Фрагмент: Кандык японский (Erythronium japonicum)

— Рио, почему рядом с тобой у всех вечно такое чувство, будто ты смотришь на них свысока?

Когда я впервые услышала это в свой адрес, меня охватил не столько шок, сколько облегчение.

Наконец-то они сказали вслух то, что на самом деле обо мне думали. Те девочки возненавидели меня и начали игнорировать вовсе не потому, что я сделала что-то уж совсем непростительное.

Не потому, что настояла на обследовании растительности, хотя погода была плохая и моросил дождь. Не потому, что пыталась увеличить число наших занятий сверх двух раз в неделю. И не потому, что отказала мальчику, который вдруг признался мне в любви, хотя нравился Сане.

Просто всё дело было в том, что я вела себя слишком высокомерно.

Я и сама об этом думала.

Конечно, я не ходила, выпятив грудь, и не заявляла: «Я тут важная персона». Я просто усердно готовилась к вступительным экзаменам в старшую школу. Становилась старостой класса, когда больше никто не хотел. Выдвигалась в президенты ученического совета, потому что меня рекомендовал учитель. Вызвалась стать президентом клуба науки, потому что хотела его оживить. Всё это понемногу и создало впечатление, будто я «задаюсь». Но я просто так жила.

— Ты всё время болтаешь о какой-то странной ерунде. Честно, разговаривать с тобой утомительно, Рио.

Так сказала мне даже Сана. По её словам, именно поэтому меня и начали игнорировать.

С товарищами по клубу науки я без конца говорила о науке. Мне это казалось увлекательным, а им, как выяснилось, — нет. Мне казалось, что я просто болтаю о том, что люблю, но, возможно, на деле я лишь в одностороннем порядке осыпала их своими знаниями — то есть вела себя свысока.

Было просто больно лишиться друзей из-за того самого, что приносило мне радость.

Хотя я и оставалась президентом клуба, ходить туда больше не могла.

— Ты просто жить не умеешь. Хотя данные у тебя отличные.

Юка подняла обе руки и сделала ими широкий прямоугольник, словно экран, заключив в него моё лицо.

Это был обеденный перерыв за зданием средней школы. Только мы вдвоём. Я без всякой причины торопливо проглотила рис, который жевала.

— Не умею… жить?..

Юка была единственным человеком, с кем я была настолько близка, что мне не нужно было вставлять скромное: «Да нет, ты преувеличиваешь». Юка хорошо меня знала. Она была куда милее меня, прекрасно играла в спорт и училась примерно так же, как я. Мы были одногодками, но в каком-то смысле она была куда взрослее меня. Поэтому похвалу от Юки я всегда принимала честно.

— Ты слишком часто выбираешь варианты с плохим КПД. Я не говорю, что в этом совсем нет смысла, но ты сама нарочно выбираешь более трудную дорогу. Староста класса, президент ученического совета… С твоими оценками, Рио, тебе вообще не нужно так цепляться за баллы внутренней оценки. И с клубом науки та же история. Хоть расшибись там в лепёшку, заработаешь разве что лишние очки в графе «чудачка».

— Вот как…

Я один раз прокрутила это у себя в голове, а потом сказала:

— Но с клубом науки всё не так. Мне не кажется, что это тяжело. Я занимаюсь этим, потому что мне это нравится. Тебе ведь тоже нравится баскетбол, Юка? То же самое.

Пусть отдача от этого и невелика, пусть это не приносит очков популярности, — когда ты делаешь то, что любишь, какая вообще разница, выгодно это или нет?

— Конечно, держаться за то, что тебе нравится, — это хорошо. Но у тебя ведь есть и другой вариант: не выставлять это напоказ. Тебе обязательно так цепляться за клуб науки? Там же сплошь одни замкнутые ребята. Тебе не обязательно так стараться ради этого места, Рио. Ты и в начальной школе ведь занималась своими исследованиями совсем одна, разве нет?

Юка была человеком прямым, но не из тех, кто станет злословить о других. Поэтому она говорила так о клубе науки не из презрения — просто пыталась выслушать меня и помочь понять, почему другие участники назвали меня высокомерной.

— Одна… да…

— Ага. Тебе не обязательно менять сам способ жизни. Просто научись делать это чуть ловчее.

В итоге мне даже не пришлось уходить из клуба науки. Совсем скоро я и так осталась там одна. В первом и втором классе у нас было обязательно состоять в каком-нибудь клубе, а вот для третьеклассников такого правила уже не было. И весной, едва мы стали третьегодками, все разом ушли — и мальчики тоже.

Младших там не оказалось.

— Новые первогодки — сплошная морока, понимаешь? Вот мы их и отваживали.

Это я услышала от Саны в день выпуска.

Катакури, который мне подарил Дел-тян, был раздавлен в плоскую лепёшку, совсем высох и сильно выцвел.

И всё же всякий раз, когда я на него смотрела, ко мне возвращалось то прекрасное воспоминание. Весна. Яркий бледно-розовый цвет, который манил насекомых.

Но мне кажется, истинная сущность катакури скрыта всё-таки под землёй.

В гербарии есть всё — от цветка до корня. Стоит мне увидеть тонкую, бережно выкопанную луковицу, и я вспоминаю о долгом терпении катакури, который понемногу копит крахмал — но лишь ранней весной.

Восемь лет.

Столько нужно проросшему катакури, чтобы зацвести.

Я не знаю, что «чувствуют» растения, — точнее, у растений без нервной системы никаких чувств быть не должно, — но если допустить, что в них всё же может жить нечто вроде чувства, тогда, возможно, катакури все эти восемь лет мечтает о дне своего цветения.

О том дне, когда оно робко вынесет на весеннюю сцену плод всех лет, пережитых глубоко под землёй.