Сэмпай прошла прямо к шкафу в глубине кабинета и, не снимая Ротгельб с плеча, принялась рыться в выдвижных ящиках.

Раз нам велели наблюдать, мы уселись вокруг длинного стола, словно оцепив Дзёноути кольцом. Бегающий по столу хомяк был милый. Хотя я полагал, что через несколько минут мне это надоест.

— Удобная привычка — не слезать со стола. Если просто так оставить, он ведь и не сбежит, да?

Когда Мидзасаки с восхищением сказал это, Каннаби пробормотала:

— Как жалкие старшеклассники, запертые на территории школы.

С какой вообще точки зрения это было сказано?

— Иногда так и хочется вырваться наружу, но вырваться никак нельзя, да... школа?

Я и не знал, что у Ивамы внутри прячется такое желание.

Перекидываясь ленивыми репликами, мы смотрели, как Дзёноути мечется по длинному столу. Но, как и было сказано, стоило ему добраться до края, как он тут же поворачивал назад. Похоже, он прекрасно понимал, что падать опасно. Какой умный малыш.

— Что до ухода, то будем делить его между собой, но ещё надо подумать, чем вообще заниматься по основной линии клуба.

Когда я задал направление разговору, первой кивнула Ивама.

— Например, расследования и исследования... посмотреть, чем занимались сэмпаи до нас, и пробовать повторять, пусть даже сперва с подражания.

Ивама до сих пор не подала заявление о вступлении, и сегодня вроде как пришла лишь «на пробу», а энтузиазма у неё было больше всех. По тому, как она говорила, казалось, она уже считает себя полноправным членом клуба.

Мидзасаки приложил руку к подбородку и сделал серьёзное лицо.

— Когда вокруг столько разных живых существ, может, у нас даже получится проводить на них какие-нибудь исследования. Это всё-таки старшая школа Цунанагай — не станут же их держать тут совсем без причины.

— На хомяках ведь знамениты эксперименты с лабиринтами, да? Говорят, у них довольно высокая обучаемость.

— Ложный лабиринт...

Пропустив мимо ушей загадочное замечание Каннаби, я озвучил свою тревогу:

— Если делать что-то по обучению и когнитивным способностям, можно и волнистика задействовать. Но хомяков, включая Дзёноути, тут вроде только двое, а попугайчик вообще один. Боюсь, выборка у нас получится слишком маленькой.

— Но если начать с маленькой выборки как с пробного исследования, этого может хватить. Например, если просто измерять скорость обучения у одного и того же индивида, то, повторив опыт несколько раз, мы всё равно соберём данные, которые в какой-то степени будут осмысленными.

— Повторная причинность...

— Именно!

...Именно ли?

— Слушай, я так рад, что Гамма-сан сегодня пришла. Сразу спокойнее.

Когда Мидзасаки вдруг окрестил её своим самодельным прозвищем, Ивама среагировала на полтакта позже:

— А? Я?

— Ну да, ты. Если прочитать «Ивама» через дзюбако-ёми, как раз и получится «Гамма», разве нет?

— Понятно... Значит, как Дельта.

— Но Дельта ведь не дзюбако-ёми.

Оба чтения там вообще-то кунные.

— Да ладно тебе, какая разница. Разве не классно? У нас и номера в списке соседние, и греческие буквы тоже соседние.

— Это правда! Мидзасаки-кун, ты очень хорошо придумал.

— Хе-хе. Ну конечно, оставь это мне.

Уход Ивамы в сторону был безупречен, как и следовало ожидать. Мидзасаки явно хотел увести разговор к тому, как судьбоносна наша встреча с Ивамой, но Ивама ловко перекрыла ему путь, просто похвалив его воображение.

— Но, Гамма-сан, почему ты сегодня вдруг пришла?

Когда его лишили той дорожки, по которой он собирался идти, Мидзасаки тут же сунулся в единственное место, которого мне особенно не хотелось касаться.

Я вовсе не собирался скрывать это любой ценой. Просто пока не рассказывал. Но почему-то о том, что произошло в субботу, мне было трудно говорить именно с Мидзасаки. Отчасти потому, что он совершенно точно стал бы подкалывать меня за прогулку сразу с двумя девушками, но ещё и потому, что сама субботняя вылазка была запутанным клубком из тонких отношений между Ивамой и Каннаби и моего собственного не менее тонкого участия в этом деле — словом, объяснять всё это было тяжело.

— ...Печень.

— Печень?

Мидзасаки склонил голову на слова Каннаби. Где-то я уже видел этот ход.

— Рио сказала, что хочет посмотреть на печень в формалине, и я притащила её сюда.

Наступила короткая пауза.

— Я такое говорила?.. Мм, хотя... нельзя сказать, что совсем не говорила...

Разумеется, не говорила, но Мидзасаки поверил сразу и, оглядев кабинет, сказал:

— Что-то я тут ничего такого не вижу. Может, в препараторской.

Раз уж разговор так удачно увели в сторону, я сменил тему:

— Кстати, а бумажку нашли?

Мы все четверо посмотрели в глубину кабинета. Карато-сэмпай стояла к нам спиной перед шкафом и продолжала шуровать в ящике. Сидевшая у неё на плече Ротгельб, скучая, игралась с волосами сэмпая.

— Может, пойдём поможем искать?

Когда я окликнул её, сэмпай вздрогнула и обернулась. Ротгельб весело качнулась у неё на плече.

— А... нет, да, всё нормально. Для хомячка я нашла.

Сэмпай закрыла ящик и подошла к нам. На стол она положила один-единственный старый лист формата B5.

— Прости-и. Я сказала, что дам вам всё, но там такой бардак, и нашла я только это. Остальное буду искать понемногу, так что на сегодня простите, ладно?

Я посмотрел на лист. Это был рукописный листок на разлинованной бумаге. Цветными ручками, с рисунками, аккуратно и по шагам там объяснялось, как ухаживать за хомяком. Стояла дата — апрель, четыре года назад. Наверно, это ещё сэмпаи сэмпая делали. Видимо, листком часто пользовались: края были слегка потрёпаны. Особенно в глаза бросалась надпись в правом верхнем углу, выведенная красным фломастером: «Не выносить!»

— Тайный рецепт, передаваемый из поколения в поколение. Вообще-то, конечно, надо было бы всё это перевести в цифру и всё такое, но я в этой... ну, цифровой штуке совсем плоха-а. Ну что, давайте попробуем сегодня вместе с этой старшей сестрёнкой? В целом там всё как в инструкции, но есть ещё всякие тонкости.

Меня кольнуло лёгкое чувство неловкости. И не потому, что она сказала «тонкости». К своеобразной манере речи сэмпая я уже привык. Скорее... во всём её облике теперь чувствовалось что-то другое.

До сих пор она выглядела как вялый подработчик, сбрасывающий работу на других, но сейчас наконец стала похожа на настоящего сэмпая... или, вернее, почему-то вдруг стала казаться добрее.

Сэмпай ласково погладила Дзёноути кончиком пальца и пошла за газетой.

— Так, сначала рвём газету. А, парень в очках, можешь тоже помочь с уборкой?

И так впятером мы принялись ухаживать за Дзёноути.

Наверно, потому что всё это время она занималась ими сама, у сэмпая техника была превосходная, а указания — точные до мелочей.

Решив, что мы вчетвером уже справляемся, сэмпай на соседнем столе параллельно начала чистить клетку второго хомяка — Рокудзё Кавахары.

— Они сразу начинают драться до крови, так что, если выпускаете их, сажайте Рокудзё Кавахару на отдельный стол от Дзёноути, ладно?

С этими словами она вытащила из клетки и Рокудзё Кавахару. Этот хомяк был мышастого цвета и чуть поменьше Дзёноути. Интересно, говорить про хомяка «мышастый» — это вообще не оскорбительно?

— Мышастый хомяк...

Я услышал, как Каннаби тихо пробормотала это себе под нос, и мне стало неловко оттого, что подумали мы одно и то же.

Всё, что нужно было делать, уже было записано в инструкции, а указания сэмпая были настолько уместны, что мы без всяких происшествий закончили весь необходимый уход. Пока сэмпай кормила прочую живность, нам поручили давать лакомства Дзёноути и Рокудзё Кавахаре.

— Только не перекармливайте их семечками, ладно? Они жирные, и те сразу растолстеют. Они почти не любят его есть, но лучше всего всё-таки именно специальный хомячий корм.

Мне показалось странным, что хомяки не любят хомячий корм, но сэмпай была права. Когда мы протягивали его, они сначала брали, но очень быстро теряли интерес и бросали.

Карато-сэмпай быстро закончила весь обход работы и вернула Ротгельб, всё это время сидевшую у неё на плече, как пиратский напарник, обратно в клетку.

— Хорошо-о...

— Ага-ага, Ро-тян, хорошо, да-а?

Несмотря на смысл слов, Ротгельб выглядела недовольной — будто ей всё ещё хотелось сидеть снаружи, — и что-то сердито бормотала. Но сэмпай защёлкнула дверцу клетки карабином.

— Слушайте, я правда очень рада. Что вы все пришли.

Карато-сэмпай с ослепительной улыбкой посмотрела на нас.

— Не думаю, что у меня осталась какая-то особая привязанность именно к этому клубу. Всё, что процветает, неизбежно клонится к упадку — не просто так же он дошёл до такого состояния. Но, понимаете... люди могут уйти из биологического клуба, а вот эти малыши уйти не могут.

Ротгельб цеплялась за клетку так, словно хотела, чтобы Карато-сэмпай её погладила. Дзёноути и Рокудзё Кавахара бегали по длинному столу. Черепаха Тортойз Генри Хаксли громко плескалась в воде, словно тоже чего-то требовала.

— ...Эм, —

начала Ивама.

— Вы когда-нибудь вели какие-нибудь записи? Наблюдения, поведенческие эксперименты — с использованием этих животных?

— Ого. Эксперименты?

— Если мы будем только ухаживать за живыми существами, это не будет похоже на клубную деятельность. Мне бы хотелось знать не только как за ними ухаживать, но и чем вообще тут занимались.

Она сказала это. Молодец. Мы вступили в биологический клуб не затем, чтобы стать комитетом по уходу за зверьём.

Сэмпай ненадолго задумалась, потом хлопнула в ладоши.

— А, точно. Раз уж вы об этом... я как раз недавно нашла вот такую штуку.

Вернувшись к шкафу в глубине кабинета, сэмпай принесла деревянную доску размером примерно с доску для го.

На доске вертикально стояли тонкие деревянные перегородки, образуя запутанные проходы. Сверху всё было закрыто прозрачной акриловой пластиной. Лабиринт. Маленький, для зверька. Ложный лабиринт.

— Это что, лабиринт для хомяка?

— Именно, парень с каштановыми волосами. Обучаемость у хомяка — не шутка. Если это Дзёноути, он наверняка и сейчас пройдёт его, не заблудившись.

Сэмпай поставила лабиринт на тот самый длинный стол, вокруг которого мы собрались. Дзёноути, до сих пор бродивший по столешнице, тут же проявил к лабиринту интерес.

— О, давайте попробуем.

Сэмпай подняла Дзёноути и посадила у входа. Но лабиринт, видимо, был уже слишком старый, и в этот самый момент часть наружной стенки неуклюже отвалилась. Дзёноути потопал прочь в направлении, противоположном лабиринту.

— Ну во-от. Так, конечно, не пойдёт.

Открыв боковой шкафчик вдоль стены кабинета, сэмпай принесла рулон клейкой ленты. Мидзасаки взял его, чуть нахмурился, поставил рядом с лабиринтом и заглянул на нас через отверстие картонной втулки.

— Тут почти ничего не осталось.

Понятно. Ленты осталось самую малость. Почти мусор. На починку лабиринта её явно не хватало.

— Простии. Наверно, это вообще всё, что осталось в кабинете биологии. Придётся просить у Токумуры-сэнсэя или в студсовете.

Что ж, заставлять лабиринт работать именно сегодня не было нужды. Наградой за прохождение должна была служить еда, но Дзёноути и так уже сегодня перепало немало лакомств, так что мотивация у него, скорее всего, была невелика.

Я как раз об этом думал, когда раздвижная дверь у входа в кабинет биологии загремела. Она была заперта и не открылась, после чего её дёрнули ещё раз.

— А, секундочку, пожалуйста!

Сэмпай лёгкой трусцой поспешила ко входу. Щёлкнул замок. Дверь отъехала в сторону.

— М? Первогодки? Простии — у нас до этого был выпущен волнистик, вот я и заперла, чтобы дверь случайно не открыли. Проходите, проходите.

Я был идиотом, что хоть на секунду успел заинтересоваться: а вдруг это новые желающие вступить.

Вошли лица, которые я слишком хорошо знал. Ватари — тот самый, что во время ярмарки кружков насмехался над нами в кабинете физики. И ещё двое. Оосава — худой парень, который, похоже, успел выкрасить волосы в яркий блонд, едва поступив в старшую школу. И Фудзито — всё с той же лохматой чёрной шевелюрой и толстыми очками, что и раньше. Эта троица ещё со средней школы всегда держалась вместе; все трое уже числились в физическом клубе. С Мидзасаки и со мной они были в отвратительных отношениях, хотя мы когда-то были в химическом клубе.

Мидзасаки часто зовёт их «трио Отото», складывая по слогу из их фамилий. Звучит глупо, поэтому мне тоже нравится.

Я слышал, что все трое уже подали заявления в физический клуб. Значит, пришли, скорее всего, просто позлорадствовать.

— Вас заинтересовал биологический клуб?

Ватари резко качнул головой Карато-сэмпай, которая, ничего не зная, пыталась встретить их по-доброму.

— Нет, мы из физического. Сегодня у нас выходной, и Микагэ-сэмпай велел нам посмотреть, чем заняты другие клубы. Химический и биологический.

— А... вот ка-ак.

Какие же бесстыжие гады. Они прошли мимо сэмпая и подошли к столу, у которого мы собрались вокруг Дзёноути.

— Фу, мыши?

Фудзито — чёрные волосы, очки — дёрнулся назад при виде Рокудзё Кавахары.

— Это не мышь. Это хомяк.

При Иваме, Каннаби и сэмпае мне не хотелось затевать склоку, но слова сами вырвались.

— В конце концов одно и то же. Я просто мышей и такое всё не люблю.

Тогда вообще не заходи в кабинет биологии, Дораэмон, — подумал я, но вслух, при девушках, говорить не стал.

Ватари — длинноволосый, каштановый — бросил взгляд на Фудзито, который держался подальше от стола, и подошёл к нам.

— Устал играться с пробирками и теперь переключился на хомячка, Дельта?

— Мы не играемся. Сегодня нас просто учат уходу. Если тебе неинтересно, иди домой и занимайся своими волнами.

Я ответил резче, чем хотел, и воздух в кабинете биологии сразу стал колючим.

— И что с того? Я пришёл с дружеским визитом понаблюдать.

Ничего дружеского во взгляде Ватари не было. Скучающе протянув руку, он словно собирался потрогать Дзёноути.

— ...Кусается.

Совершенно внезапно подала голос Каннаби.

— Этот хомяк — если вцепится в палец, не отпустит, пока ты не умрёшь.

Прямо как щёлкающая черепаха.

Но эффект оказался мгновенным. Ватари отдёрнул руку так резко, будто и правда испугался. А потом, наверное почувствовав неловкость, тем же взглядом мелкого хулигана обвёл кабинет биологии.

— Животных тут полно.

— Ну да. Это кабинет биологии. Было бы странно, будь тут камертон.

Пропустив колкость Мидзасаки мимо ушей, Ватари уставился на меня. Это был тот самый его взгляд: когда он думает, будто оказывает тебе услугу, открывая рот, хотя его никто не просил.

— Ты в курсе, Дельта? У того, что биологический клуб дошёл до такого состояния, есть причина.

Я не мог поверить, что он ляпает это при сэмпае из биологического клуба, но сама эта «причина» меня заинтересовала. Я не перебил — только смотрел на Ватари в ответ.

— Четыре года назад, даже когда клубную деятельность жёстко урезали, кто-то всё равно должен был продолжать уход за животными. И это вытянул короткую соломинку. Новички почти перестали приходить, а если кто и вступал, то, похоже, только любители зверюшек. В итоге над биологическим клубом начали смеяться как над клубом любителей животных, и народ, который раньше шёл туда, потёк в другие места.

Только вывалив всё это разом, Ватари будто вспомнил, что Карато-сэмпай всё ещё здесь.

Наверняка наслушался от Микагэ-сэмпая. История звучала убедительно. Но даже если так — здесь такое говорить было нельзя. Краем глаза я заметил, как Карато-сэмпай чуть шевельнулась, но не смог заставить себя посмотреть на неё прямо.

Я уже открыл рот, чтобы возразить, но Ватари остановил меня жестом руки.

— Вступай хоть в какой клуб... только не стань скучным человеком.

Наверно, именно это ему и хотелось сказать. Удовлетворённый, он развернулся и пошёл к выходу.

Не твоё дело.

Фудзито, похоже, хотел как можно скорее убраться подальше от мелких животных, и первым двинулся к двери. Оосава — худой блондин, всё это время молчавший, — неловко наклонил голову и пошёл следом.

И тут эта светлая макушка исчезла из моего поля зрения.

Почти одновременно оттуда донёсся громкий грохот. Звук был такой, словно разом разбилось множество стеклянных сосудов. Мы вскочили и бросились туда.

Оосава упал. Само по себе это было ещё ладно — он из тех неуклюжих, кто спотыкается, если не смотрит под ноги, — но, похоже, при падении он врезался в ведро, полное битого стекла. Светло-голубое ведро с надписью «Несгораемый мусор» опрокинулось, и осколки разлетелись по полу.

— Ай-ай-ай...

— Эй, ты что творишь, идиот?

Ватари, явно раздражённый, помог Оосаве подняться. Тот тёр обе ладони, будто ударился ими.

— Ты в порядке?.. Ты ведь не трогал стекло, да?

Как и следовало ожидать от доброй Ивамы, первой к ним подбежала именно она.

— А... э-э... н-нет... вроде нет. П-простите.

Перед Ивамой уши Оосавы мгновенно стали ярко-красными, и он начал заикаться. Какой же он всё-таки простой.

Я подошёл к рассыпанным осколкам и поставил перевёрнутое ведро обратно.

— ...Только уберите за собой.

— Да знаю я.

Раздражённо ответив мне, Ватари повернулся к Карато-сэмпай:

— Простите. Можно веник одолжить?

— Веник?.. Да. Вон там, в шкафчике с уборкой в глубине.

Пока Ватари и Оосава ходили за веником, мы с Фудзито и Мидзасаки подняли крупные осколки. Ивама тоже присела рядом со мной.

— А, нет-нет-нет. Гамма-сан и вы не обязаны. Мы сами.

— Нет. Я помогу.

В конце концов к нам присоединилась и Каннаби, потом Ватари с Оосавой вернулись с веником и совком, и уборка закончилась в мгновение ока. Последние мелкие осколки Фудзито собрал, приматывая их к руке клейкой лентой.

Пока троица Отото не выскочила поспешно наружу и дверь с грохотом не закрылась, Карато-сэмпай стояла словно оглушённая.

— Простите. Они учились со мной в одной средней школе... такие люди — говорят подобные вещи и даже не чувствуют за собой вины.

Мидзасаки склонил голову перед сэмпаем. Только тогда сэмпай будто очнулась и покачала головой.

— Не-не, всё нормально. Выживает сильнейший. И всё, что он сказал, правда... простии.

— Не извиняйтесь.

— Я что-то устала. Давайте на сегодня закончим и пойдём домой.

Благодаря трио Отото атмосфера испортилась окончательно. Никто не возражал.

Что ж, видимо, первый день у нас должен был пройти именно так.

Мы уже начали убирать всё по местам —

и тут обнаружили, что Дзёноути исчез.

— Уверена, кто-то из тех троих унёс его!

Карато-сэмпай не кричала, но в голосе у неё внезапно прорезалась сталь.

Его не было в лабиринте. В клетку он не вернулся.

В тот миг, когда мы отвлеклись, Дзёноути бесследно испарился с длинного стола.

— А он не мог упасть?

Мне ничего не оставалось, кроме как высказать это предположение.

— Они ужасные люди, но не такого сорта, чтобы вытворять настолько бездумные вещи.

— Дзёноути никогда не падает со стола. Никогда. Уж я-то знаю лучше всех. И потом — я вас ещё слишком плохо знаю, чтобы безоговорочно принять на веру твою оценку тех троих.

Справедливо. Пока я колебался, подбирая слова, заговорила Ивама.

— Эм... а может, его испугал тот шум? Когда упало ведро со стеклом, звук был очень громкий. Если он от этого сорвался с места, мог и свалиться со стола...

— Нет. Не так. Когда хомяк чувствует незримую угрозу, он сперва замирает и осматривается. Если бы он рванул во весь дух, хищник сразу бы его заметил и съел, разве нет?

Как и следовало ожидать — в поведении животных сэмпай явно разбиралась. Её объяснение звучало убедительно.

Но в её версии всё равно было кое-что, что я не мог принять.

— Сэмпай говорит, что это сделал кто-то из той троицы, но правда ли? Один из них и так боялся хомяков. Другому Каннаби уже наговорила про то, что Дзёноути кусается, — ему бы и в голову не пришло брать его в руки. А тот, кто упал, ударил обе ладони.

— ...

Сэмпай не стала спорить. Я продолжил:

— Когда те трое выходили из кабинета биологии, я смотрел на них. Ни у кого из них не было видно Дзёноути, и следов того, что он убежал у них из-под ног, тоже не было. Значит, по какой-то причине Дзёноути всё-таки свалился со стола и до сих пор находится в этом кабинете. Давайте разделимся и начнём искать.

На это она уже тоже не смогла возразить. На миг закрыв глаза, будто признавая свою ошибку, сэмпай сказала:

— ...Ты прав. Так и сделаем. Я не хотела обвинять вас... простии.

Она неловко опустила взгляд и отвернулась.

Воцарилось почти мучительное молчание.

Мы переглянулись вчетвером и кивнули друг другу. Как ни крути, надо было найти Дзёноути.

К счастью, кабинет биологии был устроен так, чтобы Ротгельб не могла улететь. Дверь, через которую вышли те трое, мы сразу заперли, чтобы её нельзя было открыть снаружи. Дверь в препараторскую тоже была заперта, а сама препараторская пустовала, так что открыть её с той стороны было некому. По словам Карато-сэмпая, в кабинете биологии почти не было щелей — именно затем, чтобы снаружи не проникали насекомые и мелкие зверьки.

Иначе говоря, сейчас это пространство было герметичной комнатой без выхода для хомяка, и если только Дзёноути не провернул какой-нибудь сложный трюк, можно было считать, что он всё ещё где-то внутри.

Мы разделились и начали поиски по кабинету биологии.

Длинный стол, на котором сидел Дзёноути, мы пока оставили как есть — чтобы не нарушать обстановку. На нём были только клетка и лабиринт. Что в них Дзёноути нет, мы уже проверили. Мы начали осмотр с пространства вокруг стола, затем, на всякий случай, заглянули каждый в свои сумки, а потом постепенно стали расширять зону поиска.

Я пошёл в глубь кабинета. Там было навалено всякого хлама, и мест, где мог спрятаться хомяк, хватало. Для начала я принялся осматривать ближайший шкаф.

— Подожди.

Из-за спины донёсся голос сэмпая. Я обернулся.

— Здесь посмотрю я. А ты всё-таки иди поговори с теми тремя. На всякий случай.

— ...Простите, но я не думаю, что они похитили Дзёноути.

— Тогда объясни, как Дзёноути исчез со стола.

Я не нашёлся что ответить. В каком-то смысле стол тоже был замкнутым пространством. Для хомяка вокруг были сплошные отвесные обрывы. Сэмпай сказала, что он ни разу не падал.

— Нет... не в этом дело. Простии.

Когда я промолчал, Карато-сэмпай сама извинилась.

— Я в туалет. Как выйду — запирайте и продолжайте искать.

И, сказав это, она выскочила из кабинета биологии — почти бегом, только у самой двери чуть сбавив скорость.

— Так... и что делать? —

пробормотал Мидзасаки. Ивама положила руку на входную дверь.

— Для начала я запру.

Щёлк.

Так кабинет биологии снова стал закрытым пространством. Дзёноути должен быть где-то здесь.

Я окинул взглядом кабинет биологии, который для хомяка был размером с маленький необитаемый остров, и вздохнул.

— ...Ничего не остаётся, кроме как продолжать искать по-честному.

— Да.

Уставившись в старый дощатый пол, мы какое-то время молча искали. Похоже, в конце учебного года тут провели большую уборку — мусора почти не было, а пол, видимо, ещё и натёрли воском, потому что наши сменные тапки тихо поскрипывали. Дзёноути сегодня уже успел довольно много съесть. Может, он оставил хоть одну-две какашки.

— ...Дзёноути-кун, почему ты исчез со стола?..

Через некоторое время пробормотала Ивама. Каннаби подняла лицо.

— Странно. Прямо как камикакуси.

— Как и вы с Дельтой, я тоже не думаю, что те трое тут замешаны. Они мерзкие, но всё же не настолько.

Я почему-то снова подошёл к шкафу в глубине кабинета.

— Не знаю, связано это или нет, но... вам не показалось, что сэмпай сегодня немного странная?

На мои слова Мидзасаки кивнул.

— Ага. Как будто она что-то тёмное там скрывала.

Когда я попытался искать в этом месте, она вдруг меня остановила. Возможно, тут и правда пряталось что-то, связанное с исчезновением Дзёноути... скорее всего, нет, но проверить ничего не стоило. Я начал выдвигать ящики шкафа один за другим, снизу вверх.

Это должен был быть тот самый шкаф, в котором Карато-сэмпай искала инструкции по уходу и в итоге достала один лист. Но поразительно — все ящики были пусты.

— ...Что-нибудь нашёл?

Рядом со мной уже стояла Ивама.

Покачав головой, я вынул из верхнего ящика единственную вещь, которая там лежала, — папку-кольцевик.

— Вот и всё, что было в шкафу.

— Мм?.. Альбом?

Я передал его Иваме. Когда она открыла толстую папку, оказалось, что она набита фотографиями.

— Да. Альбом, который прошлогодние выпускники сделали, верно? Токумура-сэнсэй мне его показывал.

Мидзасаки и Каннаби тоже заглянули внутрь. Ивама неловко перелистывала толстые страницы. На них был записан тот биологический клуб, каким он был ещё до того, как сократился до одного человека.

— Членов немного, но... кажется, им правда было очень весело.

Глядя на фотографию, где клубовцы смеются вокруг Ротгельб, Каннаби прочитала подпись:

«Мы принимаем Ро-тян в ряды новых членов. Даже когда начнутся летние каникулы, пусть Ро-тян не будет одиноко!»

Этот снимок, кажется, был сделан около года назад, сразу после Золотой недели. На следующей странице уже была групповая фотография из кабинета биологии, снятая перед самыми летними каникулами, с подписью о том, что третьегодки уходят.

Я слышал, что в этой школе многие третьегодки с начала летних каникул начинают переключаться на подготовку к экзаменам. Самое позднее они заканчивают клубную деятельность к культурному фестивалю в сентябре. Но в прошлом году старшие из биологического клуба ушли, не дожидаясь даже конца лета.

Выходит, после этого месяцев восемь Карато-сэмпай одна ухаживала за животными?

— Одиноко, да-а...

Из клетки, стоявшей в глубине кабинета, донёсся голос Ротгельб.

И в тот же миг по коже у меня пробежал холодок.

До этого её бормотание я слушал почти вполуха.

Но если никто только что не сказал «одиноко», с чего бы волнистому попугайчику произносить именно это?

Ротгельб появилась здесь в мае прошлого года. Третьегодки ушли в июле.

Карато-сэмпай осталась одна... и разговаривала с волнистиком...

Альбом едва заметно дрогнул. Это у Ивамы, державшей его, задрожали руки.

— Тащить на себе клуб в одиночку... это, наверно, было тяжело...

Сказав это, Ивама будто пришла в себя, захлопнула альбом и положила его обратно в ящик.

— Надо искать Дзёноути-куна.

Я тоже полностью отвлёкся на альбом. До сих пор не понимал, почему сэмпай пыталась скрыть именно этот шкаф, но по крайней мере к исчезновению Дзёноути он, кажется, отношения не имел.

И потом — при такой любви к животным, если бы там было хоть что-то, способное быть связано с пропажей Дзёноути, сэмпай ни за что не стала бы это от нас скрывать.

...А?

Я снова вытащил альбом. Наверно, из-за того, что толщина страниц была неодинаковой, он сам раскрылся именно на той странице, на которую я как раз собирался посмотреть.

«Дзёноути всё бежит и бежит. Это он крутит тренажёр — или тренажёр заставляет бежать его?»

На фото хомяк мирно бежал в колесе — обычная, спокойная сцена.

Но у меня в голове вспыхнула догадка.

Я перевёл взгляд на длинный стол, с которого исчез Дзёноути. Клетка, лабиринт и—

Чего-то не хватало!

— Мидзасаки, а где клейкая лента?

Оставив альбом раскрытым в выдвинутом ящике, я бросился к длинному столу.

— А? Клейкая лента?

— Та самая, почти мусорная, что сэмпай дала. Ты взял её и положил на стол, верно?

— Теперь как подумаю — её и правда нет... Погоди, а! Так вот в чём дело!

— В чём? — спросила Каннаби, и Мидзасаки скривился с самым явным раскаянием.

— Прости! Это всё из-за меня. Когда я поставил рулон ленты на стол, где был Дзёноути, я не положил его плашмя — поставил на бок. Как беговое колесо.

Я вспомнил, как он смотрел на меня через отверстие втулки.

Ивама тихо ахнула.

— Дзёноути-кун забрался внутрь, побежал вперёд, не понимая, куда движется, и вместе с рулоном свалился вниз.

Я кивнул.

— Да. Беговое колесо стоит на месте, а рулон ленты — нет.

— Но тогда где сама лента? Я смотрела на полу, её там не было.

Каннаби, будто что-то заметив, подошла к мусорному ведру. И подняла картонную втулку.

— Это... тот чёрноволосый из троицы —

И тут я вспомнил, как мы убирали стекло.

— ...Точно. Фудзито использовал упавшую ленту, чтобы собрать мелкие осколки.

Мы втроём собрались вокруг Каннаби. Втулка была старая — и уже пустая. Почти наверняка та самая, которую Мидзасаки поставил на стол рядом с Дзёноути.

— Думаете, здесь есть хоть какая-то зацепка? Может, спросить у Фудзито-куна, где она упала? Позвонить ему?

— Да, можно позвонить и—

— Подожди. Вот это.

Каннаби меня перебила.

Неужели она всерьёз говорит, что по картонной втулке можно понять, где сейчас Дзёноути?

— ...По-моему, тут немного крови.

Каннаби показала на часть втулки. На коричневом картоне виднелся тускло-красный след — будто кто-то слегка царапнул его.

— Ты уверена, что это кровь? Может, просто старое пятно от чернил.

— Давайте проверим!

Ивама тут же достала из кармана бумажную салфетку и осторожно потёрла тёмно-красное пятно.

На белой салфетке остался слабый красноватый след. Ясно. Похоже, кровь и правда свежая.

На мгновение мы все потеряли дар речи. Неужели Дзёноути поранился, когда упал? Крови было совсем немного, так что, возможно, рана несерьёзная, но... найти его нужно было как можно скорее.

Ивама с серьёзным видом задумалась.

— Но... если Дзёноути-кун правда ранен, тогда, может быть, мы сможем пойти по следу крови?

— Нет, Гамма-сан. На таком полу это вряд ли. Да и у хомяка крови совсем чуть-чуть.

Я посмотрел вниз. Едва начавшая разгораться надежда тут же сдулась. Тёмно-коричневый пол с чёрной текстурой. Даже если на нём и есть немного крови, мы её не увидим.

— Глазами — наверно, нет. Но... научно!

Научно — разве это вообще возможно?

— Если у нас есть какой-нибудь реактив, можно было бы отследить кровь. Например, люминоловая реакция используется в криминалистике и позволяет выявлять даже совсем крошечные её следы.

— Проблема в том, есть ли в этой школе вообще такие вещества, —

заметила Каннаби, но мы с Мидзасаки не смогли не переглянуться.

Обычно слова Ивамы закончились бы просто как очередная странная идея.

Но всё-таки это была школа Цунанагай.

Сразу после того, как Мидзасаки сорвался с места и выбежал из кабинета биологии, сверху по коридору загрохотали тяжёлые шаги. По коридору не бегают.

Поскольку ушёл он, ничего не объяснив, Ивама и Каннаби так и сидели с недоумёнными лицами.

— Давайте задёрнем шторы.

Я сказал только это. Мидзасаки скоро вернётся.

И действительно, едва я успел закончить, как в дверь постучали, и снаружи раздалось:

— Открывай.

Убедившись, что Дзёноути не сидит у нас под ногами, я впустил Мидзасаки обратно.

— Вот это да, Гамма-сан. Слишком уж хорошая у тебя была идея.

Тяжело дыша, он показал Иваме маленький серебристый пакет.

— Это...?

Мидзасаки вытащил из пакета распылитель — тот самый светящийся реактив для люминоловой реакции, который нам не удалось раздобыть на прошлой клубной ярмарке. Хонго-сэмпай тогда приготовила его с избытком и не успела использовать. К счастью, кое-что ещё осталось.

— Не может быть... люминол?

— Ага. Принёс из химического клуба.

Будто ему было жаль даже времени на дальнейшие объяснения, он широким шагом подошёл к тому месту у длинного стола, где сидел Дзёноути. Если рулон укатился вниз, то должен быть где-то возле стула Мидзасаки. Опустившись на одно колено, он показал мне знак «окей».

— Так. Гасим свет.

Я выключил свет. Теперь в кабинете оставался только слабый естественный полумрак, пробивавшийся из-за штор. В такой темноте даже слабое свечение на полу не ускользнёт.

— Раствор должен быть щелочным, да ещё и с перекисью водорода. Если попадёт в глаза — опасно, так что чуть отойдите.

Говоря это, Мидзасаки распылил реактив на пол.

Первый пшик. Ничего.

Второй пшик. Всё так же пусто. Неужели реактив слишком старый?

— ...Что вы делаете? — спросила Каннаби, и я ответил:

— Если здесь есть кровь, даже совсем крошечное её количество, этот реактив заставит её светиться. В конце учебного года пол покрыли воском. Если Дзёноути поранил лапку и оставил кровавые следы, то светиться будут именно его отпечатки.

Сколько прошло распылений? Всё ещё стоя на одном колене, Мидзасаки с каким-то небывалым для него напряжением продолжал брызгать.

— Во-о-о!

От возгласа Мидзасаки я сам невольно шагнул ближе и вгляделся в пол. В густой темноте на нём проступили бледно-голубые точки света. И точки эти были не хаотичны — через почти равные промежутки они выстраивались в линию.

— Есть! Засветилось!

У меня самого вырвалось это восклицание.

— Потрясающе... прямо как в криминалистике.

Ивама так увлеклась зрелищем светящегося пола, что её плечо почти коснулось моего.

В тёмном кабинете биологии сухо и звонко звучали короткие пшики распылителя. В темноте у наших ног вспыхивали всё новые и новые следы.

Я чувствовал, как это слабое свечение затягивает меня.

Наши знания по химии — и они действительно помогают решить реальную проблему, прямо здесь и сейчас.

Вот это и была наука в самом настоящем смысле слова.

Причина, по которой сломалось сакурное сердце. Причина, по которой скрывали возраст гинкго. Ивама уже не раз показывала мне, сколько неожиданного удовольствия даёт научный взгляд на странности вокруг нас.

Для такого человека, как я, прожившего до сих пор в довольно тесном мире, это было не иначе как коперниковским переворотом.

До сих пор мне, кажется, казалось, будто между изучением естественных наук и повседневной жизнью существует какая-то перегородка. Но наука существует не только для учёных.

Ею можно решать загадки. Ею можно добиваться своего.

Вот что значит смотреть на город, в котором живёшь, с плеч гигантов.

Пшики распылителя продолжали звучать с паузами.

Светящиеся следы тянулись до самой тумбы под раковиной у окна. Одна из её дверец была чуть приоткрыта. Мидзасаки, стоявший перед ней, дал мне знак. Я подошёл к входу в кабинет биологии и снова включил свет.

Под взглядами Ивамы и Каннаби Мидзасаки медленно открыл дверцу.

— А! Есть!

Ивама хлопнула в ладоши. Победа науки. Глаза Каннаби расширились, и впервые я увидел на её лице по-настоящему радостную улыбку.

Когда Мидзасаки выпрямился, на его перевёрнутой ладони аккуратно сидел Дзёноути.

Карато-сэмпай вернулась чуть позже, запыхавшаяся, когда мы уже оттирали пол.

Для простого похода в туалет её не было слишком долго, а если бы она пошла в ближайший, то и бежать бы не пришлось. Скорее всего, она всё-таки рванула за троицей Отото как за свидетелями, не желая терять время на попытки переубедить меня. Но раз сэмпай сама эту тему не поднимала, я тоже решил её не трогать.

Когда мы сказали, что Дзёноути найден, глаза сэмпая наполнились слезами, и она всё повторяла: «Спасибо, спасибо вам огромное». Даже услышав о рулоне ленты и о том, что хомяк поранился, она не рассердилась.

— Я просто рада, что вы его нашли. Только это и важно. Спасибо. Правда, огромное вам спасибо.

В конце концов у неё и правда выступили слёзы в уголках глаз.

Семья Карато-сэмпая держит ветеринарную клинику. Она позвонила Токумуре-сэнсэю и сказала, что сегодня заберёт Дзёноути домой. По виду рана была не такой уж серьёзной. Но какое-то время ему всё равно придётся посвятить восстановлению. С лабиринтом придётся подождать.

Время расходиться — пять вечера — уже приближалось.

Когда мы собирались уходить, сэмпай заметила, что один из ящиков шкафа остался выдвинут. Там, раскрытый, лежал альбом.

— А-а, как неловко.

Сказав это, сэмпай мягко закрыла альбом.

— Иногда всё равно смотрю его. Хотя вообще-то меня люди не должны интересовать.

Она медленно задвинула ящик обратно.

— Ро-тян, доброе утро!

— Ага-ага, Ро-тян, доброе утро!

И хотя на дворе уже был вечер, Карато-сэмпай ответила волнистику именно так.

— Знаете, сэмпай раньше и меня, и Ротгельб называла «Ро-тян». Так что мы и сейчас зовём друг друга Ро-тян.

Будто пытаясь скрыть смущение, она сказала это, а потом пробормотала:

— Кстати, вас ведь четверо. Не может же это быть просто совпадением... честно, ну и тип...

— ...В смысле? — спросил Мидзасаки, но Карато-сэмпай покачала головой.

— Да нет, ничего. Кстати, в альбоме не было случайно какой-нибудь бумаги?

— Бумаги? Гамма-сан, это что там было?

— Нет, ничего такого я не заметила... Сэмпай, вы что-то ищете?

— Нет. Если нет — и ладно. Следующее занятие послезавтра. Мне ещё надо зайти в учительскую за ключом, так что вы можете идти домой.

И, помедлив, добавила:

— Добро пожаловать в биологический клуб, птенчики.

Когда я поспешил к шкафчикам для обуви, там меня ждала только Ивама.

— А? А где Мидзасаки и Каннаби?

— Сказали, что у них срочное дело, и ушли домой раньше.

— За эти последние несколько минут? Да что у них могло быть за срочное дело?

— Кто знает.

Слегка склонив голову, Ивама словно только что вспомнила:

— Рэй велела передать Дел-тяну: «Пока-пока».

Ну мелкая дрянь.

Комментарий Каннаби мог быть только провокацией, а у Мидзасаки никакого срочного дела быть не могло. Это был их сговор, чтобы заставить нас с Ивамой идти домой вдвоём. В этом смысле они думали в унисон. В сущности, и с сакурой, и в субботу они уже проделывали подобное не раз.

Никогда я вам правду не расскажу.

Да, правду.

Когда мы уже собирались всей четвёркой выходить из кабинета биологии, меня не отпускала одна мысль, и я вернулся один, чтобы это проверить.

Меня мучил только один вопрос.

Правда ли тем, что сэмпай пыталась скрыть, был именно альбом?

— Если бы дело было в альбоме, мне не кажется, что его вообще нужно было бы прятать.

Это сказал Мидзасаки.

— Дельта ведь искал Дзёноути. И раз он просто подошёл к шкафу, останавливать его не было никакой причины. Если бы она и правда не хотела, чтобы содержимое альбома увидели, ей стоило бы просто ничего не делать. А так, остановив его, она только заставила нас открыть альбом.

Иными словами, он считал, что там было спрятано нечто ещё более подозрительное.

— А ещё эта фраза: «В альбоме не было бумаги?» Даже если ей просто было неловко, вопрос всё равно какой-то странный.

Каннаби думала о том же. И правда — слишком уж странно звучало.

И в тот момент меня осенило.

Оно должно было быть спрятано именно там. В том самом месте.

Я сказал им троим ждать у шкафчиков, а сам, пока сэмпай ходила за ключом в учительскую, вернулся в кабинет биологии и проверил это на месте. Всё оказалось именно так, как я и думал.

А когда я вернулся, Мидзасаки и Каннаби, которые вроде как должны были меня ждать, уже исчезли.

И в итоге мне ничего не оставалось, кроме как идти домой с одной Ивамой.

Мы спускались по склону, обсаженному гинкго. Листва на них уже была куда гуще, чем в тот день, когда мы ходили смотреть сакуру.

Ивама шла совсем рядом. Слишком близко. Даже когда я пытался украдкой взглянуть на её профиль, низкое вечернее солнце, висящее на западе, слепило так сильно, что ничего толком не разобрать.

— ...Нашёл? То, что Карато-сэмпай пыталась спрятать.

На вопрос Ивамы я кивнул.

Пока я колебался, говорить ли об этом вслух, Ивама заговорила первой:

— По-моему, это были инструкции по уходу.

Значит, она уже догадалась. Тогда и скрывать смысла не было. Я снова кивнул.

— Да. В прозрачных кармашках кольцевого альбома, который был рассчитан на документы формата A4, лежали листы плотной бумаги того же формата. Стороны без фотографий были плотно прижаты друг к другу, а в зазор между ними и была спрятана инструкция по уходу формата B5.

Тайник из бумаг.

Как только я убедился, что он там есть, я сразу вышел из кабинета биологии, так что не знал, сколько именно там листов. Но бумаг там было довольно много.

— Мне ещё тогда показалось, что этот альбом трудно листать, —

с лёгкой улыбкой сказала Ивама.

Вот именно. В первый раз я увидел этот альбом, когда мы с Мидзасаки приходили в кабинет биологии вместе с Микагэ Аей. Тогда его нам показывал Токумура-сэнсэй, а Мидзасаки быстро пролистал страницы.

Но сегодня, когда Ивама открыла найденный нами в шкафу альбом, листались они уже тяжело. И когда я пытался отыскать фотографию Дзёноути, стало заметно, что толщина страниц неровная.

Форма альбома изменилась.

И только мы с Ивамой — те, кто действительно открывал его сегодня, — могли почувствовать эту странность.

— Ты заметила это сразу, как только открыла?

— ...Да.

Но ни Мидзасаки, ни Каннаби она ничего не сказала. Что-то там кто-то прятал — значит, болтать об этом направо и налево было не к месту. И всё же, если об этом знают только двое — Ивама и я, — немного поговорить можно без всякой кары небесной.

— Когда я потребовал инструкцию, сэмпай пошла рыться в том шкафу. Возилась подозрительно долго, а в итоге принесла только один лист — инструкцию по уходу за хомяком. Сказала, что больше ничего не нашла.

— Да. Но, мне кажется, в тот момент у неё уже было всё. Просто она решила сделать вид, будто нашла только один лист, а остальное спрятать.

— На том листе красным было написано: «Не выносить». Значит, она не смогла заставить себя сунуть всё это в сумку и унести домой. Ей нужно было место, где можно быстро спрятать бумаги прямо в кабинете биологии.

Карато-сэмпай, движимая чувством долга, пыталась следовать правилу, которое когда-то записали в инструкции её собственные сэмпаи.

— Именно. Поэтому она и выбрала альбом. Наверно, подумала, что, если засунет бумаги между кармашками, их не найдут, если только не случится что-то уж совсем крайнее.

Но сэмпай допустила ошибку. Испугавшись, что инструкции найдут, она попыталась оттащить меня от шкафа. А этим только вызвала у нас подозрения. Промах, рождённый искренностью. И ещё эта её фраза, когда она узнала, что мы нашли альбом: «Там, случайно, не было бумаги?» — наверно, это была просто проверка, заметили ли мы её тайник. Но получилось только хуже.

Вопрос был в другом: почему?

Она могла бы просто отдать нам всё. Ничего компрометирующего там не было. И у сэмпая вроде не было причин скрывать инструкции по уходу.

— Но... зачем ей было так делать?..

Сбоку Ивама наклонилась ближе и заглянула мне в лицо с каким-то странно весёлым выражением.

— Это просто моя фантазия, так что выслушай, ладно?

И, продолжая идти медленно, она сказала:

— Если бы она отдала нам не только инструкцию по хомяку, но и все остальные... может, ей показалось бы, что она просто сваливает на нас вообще всё.

— ...А. Точно.

Мы были совсем новенькими. Это был наш первый настоящий день занятий. Даже если она и должна была показать нам, как ухаживать за животными, ей, наверное, было неловко сразу же вручать нам инструкции на всю живность в кабинете. Но разговор уже шёл к тому, чтобы передать нам всё, и ей понадобился предлог этого не делать. Вот она и спрятала остальное.

Её собственная неуклюжая доброта — желание так позаботиться о нас, чтобы мы этого даже не заметили.

Ивама продолжила:

— Дельта, помнишь дату на инструкции по хомяку?

— Кажется, апрель... 2020-го.

— Да. Апрель.

Четыре года назад. Мы тогда только-только перешли в шестой класс. Но то время я помнил очень ясно.

Месяц, когда объявили чрезвычайное положение.

Именно тогда порядок в школах и клубах резко изменился. В марте объявили о закрытии школ, а потом незаметно начался новый учебный год. И затем — апрель.

Раз Ивама вспомнила именно этот период, значит, у неё была причина. Я молча ждал продолжения.

— Мне кажется, это была инструкция, которую второ- и третьегодки того времени составили в отчаянии. Как и сказал тот друг Дел-тяна, даже когда клубную деятельность урезали, ухаживать за животными всё равно было нужно. Но старшеклассникам было трудно нормально обучать младших. Вот так и появилась эта подробная инструкция с кучей пометок.

Вот оно что.

Настолько подробное пособие в обычной клубной жизни, где всё передаётся из уст в уста, едва ли возникло бы само по себе.

— Значит, с самого начала всё было не в лучшем состоянии, да.

— Думаю, именно так это и воспринимала Карато-сэмпай. С того самого момента, как впервые получила эти листы.

Поскольку я всё-таки не Микагэ Ая, мне пришлось тихо загибать пальцы и считать. Карато-сэмпай поступила в старшую школу Цунанагай в апреле 2022 года. А третьегодки того времени были как раз теми, кто в момент составления инструкции учился на первом курсе.

Когда я действительно просчитал это, то вдруг осознал, насколько стремительно обновляется состав любого клуба.

Каждый апрель все, кто лично помнил, как всё было больше двух лет назад, исчезали.

К тому моменту, когда Карато-сэмпай вступила в клуб, ученики, знавшие биологический клуб до ограничений, уже все ушли. Все её старшие были из поколения, которое лишь кое-как продолжало уход за животными в урезанном формате.

Наверняка многое из того, что когда-то делало эту деятельность привлекательной, исчезло очень быстро. И то, что среди третьегодок осталась одна только Карато-сэмпай, а второгодок не было вовсе, говорило об этом красноречивее всего.

В отличие от физического клуба или химического клуба, биологический клуб не прошёл через ту бурю невредимым.

И инструкция по уходу, оставшаяся после всего этого, будто впитала в себя четыре года безысходности.

Для Карато-сэмпая она, возможно, и сама стала символом упадка биологического клуба.

— Поэтому, знаешь, мне кажется, что то, что сэмпай не отдала нам эти листы, было в каком-то смысле заявлением о решимости. Мол, раз уж наконец пришли первогодки, она не даст тому же самому повториться снова.

Правда ли это? Неужели Карато-сэмпай и правда думала настолько далеко?

Ну, как и сказала Ивама, всё это было продолжением фантазии.

— Может быть.

Я решил ответить только так. Даже если это и неверно, никто от этого ничего не потеряет.

Мы вышли на центральную торговую улицу, оживлённую вечерними покупателями. Сам того не заметив, я давно прошёл поворот к своему дому. Увлечённый Ивамой, я шёл в сторону станции вообще без всякой надобности. А объявить сейчас, так поздно, что я только что это заметил, было бы уже неловко. Раз уж всё равно возвращаться назад, может, и правда дойти до станции.

Пока я вяло об этом думал, Ивама, словно подбадривая саму себя, сказала:

— Давай стараться!

Закатный свет отразился в её глазах, и они вспыхнули каким-то упрямым сиянием.

— Мне правда кажется, что наш биологический клуб ещё может ожить, если это будем мы. Так что... давай стараться.

— ...Да. Давай стараться.

Мне показалось, что просто повторить за ней недостаточно, и я добавил:

— Положись на меня.

— И ты на меня. Положись.

Хотя мы обменялись самыми очевидными словами на свете, почему-то от этого становилось неловко и щекотно.

Из вытяжки маленькой забегаловки, мимо которой мы как раз проходили, потянуло ароматом бульона. Чёрт, я проголодался.

— Похоже, действие той сакуры уже начинает сказываться.

От этих слов Ивамы я сбился с дыхания и так сильно подавился собственной слюной, что согнулся пополам, отвернув лицо.

— А! Прости — я не в странном смысле... ну, то есть — удачная старшая школа, и мы ведь тогда загадывали желание на иномэ, помнишь? В таком смысле. Да.

— Всё нормально. Я понял.

— Правда?.. Но ты так сильно закашлялся.

— Не волнуйся. Со мной это довольно часто бывает.

— Хочешь платок?

Я покачал головой и вытащил из кармана бумажную салфетку. Наконец дыхание и диафрагма понемногу пришли в норму. Ивама какое-то время молча смотрела на меня, а потом, словно тщательно выбирая слова, заговорила:

— ...Но вообще, это ведь почти как чудо, правда?

— Чудо?

Мне показалось, что это ужасно не по-научному, но Ивама выглядела так, будто нисколько в этом не сомневается.

— Да. Чудо. Из-за всей той истории с сакурой я узнала, что есть такие люди, как ты, Дел-тян, — люди, которых можно назвать товарищами. А из-за того, что ты узнал, как я восхищаюсь такими людьми, Рэй подтолкнула меня в спину... и благодаря этому я подумала, что мне можно пойти именно по этой дороге. Впервые мне кажется, что я приняла решение ради самой себя — сама.

— Понятно, —

сказал я и кивнул.

Ивама колебалась. Стать той версией себя, которую хотят видеть другие, или пойти дорогой, по которой хочет идти она сама.

И, возможно, увиденная нами сакура стала далёкой причиной, приведшей её ко второму выбору.

С той самой знакомой улыбкой «Ты видел это?», обращённой ко мне, Ивама сказала:

— Потому что мы вместе увидели ту «счастливую сакуру», мне правда кажется, что именно поэтому я сейчас такая, какая есть.

Проводив Иваму до станции и отправившись домой, я поневоле начал перебирать в голове всё, что произошло с момента моего поступления.

Мне казалось, будто я успел раскрыть уже слишком много загадок.

Вместе с Ивамой я разгадал тайну Кансёдая и нашёл силуэт сакуры точно такой формы, как говорила легенда.

Я разгадал подоплёку клубной вербовки, которую устроила Микагэ, и в итоге решил вместе с Мидзасаки вступить в биологический клуб.

По приглашению Каннаби я раскрыл тайну гинкго и в процессе сам позвал Иваму в биологический клуб.

А сегодня, наконец, начались настоящие занятия клуба — и мы вчетвером вместе раскрыли загадку исчезновения Дзёноути.

Начало получилось сплошь из загадок, но именно эта идеальная цепочка и привела нас туда, где мы теперь были.

Удачная школьная жизнь — может, те сакуры на заднем холме и правда исполнили наше желание.

Та форма счастья, которую в этом году нашли только мы с Ивамой.

Бледно-розовое иномэ, которого больше никто не заметил.

...А?

Что-то зацепилось у меня на краю сознания. Совсем лёгкое чувство неправильности, но оно было явным.

В тот день, когда мы увидели иномэ, — почему тогда из её уст сорвались именно эти слова?..

Стоило мне усомниться, как я тут же начал замечать и другие вещественные доказательства, слишком уж убедительно указывавшие на участие одного человека.

И то уравнение тоже. И плакаты тоже.

А ещё — ах, вот оно что...

Подобно снежному кому, катящемуся с горы, подозрение росло и раздувалось.

Конечно, можно было списать всё на магию сакуры. Мы увидели в цветах иномэ — и потому у нас получилось счастливое начало школьной жизни. Но действительно ли этим всё объяснялось?

Историю с сакурой подстроил Мидзасаки. Пробное вступление в клуб подстроила Микагэ. Субботнюю прогулку подстроила Каннаби.

Хотя между этими тремя людьми изначально вроде бы не должно было быть никакой связи, поступки каждого из них в итоге привели к тому, что мы вчетвером оказались в биологическом клубе новыми участниками.

Как и сказала Ивама — почти чудо.

Но что, если это было не просто чудо?..

Наверно, она не уловила, что крутится у меня в голове, но, когда я перешёл пешеходный переход, оказалось, что меня там уже ждёт девушка. Когда наши взгляды встретились, она слегка поклонилась.

— Есть минутка?

Низким, прозрачным голосом, в котором невозможно было ничего прочесть.

— ...Мне нужно с тобой поговорить, Дельта-кун.

Это была Микагэ Ая.