Сё не говорит

Ивама в мгновение ока стала любимицей класса.

Стоило лишь посмотреть, как она ведёт классные дела, — и сразу становилось ясно, насколько она умна и собранна. Эта чудовищная выносливость — бралась за любую работу, прикрываясь званием «старосты», и при этом ни разу не показывала ни малейшей усталости. А главное — её сакурное очарование, которое притягивало к себе людей вне зависимости от пола.

Если бы всем велели на счёт «раз, два» показать на старосту класса, тридцать девять человек из сорока в первом «С» без колебаний указали бы на Иваму. Оставшийся один — сама Ивама — задумалась бы всего на несколько миллисекунд и, наверное, показала бы на второго старосту. Он тоже был вполне неплохим парнем, но, к несчастью, с Ивамой ему было не тягаться.

Из угла заднего ряда у коридора — в самый центр класса. Это, конечно, было лишь образное выражение: местами мы не менялись, — но на деле Ивама совсем перестала спокойно сидеть за своей партой.

Естественно, возможностей перекинуться с Ивамой парой слов у меня стало меньше. И всё же по утрам она по-прежнему бодро окликала меня: — Доброе утро! — а когда я передавал по рядам раздатки, всё так же шептала: — Спасибо. — Но почему-то уже всё, что было сверх этого, давалось мне тяжело, и теперь, словно всё перевернулось наоборот, я всё чаще начал ходить к парте Мидзасаки.

В итоге я так толком и не узнал, что Ивама собирается делать с клубами. После того разговора — прямо перед тем, как официально началась вербовка, — мы больше ни разу не возвращались к теме выбора клуба.

С тех пор я видел, как в класс к Иваме заходила девочка, похожая на её знакомую ещё по средней школе, чтобы что-то ей передать. Они обменялись таким жестом, будто между ними было: «Увидимся после уроков», — так что, похоже, её мысли и правда склонялись к баскетбольному клубу.

Тот раз, когда мы вдвоём поднялись на задний холм смотреть сакуру, наверное, и правда был чем-то вроде иллюзии.

Или же редкой случайностью — словно две бабочки вдруг столкнулись лбами.

Ивама часто выходила вперёд говорить от лица класса, но, если это был не урок математики, она никогда не разбрасывалась словами вроде «уникальность» и не восклицала: — Разделимся по группам и обсудим это… научно!

Интересно, выбросила ли она катакури — тот самый, весь в земле, сунутый в грязный пластиковый пакет из комбини? Если по какому-то ненужному великодушию она всё-таки где-то его оставила, мне было бы неловко, — но проверить это было никак нельзя.

В LINE последней нашей перепиской с Ивамой по-прежнему оставался тот обмен сообщениями насчёт фотографии.

— Кстати, я что-то давно не разговаривал с Ивамой-сан.

Посреди обеда Мидзасаки вдруг сказал это. В поле его зрения, почти на противоположной стороне класса, Ивама болтала с кем-то и смеялась. Парта Мидзасаки стояла сзади, у окна.

— Если тебя это так волнует, почему бы не пойти и не поговорить с ней?

— Да ну, если Дельта не будет рядом с Ивамой-сан, мне тяжеловато, понимаешь? Я ведь, в общем-то, сам по себе не очень общительный. Без повода начать разговор трудно.

Он хотел сказать окольным путём: «Ты ведь в последнее время не бываешь рядом с Ивамой-сан, да?» Ну и к чему это лишнее вмешательство.

— Не жди этого от меня. Если места поменяют, у меня с ней вообще не останется точек соприкосновения.

— Но, Дельта-кун.

Отреагировал не Мидзасаки, а сидевшая передо мной Микагэ Ая. Она обернулась к нам, держа в руке тэмакидзуси.

— Я слышала из некоего источника, что недавно Дельта-куна видели вместе с Ивамой-сан — вы вдвоём поднимались на задний холм и, кажется, прекрасно ладили.

— А? Серьёзно?! Настолько крупное происшествие?!

Оба были слишком уж очевидны. Мидзасаки прекрасно должен был знать, что всё это — результат его собственной схемы, а «некий источник» у Микагэ почти наверняка означал её старшего брата — Микагэ-сэмпая.

Когда я метнул в него взгляд, Мидзасаки демонстративно сменил тему.

— А, кстати, я ещё слышал, что кто-то видел девушку, похожую на Иваму-сан, в новом книжном, который открылся в центральной торговой улице.

— Ивама-сан вполне могла бы зайти в книжный.

— Я услышал это, пока собирал информацию о симпатичных девчонках из других классов: кто-то сказал, что видел в книжном просто невероятно милую девушку в нашей форме. Похоже, это лишь вопрос времени, когда весь мир узнает об Иваме Рио.

Как он вообще мог говорить про «симпатичных девчонок» вот так, прямо перед девушкой?

— То есть тот человек не знал, кто такая Ивама-сан?

Даже Микагэ с интересом посмотрела на Мидзасаки. И правда: если бы ты уже знал, как выглядит Ивама, вряд ли описывал бы её просто как «девушку в нашей форме».

— Ага, ага. Когда я спросил про приметы, всё очень походило на Иваму-сан. На значке класса было 1-C. Юбка длиной до колен, волосы в хвосте.

Продолжая смотреть на Мидзасаки, я лишь глазами указал на Микагэ. Её юбка тоже была чуть ниже колена, а волосы, хоть и иначе уложенные, тоже были собраны в хвост. Это был предупреждающий сигнал: если он продолжит, то начнёт, сам того не говоря, намекать, что Микагэ не относится к разряду «невероятно милых».

— А ещё, как там было… говорили, улыбка у неё словно распускающийся цветок…

Услышав это, Микагэ изобразила яркую, весёлую улыбку, которая ей совсем не шла.

— Тогда, возможно, это и правда Ивама-сан.

Если она делала это нарочно, чтобы поддеть Мидзасаки, я был всецело на её стороне.

Мидзасаки запаниковал при виде этой улыбки.

— А-а ещё, эм, что там было… точно — кажется, она весело разговаривала с невысокой девочкой. С девушкой, у которой на шее висели наушники.

Понятно. Тогда—

— Если это так, то, похоже, Иваму-сан можно определить уже однозначно.

Микагэ сказала это, имея в виду одну конкретную девочку — ту, которая почти ни с кем не разговаривала, кроме Ивамы.

Каннаби Рэй была девушкой с чёрной аурой.

Слова вроде «неприметная» или «обычная» ей не подходили. Это было не такое слабое впечатление — скорее, казалось, будто её окутывает плотная чёрная завеса, не подпускающая к ней людей.

Она была маленькой и худенькой. Чёрные волосы ровно обрезаны у шеи, а чёлка спадала так длинно, что закрывала глаза. К тому же голову она почти всегда держала чуть опущенной, так что лица её толком было не разглядеть.

Во время короткого утреннего классного часа — до прихода классного руководителя — и на коротком дневном, уже после его ухода, Каннаби сидела в наушниках. Разумеется, в школе они просто висели у неё на шее, но по дороге туда и обратно она, похоже, действительно надевала их на уши. Они служили ей чем-то вроде оберега, и никто не стремился заговаривать с ней сам.

Кроме одного человека: Ивамы Рио.

Поскольку по списку Каннаби шла сразу после Ивамы, её место было в самом первом ряду, у коридора, во втором столбце. Нельзя сказать, чтобы это было близко к Иваме, сидевшей сзади. И всё же Ивама часто подходила поговорить именно к Каннаби — наверное, потому, что рядом с ней никого больше не было. Заботливость, вполне в духе старосты. Наверное.

Даже я — сидевший сравнительно близко по списку — и Мидзасаки, который обычно чувствовал себя в общении куда увереннее, ни разу так и не поговорили с Каннаби по-настоящему.

В первую очередь потому, что причин говорить с ней не было. И дальше всё тоже должно было оставаться именно так, но—

В пятницу после уроков, когда первая неделя клубной вербовки уже подходила к концу,

Каннаби вдруг, по какой-то причине, появилась в кабинете биологии.

Мы с Мидзасаки пережили ту странную «вербовку» в понедельник, а уже на следующий день, во вторник, подали заявления на вступление в биологический клуб. На плакате перед кабинетом биологии было написано, что обычные дни занятий клуба — понедельник, среда и пятница. В среду мы пришли туда, но кабинет был даже не открыт, а Токумура-сэнсэй ушёл на совещание. Поэтому, когда мы снова заглянули туда в пятницу, увидели Каннаби — она сидела там одна.

— Э-э? Каннаби-сан?

Первым, распахнув дверь, отреагировал Мидзасаки. Каннаби посмотрела в нашу сторону и, кажется, уже собиралась что-то сказать, но—

— …А, ну… эм… в общем…

Губы у неё шевельнулись вот так — и в итоге она так ничего и не произнесла, снова опустив взгляд.

Если в это время она находилась в кабинете биологии, значит, клуб, вероятно, её чем-то заинтересовал, но, глядя на то, как она просто молча сидит, понять это было трудно.

Ухо, выглядывавшее из-под чёрных волос, было ярко-красным. Если говорить доброжелательно, её можно было назвать застенчивой; если нет — она казалась просто неловкой в общении. Ладно я, но даже Мидзасаки, который обычно без труда разговаривал с людьми, в такой ситуации и с таким человеком, похоже, не нашёл подходящих слов и ограничился лишь странно официальным приветствием.

— Извините за вторжение.

Токумура-сэнсэй, похоже, сегодня опять отсутствовал в школе по делам. В результате возникла невыносимо неловкая ситуация: в кабинете биологии остались только мы трое — я, Мидзасаки и Каннаби.

К слову, Карато — единственная старшеклассница в клубе — вообще ни разу не показывалась на занятиях. Мы её даже поблизости не видели. По словам Токумуры-сэнсэя, по утрам или в обеденный перерыв она заботилась о животных, а после уроков сразу уходила домой.

Каннаби, по крайней мере, не держала наушники на ушах, но всё равно сидела молча и что-то писала в тетради. Заговорить ли с ней, было совершенно непонятно. В это время мы с Мидзасаки, чтобы кабинет окончательно не погрузился в атмосферу поминок, возобновили разговор об оптических изомерах.

Но, разумеется, ни я, ни Мидзасаки не считали, что можно просто оставить всё как есть.

— Так. Давайте хотя бы представимся.

После того как волнистый попугайчик протянул: — Одиноко-о… — и воздух на секунду немного разрядился, Мидзасаки тут же вклинился в эту паузу со своим объявлением и встал. Время он выбрал удачно. Я согласно кивнул.

— Меня зовут Идзута Сё. Мой сильный предмет — биология, а слабый — математика. Моя фамилия пишется иероглифами «выходить» и «рисовое поле», поэтому близкие друзья зовут меня Дельтой. Я был бы рад, если бы и ты тоже называла меня Дельтой!

Каннаби повернулась к нам и застыла. Да, внимание он её привлёк, но это было скорее внимание в духе: «Что он вообще сейчас несёт?»

В кабинете повисла мёртвая тишина. Только попугайчик отреагировал, чирикнув так, будто фыркнул от смеха.

— Почему Мидзасаки рассказывает моё самопредставление?

На мой протест Мидзасаки беззаботно ответил:

— А? Потому что так смешнее.

К несчастью, Каннаби совсем не смеялась.

— Ну, если этот маленький номер пока отложить в сторону — я Мидзасаки Рюити. Надеюсь стать тем, кто поведёт этот клуб за собой как пилот с выдающимся чувством юмора. Приятно познакомиться!

Каннаби не шелохнулась.

— И ещё, «Мидзасаки» звучит длинновато, так что, если хочешь, можешь звать меня просто Рюити.

Теперь уже никто вообще никак не отреагировал. После короткой паузы—

— Подожди, а почему это Мидзасаки сейчас представлялся?

Мидзасаки легонько стукнул меня по голове.

— Не представлялся.

— Не представлялся?

У меня не хватало ни находчивости подражать Мидзасаки и так же дурачиться с представлениями, ни уж тем более таланта строить каламбуры на собственной фамилии или пытаться заставить едва знакомую девочку называть меня по имени.

Казалось, атмосфера в кабинете биологии окончательно умерла под тяжестью этого его «выдающегося чувства юмора».

Серьёзно… и что мне теперь с этим делать?

— Уу………… фф.

Я услышал голос и посмотрел на Каннаби.

Может быть, шутка Мидзасаки наконец дошла до неё, а может, этот бессмысленный обмен репликами просто немного её расслабил — но Каннаби, по-прежнему сохраняя пустое выражение лица, чуть скривила губы, а плечи у неё едва заметно дрожали. Девушка, которая до сих пор была укутана в ту чёрную завесу, смеялась.

Будто смирившись, Каннаби наконец подняла лицо как следует. Из-под чёлки выглянули чуть приподнятые глаза — резче, чем я ожидал.

— Я Каннаби Рэй… Я вступила в биологический клуб. Эм… приятно познакомиться.

Наверное, это был первый раз, когда я отчётливо услышал её голос. Во время знакомства в классе она говорила так тихо, что я почти ничего не разобрал. Голос у неё был немного хрипловатый — странно приятный для слуха.

В итоге первый день наших клубных занятий закончился небольшими, но всё же результатами: мы представились друг другу и обменялись контактами.

Проблема началась той же ночью.

──Прости, что так сразу. Если у тебя нет планов, не покажешь мне завтра Цунанагай?

Именно такое сообщение я получил от Каннаби — причём адресовано оно было лично мне.

Меня слегка выбило из колеи, но, поскольку никаких планов у меня и правда не было, я всё же согласился. Мы ведь одноклассники по биологическому клубу — и нас там всего трое. Наверное, было важно немного сблизиться.

──Может, мне ещё узнать, как там у Мидзасаки со временем?

Когда я отправил это следом, ответ пришёл почти сразу.

──Нет. Не нужно.

Вероятно, это значило, что Каннаби уже всё как-то уладила со своей стороны. Раз она сказала, что не нужно, я решил не уточнять ничего лишнего и просто занёс назначенную ею встречу в календарь.

Сбор в 12:00, у турникетов северного выхода станции Цунанагай.

А на следующий день я горько пожалел, что ничего не перепроверил.

Воздух был прозрачным и свежим, будто тянулся до самого неба, а солнце светило так ярко, что от него почти слепило.

У северного выхода станции Цунанагай был небольшой автобусный круг, а вокруг него тянулись банки и рестораны. Школьники — и из средней, и из старшей школы, — ездившие сюда на электричке, обычно зависали в здешних семейных кафе. Именно поэтому такие местные, как мы с Мидзасаки, ими почти не пользовались.

Если идти дальше на север, начиналась торговая улица перед станцией, по обеим сторонам которой стояли разные специализированные магазины. Посетители там были в основном постарше, и, возможно, именно поэтому остановки автобусов на этой улице наставили с совершенно нелепыми интервалами. Пожилые люди всё время садились и выходили, так что это был практически местный маршрут с остановкой у каждого столба. По этой причине автобусами мы тоже почти не пользовались. На велосипеде выходило гораздо быстрее.

К слову, если перейти через объездную дорогу на южной стороне станции, дальше сразу начиналось море.

Раз уж был выходной, перед станцией было оживлённо. Для станции, через которую проходит всего одна линия, народа было даже многовато. Не так, как в сезон сакуры, конечно, но туристов всё равно было видно сразу. Мест, которые стоило посетить, тут хватало — храмы, парки у моря и прочее.

Я встал у стены, чтобы никому не мешать, и ждал Каннаби с Мидзасаки.

Подошёл поезд, и из турникетов разом хлынули люди. В этом потоке я заметил человека, которого увидеть совсем не ожидал.

— А, Дел-тян!

Мне помахала девушка, назвав меня так, как я прежде никогда не слышал. Это была Ивама Рио.

Она была в повседневной одежде. Белая рубашка, поверх неё лёгкий бежевый вязаный верх, а снизу — сиреневая юбка-кюлот. На ногах — чёрные спортивные кроссовки. По сравнению с формой образ получался более непринуждённым, но подавляющая аура образцовой ученицы при ней всё равно оставалась.

Обычно я сказал бы ей: — Доброе утро, — но был уже почти полдень, так что эта формула не подходила. Поэтому я просто чуть кивнул и выдал нечто вроде короткого: — А.

Я решил, что это случайная встреча, но Ивама подошла и встала рядом со мной.

— Сегодня такая хорошая погода. Хорошо-то как!

— А, да…

Неуверенность, кажется, слишком уж явно проступила у меня на лице.

По тону Ивамы выходило так, будто она воспринимала меня как спутника на сегодняшнюю прогулку. А я при этом вообще не понимал, что происходит.

Из этого следовал очень простой вывод. Каннаби позвала Иваму. В сообщении мне она ни словом не упомянула Иваму, но… вообще такое разве возможно, если подумать нормально?

Просто ошибка в коммуникации? Можно ли, приглашая кого-то куда-то в выходной, действительно забыть упомянуть остальных участников?

Или это не ошибка, а намеренно? Если так, то неужели Каннаби относилась к тому типу девушек, что вытворяют то же самое, что и Мидзасаки?

…Но если это оставить, было кое-что, что мне хотелось уточнить.

— Кстати, насчёт того, как ты меня назвала—

— А? Назвала?

Почему она так удивилась? Мы были вовсе не в тех отношениях, где подобное было бы естественно.

— Вот это твоё «Дел-тян».

— А, Рэй мне сказала… Прости, тебе не понравилось?

Брови Ивамы аккуратно сошлись домиком. Эта её прямолинейная реакция меня немного застала врасплох.

— Да нет, не то чтобы не понравилось…

— Тогда решено: Дел-тян! И меня можешь тоже без -сан.

Пока я ещё не до конца понял, что вообще происходит, этот странный способ обращения уже был утверждён. Это тоже было делом рук Каннаби? До сих пор я представлял её как тихую девочку, которая почти не разговаривает, но если она делала всё это осознанно, мне определённо стоило пересмотреть своё мнение. Если она способна скрыть состав участников прогулки, то и придумать без спроса кому-то новое прозвище для неё, наверное, тоже не проблема. Хотя… «Дел-тян», значит.

— …Так куда мы сегодня, говоришь, идём?

Чтобы лучше понять ситуацию, я нарочно задал вопрос как можно более расплывчато. Он годился и на случай, если Ивама должна была гулять вместе с нами, и на случай, если у неё были свои отдельные планы.

— Ты ведь показываешь мне город, правда, Дел-тян?

— А, да. Точно.

Это было правдой — меня ведь и правда попросили: «Не покажешь мне Цунанагай?» — и я ответил «да». Но чтобы это было доверено мне в такой степени, я всё-таки не ожидал.

Куда важнее было другое: почему я вообще собираюсь гулять с Ивамой в выходной? Мы ведь должны были быть не более чем одноклассниками, у которых места в классе стоят рядом.

Но переживать об этом уже было поздно. Я назвал первое пришедшее в голову место, куда обычно водят приезжих.

— Ты когда-нибудь была в храме Хатимангу?

— Была! Один раз, в сезон сакуры. Но тогда было так много людей, что я видела только чужие спины. Я как раз думала, что хотелось бы ещё раз всё спокойно посмотреть как следует.

— Тогда… пойдём в Хатимангу.

Сказав это, я почему-то сам собой перевёл взгляд на Иваму. Она стояла лицом к турникетам, так что сейчас мне был виден её профиль. Высоко завязанный хвост.

И правда — там цвела сакура.

— Рэй!

— Рио, молодец.

Услышав, как они обменялись этими словами, я тут же пришёл в себя.

Разумеется, это никак не могло быть правдой, но со стороны, наверное, выглядело так, будто я просто стоял и бездумно таращился на Иваму. А когда я опомнился, Каннаби Рэй — одетая с головы до ног в чёрное — уже внимательно смотрела на меня.

Сняв чёрные беспроводные наушники и повесив их на шею, она поздоровалась:

— …Я вам мешаю?

Говорила она вещи ровно в том же духе, что и Мидзасаки.

Раз было как раз около обеда, мы решили сначала где-нибудь поесть.

После того как появилась Ивама, у меня возникло неприятное предчувствие — и, как выяснилось, Мидзасаки с самого начала никто не приглашал.

— Вообще-то сегодня мы с Рэй собирались вдвоём погулять по Цунанагаю, но мы обе не местные, так что решили воспользоваться случаем и попросить кого-то здешнего показать нам всё.

И почему-то Каннаби решила позвать именно меня. Формально она не лгала, но при этом пригласила меня, не сообщив самого важного — что с нами будет Ивама. Я полностью попался в её ловушку, принял всё за обычную встречу биологического клуба и в итоге оказался втянут в прогулку по схеме «две девушки и один парень».

Мидзасаки тоже жил неподалёку, и я мог бы даже сейчас позвать его сюда, но уже видел будущее: он тут же примется издеваться: «Ну что, Дельта, без меня ты даже нормально с девушками разговаривать не можешь?» — а потом с деланной великодушностью откажется: «Нет уж, не буду мешать тебе наслаждаться обществом сразу двух красавиц».

Как и в тот раз с сакурой, я решил, что сегодня тоже пройду через всё это мирно и собственными силами — чего бы мне это ни стоило.

— Есть одно место с удоном, которое я бы порекомендовал. Если у вас нет аллергии, как насчёт туда?

— Удон! Звучит отлично!

На реакцию Ивамы Каннаби тоже кивнула.

— Я как раз думала, что хочу съесть летальную дозу пшеницы.

Ну конечно.

С Каннаби я по-настоящему заговорил только вчера и до сих пор толком не понимал, что она за человек, но рядом с Ивамой её навыки общения почему-то заметно возрастали. Разговор у них шёл вполне гладко. И всё же я так и не понимал, о чём она думает. И уж тем более — почему на роль проводника был вызван именно я.

Пока мы шли к удонной, я решил ненадолго просто послушать разговор девушек.

— Рэй, ты ведь обычно выходишь на следующей станции, да? Значит, ты тоже живёшь недалеко?

— Ага. В соседнем городке — Сунамидзу. Но я абсолютный домосед, так что сюда почти не выбиралась.

«Абсолютный домосед» было довольно примечательной формулировкой.

С Ивамой Каннаби разговаривала совершенно свободно. Я и раньше видел, как они болтают в классе, а если они ещё и вот так гуляют вместе в выходной, значит, были довольно близки.

Каннаби — девушка с аурой, будто отталкивающей людей, — и Ивама, староста класса. Полные противоположности. Может быть, у них просто находилось какое-то общее увлечение. А может… всё было куда проще, и Ивама просто присматривала за Каннаби, которая выглядела так, будто друзей сама себе не заведёт.

— Рио, а ты из какого района?

— Я из Эбивакагавы. Вроде и недалеко, а вроде и не совсем — я тоже почти не приезжала сюда до средней школы.

Город Эбивакагава был самым «городским» местом во всей округе. Станция Эбивакагава была восточной конечной той самой линии, что проходила через Цунанагай, а перед ней стояло сразу несколько крупных торговых комплексов. Когда жители Цунанагая хотели купить что-то серьёзное, они иногда тратили полчаса на дорогу до Эбивакагавы.

Внутренне я испытал облегчение, узнав, что Ивама всё-таки не приехала учиться из другой префектуры.

— Я давно думаю, но разве «Эбивакагава» — не странное название?

Каннаби вдруг выдала нечто подобное.

— Это вообще море или река? Старый или молодой? Хотелось бы, чтобы оно уже определилось.

Мне стало интересно, как Ивама отреагирует на то, что название её родного города назвали странным, но—

— Вот и я всё время об этом думаю!

— с искренним воодушевлением согласилась она.

— Поэтому я как-то посмотрела в библиотеке городскую историю, и там был раздел о происхождении названия. Есть версия, что раньше это была просто река Вакагава, но потом её переименовали, чтобы отличать от соседней Акагавы. В Вакагаве было много речных креветок, и, кажется, это был местный деликатес. Я потом даже проверила — у устья их и сейчас можно ловить, например между тетраподами—

На середине Ивама вдруг осеклась, словно что-то поняла, и тут Каннаби сказала:

— Это интересно. Может, в следующий раз съездим ловить креветок в Эбиваку.

Ивама счастливо улыбнулась.

— Я помогу! Если ловить их на удочку, то на приманку вроде рыбной колбаски тоже неплохо клюёт—

И до самой удонной разговор уже вовсю шёл о том, как именно лучше ловить речных креветок.

Похоже, если поймать в Эбиваке немного таких креветок, лучше всего просто обжарить их во фритюре.

Если идти от станции на север, через какое-то время появлялась центральная торговая улица, тянувшаяся параллельно побережью. В отличие от станционной, она производила куда более туристическое впечатление, да и публика там была помоложе.

Удонная, спрятавшаяся в переулке, — «Дзинроку» — выглядела как настоящее скрытое сокровище. Впрочем, «скрытым» оно было только по атмосфере: про это место часто писали в путеводителях, поэтому народу там почти всегда было много.

Все столики уже были заняты, но у стойки нашлось место — три стула подряд.

С дальней стороны от входа сели я, потом Ивама, потом Каннаби. За стойкой я видел мужчину средних лет, вероятно хозяина, — он с завидной сноровкой раскладывал блюда по тарелкам. Дальше, в глубине кухни, яростно поднимался пар над кипящей водой.

— Это место славится толстой, упругой лапшой ручной работы. Проще всего понять это по холодному варианту, а фирменное блюдо здесь — холодный удон с мясом и мисо.

На моё объяснение Ивама и Каннаби кивнули, будто поняли. Мы с Ивамой заказали холодный удон с мясом и мисо, а Каннаби — карри-удон.

— Меня просто… увёл за собой запах специй.

Сказала она это так, будто оправдывалась.

— Бывает ведь: заходишь в удонную или соба-заведение, и вдруг откуда-то тянет карри. Даже если кажется, что это очень вкусно, если ты уже настроился на японскую еду, решиться заказать его всё равно не можешь. Но сегодня Дельта сам привёл меня сюда, так что мне не пришлось страдать от этого выбора. Спасибо.

И правда, бывало такое: я тоже чувствовал запах карри и думал, что карри-удон был бы неплох, но в итоге ни разу его не заказывал. Понять её до конца я не мог, но зато понял другое: эта странная одноклассница удивительно логично относится к собственным решениям. И говорила она куда больше, чем я ожидал. Мне даже показалось, что она как-то совершенно естественно начала называть меня Дельтой, но на такие мелочи я решил пока не обращать внимания.

— Вот и хорошо.

На всякий случай я выбрал самый безопасный ответ.

Запах карри стал сильнее. За стойкой в миску уже налили ру, а когда туда добавили бульон даси, тёплый пар, смешавший японские ароматы с острым запахом специй, поплыл к нам. Именно такой запах и заставляет подумать: «Да, хочу именно это». Но стоило мне представить вкус холодного мисо-удона с мясом, как это искушение начинало казаться пустяковым.

В миску для карри-удона пошла горячая лапша, а в миски для холодного варианта — тугая, охлаждённая в воде. Быстрыми, привычными движениями хозяин разложил сверху свинину из пластикового контейнера. Мидзуна, нарезанная морковь, вакамэ.

— Так, спасибо за ожидание!

Все три миски были готовы одновременно; их поставили на поднос и подали перед нами. В тот миг, когда я взял свою миску, руки ощутили приятную тяжесть.

— Ух ты, как вкусно выглядит!

Ивама восторженно ахнула.

Толстые белые лапшины — чуть ли не с палец шириной — были грубоватыми, с тем самым неидеальным видом, который и выдаёт ручную работу, и местами высовывались из неглубокого кунжутно-мисо-бульона, словно корни деревьев. Светло-зелёная мидзуна, оранжевая морковь и тёмно-зелёная вакамэ ярко разжигали аппетит.

— Приятного аппетита.

Мы втроём сложили руки.

Для начала я посыпал удон зелёным луком с маленькой тарелочки, а потом вмешал имбирь в мясо. Секрет был в том, чтобы не растворять его сразу во всём бульоне, а позволить аромату имбиря постепенно раскрываться по мере еды.

Первый кусок.

В этом заведении удон невозможно было просто шумно втянуть, как обычно. Не из-за манер — физически это было сложно. Эти предельно толстые лапшины утомляли пальцы уже от одного того, что их приходилось поднимать палочками. А когда они попадали в рот, их упругость каждый раз удивляла. Это была не та лапша, которую проглатывают залпом; её приходилось медленно пережёвывать.

Когда я набил рот удоном, сладковатый мисо-даси, смягчённый кунжутом, ударил по аппетиту сразу и через вкус, и через запах. И каждый раз, как двигалась челюсть, вслед за этим так же сильно поднимался аромат пшеницы.

— Мм—мм!

По интонации сразу было ясно: «Вкусно!» Ивама крепко зажмурилась, и даже одного выражения лица хватало, чтобы это понять. Медленно прожевать лапшу она всё же успела, и только потом снова открыла рот.

— Очень вкусно! У него совсем другой вкус и текстура, я такого ещё не ела!

— Ага, такое и правда мало где найдёшь.

Мы с Ивамой оба потянулись ко второму кусочку. А Каннаби тем временем изо всех сил дула на свою лапшу, стараясь её остудить.

На втором куске я перемешал мясо. Свиную грудинку сперва отварили, а потом охладили, и теперь её жир мягко таял во рту, распуская сладость. Имбирный аромат это только подчёркивал. С мисо-даси такая вещь просто не могла не сочетаться.

Когда я посмотрел в сторону, Каннаби всё ещё дула на лапшу и до сих пор не взяла даже первый кусок.

— Что?

Наверное, она заметила мой взгляд — её чёрные глаза резко повернулись ко мне.

— Ты плохо переносишь горячее?

— С карри-удоном всё иначе, чем с обычным удоном. У супа выше вязкость, поэтому он хуже остывает. Он не так легко испаряется, а значит, хуже теряет тепло через испарение, и конвекция в нём тоже идёт слабее, так что теплообмен затруднён.

То, как логично она это объяснила, почему-то заставило меня проникнуться к ней чуть большей симпатией.

— Ладно, справедливо. Не спеши.

Хотя без моих слов она и сама уже вернулась к тому, что продолжила дуть на лапшу.

Пока это происходило, Ивама взяла ещё кусок, а потом, кажется, заинтересовалась маленькой тарелочкой на подносе.

— А? Это, может быть…?

Сказав это, она подняла блюдце. На нём лежала небольшая порция зелени — бесплатная закуска от заведения.

У всех нас троих было одно и то же. Влажные зелёные листья с белыми стеблями лежали аккуратной горкой, но если приглядеться, среди них виднелись ещё и синевато-фиолетовые лепестки. Наверное, какие-то горные травы. Всё было отжато и нарезано, так что по форме листьев сразу определить я не смог.

— Это охитаси из катакури.

Хозяин, похоже наблюдавший за Ивамой, сказал это с дружелюбной улыбкой.

При слове «катакури» у меня, хочет того память или нет, тут же всплыл образ пластикового пакета, и я поспешно постарался отогнать его. А глаза Ивамы уже сияли.

— Я так и думала! Там были цветы, вот я и решила, что, наверное, это он. Значит, у него можно есть не только подземный стебель.

— Да. У него съедобно всё — от цветков до корней. Хотя если переесть, живот потом разболится.

После этих слов хозяина мы с Ивамой тоже попробовали зелень. Текстура оказалась мягкой, слегка вялой на языке, а из-за даси проступал типичный для горных растений весенний аромат с лёгкой сладостью.

— Вкусно! Совсем нет какого-то резкого привкуса.

Ивама так выразительно отреагировала за нас обоих, что мне оставалось только молча кивнуть.

И всё же было впечатляюще, что она сразу распознала катакури — даже несмотря на изменившийся цвет лепестков.

— Значит, при варке лепестки меняют цвет. Из розовых становятся фиолетовыми.

— Ага! Даже если сушить их очень аккуратно, всё равно уходят в такой слегка фиолетовый оттенок. Наверное, из-за антоцианов?

Пластиковый пакет снова взмахнул в моей памяти.

Но по тону Ивамы выходило так, будто она и правда когда-то сушила цветы катакури. А значит, катакури, возможно,—

Нет, хватит. И что хорошего будет, если я стану в это вгрызаться? Думать об этом бессмысленно.

Я вернул разговор к зелени.

— Если сделать из него что-то вроде салата под уксусной заправкой, он, может, опять станет розовым. Если среда станет кислой.

— Ага, точно! Надо будет как-нибудь попробовать.

Хозяин с amused видом наблюдал, как мы это обсуждаем.

— В это время года он растёт в лесных зарослях. Похоже, уже довольно хорошо раскрылся, но вкуснее всего его есть, пока бутоны ещё не распустились. И, если сможете, лучше по возможности оставлять побольше корней в земле, чтобы на следующий год он опять взошёл.

Посоветовав нам это, он отвернулся и занялся свежесваренным удоном.

— Он копит питательные вещества под землёй и зацветает только через восемь лет. Мне и самой интересно, какой вкус у корней, но да — наверное, слишком много собирать не стоит. И желудок портить тоже не хочется.

По её тону выходило так, будто вопрос о том, идти ли собирать катакури, уже был решён.

Каннаби, наконец справившаяся со своим первым остуженным куском, подняла взгляд на Иваму.

— Рио, ты так много знаешь.

— Это Дел-тян меня научил.

— Про катакури?

На долю секунды я увидел, как выражение лица Ивамы будто застыло.

— Д-да! Мы просто случайно заговорили в классе про катакурико, ну и…

— А-а… да. Когда ещё обсуждали ту штуку с дайрой-как-её-там.

Ничего подозрительного в этом не было, но, наверное, Ивама просто не хотела, чтобы Каннаби узнала о том, что мы вдвоём ходили на тот самый знаменитый «любовный» холм за школой. Я решил ей подыграть.

Но достаточно ли убедительной получилась моя игра, я не знал. Острый взгляд Каннаби повернулся ко мне, и, хотя я вроде бы ничего дурного не сделал, по спине почему-то пробежал холодок.

— Хм. Любопытно.

— …Что именно?

Слова Каннаби были слишком непрозрачны, и мой голос невольно прозвучал настороженно.

— Не так уж обычно, знаешь ли, взглянув на охитаси, сразу перепрыгнуть к антоцианам.

Разве? Мне казалось, не настолько уж это и странно.

— А, да, ты права. Извини, наверное, я во время еды сказал какую-то чушь…

— Рио, почему ты извиняешься? Это был комплимент.

Сказала она это совершенно серьёзно, но сразу после этого, похоже, её второй кусок всё-таки оказался слишком горячим, так что ей пришлось запить его водой, и глаза у неё заслезились.

Насладившись тем удовлетворением, которое дарила эта толстая лапша, мы первым делом отправились в Цунанагайский храм Хатимангу.

Мы шли через оживлённую центральную торговую улицу. Вдоль широкого тротуара, отделённого от дороги, тянулись самые разные лавки — от старого магазина тофу до стильного кафе. Иностранцы, которых я замечал тут и там, были, наверное, туристами. Даже мне, местному, просто гулять здесь было приятно. После плотного обеда это было идеальное место, чтобы немного размяться.

Если пройти ещё дальше, магазинов становилось меньше, и впереди с величественной внушительностью вырастали большие каменные тории, обращённые на юг.

Старый храм Хатимангу занимал огромную территорию, тянувшуюся от этого места, близкого к торговой улице, вверх по зелёному горному склону. Уже одного этого было достаточно, чтобы считать его прекрасным прогулочным маршрутом. Здесь было высажено множество разных деревьев, среди них — сакуры, а на самой территории, наполовину похожей на парк, стояло несколько небольших придельных святилищ.

Стоило нам пройти через тории, как дальше началась дорога между деревьями.

— Какие огромные деревья!

Ивама подняла голову к гигантскому кедру и сказала это. Он действительно выделялся — был выше остальных кедров вокруг, а на его стволе висели священные бумажные ленты сидэ.

— Этот храм был основан ещё в период Камакура, и, похоже, эти деревья тут берегли ещё с тех времён.

Я остановился и указал на табличку, установленную рядом с кедром.

Правый министр-кедр

Городской природный памятник

Предполагаемый возраст: около 800 лет

Окружность ствола: 6,5 м

Высота: 28 м

— Какое странное название. Если есть Кедр Правого министра, значит, должен быть и Кедр Левого министра, интересно?

Каннаби пробормотала ровно то же самое, что когда-то спрашивал и я сам в детстве.

— Есть. По другую сторону аллеи.

Ивама и Каннаби подняли головы, будто начали высматривать это большое дерево. Но это было немного вводяще в заблуждение.

Левого министра уже не существовало. Я перешёл на другую сторону аллеи.

— Сюда.

Они обе подошли ко мне с озадаченными лицами — и, увидев Левого министра, одновременно выдали: — А…

Кедр Левого министра превратился в жалкий пень.

— Похоже, примерно в то время, когда мы родились, в него ударила молния. Его срубили, потому что так было опасно, и в итоге здесь оставили только пень.

— Понятно… Может, потому что это Левый министр, его и поразило?

Ивама сказала это с такой неожиданной логикой, что я слегка наклонил голову.

— Ты про что? Про что-то вроде мстительного духа Сугавара-но Митидзанэ?

— Нет, не об этом. Левый министр ведь по рангу выше Правого, да? Вот я и подумала: может, и этот кедр тоже — Левый министр, значит, был выше.

— А, вот ты о чём. В молнию чаще попадает более высокое дерево.

То есть её мысль была вполне научной.

Если Кедр Левого министра был выше Кедра Правого министра, в него действительно было легче ударить молнии.

Я посмотрел на табличку и, как и следовало ожидать, увидел там: «высота 30 м».

— Ты права, Ивама. Похоже, этот и правда был метра на два выше.

— Правда!

Глаза Ивамы загорелись, когда она прочитала табличку.

— Тут написано, что возраст Кедра Правого министра оценили по иллюстрациям периода Муромати, а потом ещё проанализировали кольца и сделали радиоуглеродную датировку на этом пне Левого министра! Это так научно!

Зацепилась она, как всегда, за совершенно неожиданно узкую деталь. Но выглядела при этом счастливой.

— Видимо, точно определить возраст дерева вообще трудно. Чтобы взять образцы колец или углерода, пришлось бы повредить ценное старое дерево. Поэтому, наверное, по рисункам периода Муромати решили, что оба дерева примерно одного возраста, а потом применили возраст этого — уже спиленного и потому годного для исследования — к Кедру Правого министра.

— Какая ирония.

Каннаби пробормотала это, и я обернулся к ней, пытаясь понять, что именно она имела в виду.

— Более успешного поражает молния, а другой пользуется его «одобрением». Прямо японское общество.

Не надо, пожалуйста, вдруг так внезапно разворачивать жёсткую социальную критику.

Когда мы продолжили идти по аллее, по обе стороны уже тянулись ряды сакур. Сейчас они были полностью покрыты листвой. В сезон пика цветения вокруг них, наверное, толпились люди, но теперь на них никто даже не останавливался взглянуть. Мы пошли дальше, прямо к главному залу.

Мы втроём встали в ряд и совершили два поклона, два хлопка и ещё один поклон. Я помолился о том, чтобы сегодняшний день закончился спокойно.

Рядом со мной Ивама, похоже, продолжала молиться и после того, как я уже выпрямился. Мне вдруг стало немного любопытно, о чём она думает, но я слегка качнул головой, одёргивая самого себя.

После того как мы помолились, мы шли, размышляя, куда двинуться дальше, и случайно подошли к месту, где висели эмa. Я не упустил того мгновения, когда Ивама посмотрела туда и на долю секунды застыла.

— Давайте лучше посмотрим на карту!

Она будто пыталась как можно скорее увести нас от эмa, указав вперёд на большую информационную доску.

Ни Каннаби, ни я возражать не стали, так что мы пошли за ней.

Это была карта территории Хатимангу. Под заголовком вроде «Роща гигантских деревьев, в которой ощущается история» там были даже отмечены те самые Кедр Правого министра и Кедр Левого министра (пень), что мы только что видели. Возраст Правого министра был аккуратно прописан прямо на схеме.

— Значит, кроме кедров, тут есть ещё гинкго и камфорное дерево.

На карте, помимо Кедра Правого министра с его предполагаемыми восьмьюстами годами, отдельно были выделены ещё два гигантских дерева.

Одно — «Гинкго Мимамори» на территории храма.

А второе, чуть дальше в стороне, — «Большая Камфора». Этой было 1200 лет.

— Хм? Это…

Ивама смотрела на рисунок гинкго.

— Что такое?

— Разве тут не ошиблись с возрастом гинкго?

Я присмотрелся: под гинкго действительно была наклеена зелёная полоска, подобранная под фон. Длинный прямоугольный стикер. Раз у Кедра Правого министра и у Большой Камфоры возраст был указан, естественно было предположить, что здесь именно возраст и скрыли.

— Наверное. Ошиблись и закрыли это наклейкой.

— Ты уверен? Если бы они поняли, что ошиблись, разве не написали бы поверх правильный возраст, вместо того чтобы просто закрывать?

Для Каннаби это был вполне разумный аргумент.

— А, да, ты права. Тогда почему…?

Ивама резко повернулась ко мне.

— Как думаешь, почему? Сможешь объяснить… научно!

— Научно?

— Дел-тян, ты ведь много знаешь о растениях, да?

— Кое-что знаю. Но уж о том, что думали сотрудники храма, я—

Увидев, как сияют глаза Ивамы, я почувствовал, как мои слова просто осыпались на землю. Я торопливо стал искать, что сказать дальше.

— Ну, в любом случае, об этом можно попробовать подумать. Гинкго ведь совсем рядом. Давайте сначала посмотрим на само дерево.

Гинкго Мимамори был знаменитым гигантом даже в самом Цунанагае — настолько внушительно он выглядел. Его светлая кора раздувалась буграми, а толстые, как стволы обычных деревьев, ветви расходились в разные стороны так, будто поддерживали небо.

Самым примечательным было основание. Там была полость — достаточно большая, чтобы в неё поместился человек. Сейчас подход к ней был ограждён, так что внутрь залезть было нельзя, но говорили, что когда-то кто-то действительно прятался в этом дупле, чтобы укрыться, — отсюда и название, Гинкго Мимамори.

Весной ещё маленькие листья гинкго сверкали на солнце ярким желтовато-зелёным.

— Он тоже огромный! Если говорить именно о толщине, то, по-моему, даже впечатляет сильнее, чем Кедр Правого министра.

Ноги Ивамы сами собой повели её к информационной табличке. И вдруг она воскликнула:

— А!

— Что, поняла что-то?

— Нет… но это, выходит, действительно…

Я тоже посмотрел на табличку.

Гинкго Мимамори

Национальный природный памятник

Окружность ствола: 9,8 м

Высота: 23 м

— Видишь? Здесь возраст тоже потом скрыли.

И правда: здесь на место возраста была наклеена бледная пластина из какого-то материала, по цвету почти сливавшаяся с корой дерева. Судя по аккуратности работы, на которую явно потратились, это не походило на чью-то злобную шалость. Скорее, это было сделано уже самими управляющими храмом.

— Тщательная работа по сокрытию.

А так ли это?

— Может, там и правда просто был неправильный возраст, и его убрали. Может, решили, что переписывать заново лень, и просто закрыли.

— Ну, может быть… но ведь при таком внушительном виде нет ничего странного в том, чтобы ему было больше тысячи лет… И если уж они продвигают идею «Рощи гигантских деревьев, где чувствуешь историю», то логично было бы просто написать правильный возраст.

Как и сказала Ивама, дерево с дуплом, в которое можно залезть человеку, и правда выглядело очень исторически.

Но в её словах была ошибка.

— Оно, конечно, впечатляет, но на самом деле ему и тысячи лет нет.

Глаза Ивамы широко распахнулись. — А? Правда?

Я кивнул.

— Ты ведь слышала, что гинкго — заносной вид? Род гинкговых когда-то процветал ещё в юрском периоде, когда на Земле господствовали динозавры. Потом он пережил ледниковые эпохи, оказался на грани вымирания, и в тёплых районах юго-запада Китая в итоге сохранился только один-единственный современный вид — то самое гинкго, которое мы знаем сейчас.

— Да, я слышала. Его ведь называют живым ископаемым?

— Именно. И вот это живое ископаемое стало распространяться по Китаю примерно в одиннадцатом веке. В Японию его семена завезли около семисот лет назад, и именно тогда дерево здесь прижилось. В Японии есть много гинкго, которым приписывают тысячу лет, но ни одно из этих утверждений научно не подтверждено — это просто оценка, выведенная задним числом из легенд.

— Понятно… То есть тогда возраст мог бы быть максимум около семисот лет…

Ивама начала глазами измерять ширину закрывающей табличку пластины, как будто соотнося её с количеством знаков в соседних строчках.

Примерно на восемь символов. Значит, там вполне могло быть что-то вроде: «Предполагаемый возраст: около ■■■ лет». Никакого явного несоответствия не было.

Потом Ивама перевела взгляд и начала читать подробное описание.

— Тут написано, что оно называется Гинкго Мимамори из-за легенды о том, как ребёнок спрятался здесь и спасся от тэнгу. Может, если покопаться в этой легенде, можно будет получить подсказку про возраст.

События начали развиваться очень быстро, и мы направились в маленький музей, постоянно действующий при Хатимангу.

Хотя музеем назвать его было, пожалуй, слишком громко — скорее, это было небольшое одноэтажное помещение, куда можно зайти бесплатно. За большими стеклянными панелями вдоль стены ровными рядами были выставлены предметы, связанные с храмом Хатимангу. Я и сам здесь оказался впервые.

Первым делом мне в глаза бросился огромный древесный спил, выставленный у стены. Наверное, потому, что он был слишком большой, его после распила разрезали ещё надвое, так что теперь он имел форму полукруга.

Кедр Левого министра — тот самый конец гигантского дерева, в которое ударила молния. На годичных кольцах были нанесены пометки, а рядом висел график радиоуглеродного анализа. Объяснение того, как определяли возраст, занимало целую стену. Похоже, возраст всех гигантских деревьев этого храма действительно изучали научно.

Я пробежался взглядом по тексту, и, дойдя до последней строки, тихо вздохнул.

— Пойдёмте. Похоже, вон там должна быть и иллюстрация Гинкго Мимамори.

Но, кажется, разыграть всё так же ловко, как Ивама у стойки с эмa, у меня не получилось.

— Эй, Дел-тян… этот профессор Идзута — это, случайно…?

Ивама спросила об этом, и у меня уже не осталось выбора.

— …Мой отец.

— Я так и думала!

В последней строке объяснения действительно стояло имя моего отца. Похоже, именно он когда-то исследовал гигантские деревья этого храма. Если подумать, когда-то давно, когда я спрашивал его про Кедр Левого министра, он, кажется, уже намекал на нечто подобное.

Мне не хотелось об этом говорить, но если я сейчас ничего не объясню, будет выглядеть так, будто у меня на эту тему какой-то комплекс, а это было бы ещё хуже. Поэтому, неохотно, я всё же открыл рот.

— Мой отец — эколог растений. Когда я был маленьким, он много чему меня учил, так что я и сам кое-что знаю о растениях. Конечно, и близко не на его уровне.

Последняя фраза была совершенно лишней. Но Ивама смотрела на меня с откровенным восхищением.

— Вот почему ты так много знал и про катакури!

— Ага… наверное.

Мне хотелось как можно скорее уйти от темы с именем отца, и я пошёл вперёд. Девушки последовали за мной.

Пройдя мимо выставленных глиняных сосудов и фарфора, якобы найденных при раскопках на территории храма, мы увидели свиток с изображением тэнгу.

Он, похоже, относился к раннему периоду Камакура. Из-за древности сам оригинал хранился, видимо, в префектурном музее, а здесь выставили копию. Рисунок не был особо реалистичным, но на потемневшей бумаге тонкими линиями и бледными красками была изображена одна сцена.

С облаков, обозначенных простыми линиями, вниз, на землю, смотрел грозный человек с клювом. Видимо, это была территория храма. Рядом с маленьким святилищем-хокора стояло большое дерево с крупным дуплом, его зелёная крона была намечена как-то расплывчато, почти облаком. Внутри дупла маленький ребёнок сидел, схватившись за голову.

Название гласило: «Нападение тэнгу». Я прочитал пояснение.

Изображения тэнгу с длинными носами широко распространились только с конца периода Муромати. До этого тэнгу в основном рисовали с клювами. На этой иллюстрации показан ребёнок, который спрятался в полом гигантском дереве, чтобы избежать кары тэнгу, и из этого видно, что уже с периода Камакура этот храм Хатимангу был известен как роща гигантских деревьев.

Рядом был выставлен путевой дневник периода Эдо. На этот раз, похоже, подлинник, но из-за скорописи разобрать его было почти невозможно, так что пришлось снова полагаться на напечатанное пояснение.

Уже в период Эдо этот храм Хатимангу любили как рощу гигантских деревьев. В дневнике одного купца, побывавшего здесь, записана легенда о Гинкго Мимамори — о том, как ребёнок спрятался в гинкго, спасаясь от тэнгу.

А. Понятно.

Из того, что мы узнали, я уже примерно начал понимать факты.

И если собрать воедино всё, что мы видели, причина, по которой возраст гинкго скрыли, становилась очевидной.

Храм Цунанагай Хатимангу хранил один секрет — и при этом старался не произнести ни слова лжи.

— …Дел-тян, это ведь странно, правда?

— Ага. Странно.

— Странно?.. Что именно странного?

Пока Каннаби смотрела на нас с недоумением, Ивама сама ответила:

— Потому что если гинкго попал в Японию только около семисот лет назад… тогда странно, что в ранний период Камакура тут уже было огромное гинкго.

— …А напомни, когда вообще был период Камакура?

— С 1185 по 1333 год. Ранний Камакура — это примерно восемьсот лет назад.

То, как Ивама мгновенно ответила — ещё и сразу с датами, — впечатляло.

— Понятно… значит, даже если в числах семьсот и восемьсот есть какая-то размытость, всё равно не выходит, чтобы гинкго успел вырасти в настолько огромное дерево с дуплом, куда можно спрятаться, уже восемьсот лет назад.

— Человек, писавший это пояснение, наверняка тоже это заметил. Это видно, если читать внимательно. Нигде не сказано, что в период Камакура ребёнок спрятался именно в дупле гинкго.

— А? Не может быть, но…

Она перечитала — и глаза у Каннаби тоже распахнулись.

— Точно. В описании рисунка вообще не упоминается гинкго.

— А теперь понятно и то, почему скрыли возраст гинкго. Они прятали не неправильный возраст. Они прятали правильный.

Немного подумав, Ивама заговорила осторожно:

— Если брать только то, что мы можем утверждать наверняка, выходит так, да? В ранний период Камакура в этом Хатимангу уже стояло гигантское дерево с большим дуплом, и именно по его мотивам была нарисована «Атака тэнгу». Но это дерево не было гинкго. А в период Эдо здесь уже росло огромное гинкго с дуплом. И люди той эпохи по ошибке стали рассказывать легенду так, будто ребёнок из предания прятался именно в нём.

— Иными словами, после того как гинкго стало большим, «сцена» легенды незаметно подменилась им. Ему даже дали имя Гинкго Мимамори, и к периоду Эдо эта версия уже успела закрепиться.

Если место уже стало знаменитым, отрицать это прямо было трудно.

— Если бы они просто написали возраст, люди сразу бы заметили: «Постойте, но разве это гинкго вообще не появилось здесь позже, чем была сделана та картина с тэнгу?» Может быть, кто-то уже даже задавал этот вопрос. Поэтому, чтобы всё оставить в тумане, им и пришлось скрыть настоящий возраст гинкго.

— …Но тогда что же это было за гигантское дерево на «Нападении тэнгу»?

На вопрос Ивамы у меня сразу возникла одна версия.

— Большая Камфора. То самое камфорное дерево в горах. На карте было написано, что ему 1200 лет. Даже восемьсот лет назад ему уже было бы около четырёхсот. Ничего удивительного, если это уже тогда было огромное дерево с дуплом.

Каннаби нахмурилась.

— Но Большая Камфора ведь до сих пор существует, да? Тогда почему легенду в итоге перенесли на гинкго?

Вопрос был совершенно справедливый. И правда — почему?

И как раз в этот момент сзади послышались шаги.

— Я всё гадал, что вы обсуждаете с таким жаром. Оказывается, речь о Гинкго Мимамори.

Это был тот самый пожилой мужчина, который сидел на входе. Он смотрел на нас с добродушной улыбкой.

— Это, конечно, лишь моя догадка, но, думаю, всё дело в том, что гинкго просто сильнее бросалось в глаза. Осенью оно красиво золотится, да и стоит на очень заметном месте. А вот камфорное дерево, напротив, довольно невзрачное. Наверное, не так уж много людей специально поднимались по горной тропе, чтобы на него посмотреть.

У меня невольно вырвался вздох. Скорее всего, всё именно так и было.

Если уж делать дерево героем легенды, то выбирать будут то, которое хорошо смотрится на свету.

Сакура. Гинкго. И клёны тоже. Мир любит то, что живёт на солнце.

В тени люди не собираются.

Ради цветущей сакуры многие охотно поднимутся по горной тропе, а вот ради камфорного дерева вряд ли.

Я сказал, что этого уже вполне достаточно, но Ивама с неожиданным жаром настояла, что хочет увидеть Большую Камфору своими глазами. Каннаби тоже согласилась, и я даже попытался их припугнуть: — Подъём там довольно серьёзный, — но в ответ услышал: — Да что это вообще такое? За кого ты меня принимаешь? — и в итоге мы всё же направились по горной тропе.

Я понятия не имел, за кого именно надо принимать Каннаби. Но разве она не называла себя «абсолютным домоседом»?

Шагая по узкой земляной тропе, я вдруг понял, что поднимаюсь по горной дорожке вместе с Ивамой уже второй раз.

В первый — ради знаменитой сакуры.

А сейчас — ради камфорного дерева, от которого отвернулась легенда.

Сочетание этих двух вещей почему-то казалось мне особенно горькой иронией.

— А, этот цветок.

На полпути Ивама остановилась. На низком кустарнике у тропы беспорядочно цвели бледно-розовые цветы.

— Рододендрон!

Ивама назвала его прежде, чем я успел хоть что-то сказать.

Рододендроны — это низкорослые кустарники, которые в основном встречаются в горах. Их узкие, глянцевые листья остаются зелёными круглый год, а сами цветы — как и положено растению из семейства вересковых — красиво распускаются с весны до лета. Их также часто разводят как декоративные сорта, так что встретить рододендрон можно где угодно, даже не поднимаясь в горы. Здесь высота над уровнем моря была невелика, так что, скорее всего, кто-то просто специально его посадил.

— Эй, Дел-тян, а что ты думаешь о языке цветов?

От такого внезапного вопроса я невольно задумался. Язык цветов. Само понятие я, конечно, знал, но никогда особенно не интересовался.

— …Если честно? Не слишком.

Ивама кивнула.

— Я тоже сначала так думала. Ну, потому что это ведь не научно и всё такое.

— Т-тогда… сейчас ты думаешь иначе…?

В разговор вклинилась Каннаби, тяжело переводя дыхание. Может быть, Ивама остановилась у рододендрона как раз затем, чтобы дать Каннаби передохнуть. Пока я не услышал, как та уже почти хрипит, мне это даже в голову не пришло. Такая тихая забота была очень в её духе.

— Например, у рододендрона одно из значений языка цветов — «осторожность». И я всё думала, почему так, ведь цветок такой красивый, но оказалось, это потому, что он цветёт высоко в горах. Ходить за ним опасно, поэтому смысл как бы такой: «Будь осторожен».

— Понятно… значит, «цветок на высокой вершине»……………

Каннаби произнесла это так, будто сама смотрела снизу вверх на Иваму. Тебе бы вообще сейчас лучше молчать и отдыхать.

Если бы такой «цветок высокой вершины» рос прямо в таком месте, не пришлось бы так мучиться, чтобы до него добраться.

Но я всё же понимал, почему Ивама заинтересовалась языком цветов.

— То есть даже в языке цветов есть своя интересная сторона, связанная со знанием вещей.

— Ага. Поэтому, когда я вижу цветок, мне хочется ещё и посмотреть его значение. Если сорвать цветы и подарить кому-то, будет ведь плохо, если у них окажется какое-то странное значение.

Когда я задумался о том, что Ивама, наверное, единственный знакомый мне человек, который может добывать цветы на подарок не только в цветочном магазине, я одновременно был вынужден признать, что её логика понятна. Если подарить цветы просто потому, что они красивые, а их значение вдруг окажется вроде «страдания из поколения в поколение», это и правда будет нехорошо.

Когда дыхание Каннаби наконец выровнялось, мы снова двинулись в путь и меньше чем через пять минут добрались до Большой Камфоры. Вся тропа наверх шла в тени, и под камфорным деревом, разумеется, тоже царил сумрак.

Я бывал здесь уже несколько раз. Но сильнее всего в памяти остался самый первый. Настолько давний, что я даже не уверен, осознавал ли тогда всё как следует, — но мы точно приходили сюда всей семьёй вчетвером. Моя младшая сестра, которая младше меня года на два, наверное, ещё тогда сидела у отца на спине.

И всё же слова, которые отец сказал мне тогда, я помнил отчётливо.

──Когда-нибудь ты станешь таким, Сё.

Даже сейчас, в дневном полумраке леса, это дерево производило на меня то же впечатление, что и тогда.

Божественное.

Возраст в тысячу двести лет казался абсолютно правдоподобным. Ствол такой толщины, будто проглотил маленький домик. Уходящий вверх, как великан. А ветви и листья, раскинувшиеся в стороны, напоминали свод купола. У основания зияло дупло — с настоящими ториями у входа — словно вход в пещеру.

Некоторое время мы втроём стояли молча, подавленные его присутствием.

Наконец я опустил взгляд на табличку.

Большая Камфора Хатимангу

Префектурный природный памятник

Предполагаемый возраст: около 1200 лет

Окружность ствола: 15,5 м

Высота: 26 м

Окружность в 15,5 метра значила, что даже десять взрослых, взявшись за руки, едва смогли бы обхватить его по кругу. И при всей своей огромной кроне оно почти не уступало по высоте Правому министру-кедру, хотя тот рос в куда более стройной, башнеобразной форме.

Наверное, это было самое большое дерево во всей округе.

— Одно-единственное дерево может стать таким огромным…

Ивама, до этого почти запрокинувшая голову кверху, медленно опустила её. Наверное, у неё устала шея — она потёрла плечо, а потом вдруг заметила что-то и указала пальцем.

— Эй, смотри — вот это маленькое святилище.

Мы втроём подошли ближе к стороне камфорного дерева. Там тихо стояло маленькое каменное хокора. Покрытое мхом, местами обвалившееся, оно выглядело очень старым.

Наверное, именно его и изобразили рядом с гигантским деревом на картине «Нападение тэнгу».

— Значит, тем деревом на рисунке и правда была эта камфора.

— От скрытого возраста гинкго… до истины такого рода…

Дыхание Каннаби всё ещё оставалось немного рваным. Я же говорил.

Но с тем, что она сказала, я был согласен. Из-за маленькой зацепки, которую в одиночку я бы просто проигнорировал, мы в итоге добрались до правды о легенде, которая в течение восьмисот лет успела подменить саму себя—

Некоторое время мы просто стояли и молча смотрели на гигантское дерево.

Когда поднимался ветер, где-то далеко наверху шелестели ветви, а вниз падали глянцевые красновато-бурые листья.

Один из них точно шлёпнулся Каннаби прямо в лицо.

— Убгх.

После этой странной реакции Каннаби двумя пальцами сняла лист, всё ещё лежавший у неё на лице.

— Листья падают… в это время года?

Я посмотрел вниз: земля кругом была усыпана камфорными листьями.

— Камфорные деревья — вечнозелёные широколиственные. Они держат листву круглый год, чтобы даже зимой продолжать фотосинтез, а когда приходит весна, одновременно выпускают новые почки и сбрасывают старые листья. Так что сейчас для них как раз сезон линьки.

— А. Не знала. Сбрасывать листья в самый разгар цветения всего вокруг… ты что, просто из упрямства?

— Наверное.

Словно отвечая ей, ветер подул ещё раз, и сухие листья снова посыпались вниз. Камфорное дерево, оголяющееся в одиночестве глубоко в лесу весной, было полной противоположностью сакурам на заднем холме у школы, взметавшим в воздух целую бурю лепестков.

— Но… именно поэтому камфорные деревья и сильны. Сбрасывать старые листья весной — когда уже идут новые почки — это стратегия оптимизации фотосинтеза. Раз они держат листву всю зиму, то даже в тёмном лесу не проигрывают конкуренцию. Они незаметно растут там, где на них никто не смотрит, — и рано или поздно становятся вот такими гигантами.

Есть такое понятие — светолюбивые деревья и теневыносливые.

Светолюбивые — это те, что могут расти только на свету. Многие листопадные относятся именно к ним — например, сакуры и гинкго. Они поглощают как можно больше света и быстро растут, выбирая стратегию первым захватить солнце.

Теневыносливые, напротив, способны расти даже в тени. К ним относится много вечнозелёных — те же камфорные. Они медленно развиваются в сумрачном лесу, целясь в позднюю зрелость.

Разумеется, это не значит, что один тип лучше другого. Их стратегии выживания просто различны.

И потому камфорному дереву, которое легенда оставила в стороне, я должен был это сказать.

— …Даже у тех, кто в тени, есть своя стратегия выживания.

Не прозвучало ли это как оправдание? Не поняла ли Ивама, зачем я вообще сказал нечто подобное? Это была явно лишняя фраза.

Уродливое желание оправдать самого себя, спрятанное в растениях, — вещь, которую вообще не стоило облекать в слова. Но, возможно, жалко защищать себя вот так перед ослепительными сакурами — и было как раз самым точным образом жизни для такого, как я, жителя тени.

— Я завидую.

Пробормотала Ивама. Голос, близкий к вздоху, будто сам нечаянно сорвался с губ.

Глядя на бесчисленные листья, медленно падающие вниз, Ивама тихо разжала губы.

— Стараться там, где никто не видит, — вот так, глубоко в горах, — и стать властелином леса… Обычно все только и ахают над знаменитыми сакурами, но мне деревья вроде этого нравятся куда больше. Такие, что раскидывают ветви внутри самого леса.

Она глубоко и приятно вдохнула, а потом добавила:

— …Мне кажется, они не лгут самим себе.

Солнце постепенно начинало клониться к вечеру, и температура понемногу снижалась. Спустившись с горы, мы покинули Хатимангу и отправились к следующему «известному месту». Хотя там, строго говоря, и не было ничего особенного — просто море, куда всё равно все заходят.

Мы купили тёплые напитки в кофейне на центральной торговой улице, а потом медленно пошли на юг, по пути наблюдая за городом, и в конце концов вышли к побережью.

Шли пешком мы потому, что Каннаби упрямо заявила: — Я в порядке. За кого ты меня принимаешь? — хотя расстояние было немаленькое. Остатки кофе, который я пил по дороге, успели окончательно остыть. У общественного туалета у входа на пляж стояла урна, так что я там допил его до конца и выбросил бумажный стаканчик.

Маэгахама. Узкая длинная полоска песка тянулась вдоль береговой линии. Белый песок ярко сверкал в лучах предвечернего солнца. В прохладный весенний вечер безумцев, готовых лезть в воду, конечно, не было — почти все гуляли вдоль берега, как и мы.

Не особенно задумываясь, мы направились на запад — туда, где солнце уже готовилось сесть. Свет в лицо слепил. По сухому песку идти было тяжело, поэтому мы пошли по влажной линии прибоя. Когда наступаешь на мокрый песок, вокруг ботинка он странно расползается, будто пускает круги.

— Рэй ведь в средней школе была в астрономическом клубе, да? Она тоже собирается идти по естественнонаучному профилю и выбирать биологию, так что в этом смысле мы с ней похожи.

Только благодаря этому объяснению Ивамы я наконец узнал хоть что-то о том, каким человеком на самом деле была эта загадочная Каннаби Рэй.

— Ты занималась астрономией, но выбираешь биологию?

— Ага. Формулы я не люблю, так что движение небесных тел не рассчитывала и всё такое. Просто смотрела на звёзды.

— Значит, тебе нравятся звёзды.

— Не особенно. Я вступила в астрономический клуб, потому что думала, что там можно будет изучать астрологию. Но ни старшие, ни куратор не стали учить гаданиям, так что пришлось осваивать всё всерьёз самой.

Занимайся астрономией.

Впрочем, если она поступила в старшую школу Цунанагай, значит, училась не только гаданию.

— Кстати,

Ивама посмотрела на нас обоих.

— А вы двое вообще как познакомились? Если честно, когда Рэй сказала, что собирается позвать тебя, Дел-тян, я довольно сильно удивилась. Мне как-то совсем не казалось, что вы много общаетесь.

Похоже, о вчерашнем клубном занятии Каннаби до сих пор Иваме не рассказала. Почему? Когда я посмотрел на неё, чёрные брови у неё едва заметно дёрнулись, как будто подавая мне сигнал. Она хотела, чтобы я молчал.

— …Хлеб.

— Хлеб?

Ивама наклонила голову, совершенно не понимая, к чему это.

— Я бежала с хлебом во рту и столкнулась с Дельтой на углу.

Могла бы придумать хоть что-нибудь чуть более правдоподобное.

— Ого! И ты не ушиблась?

Её совсем не мучило, что она так откровенно обманывает настолько чистого человека? Но Каннаби оставалась совершенно невозмутимой.

— Нет. Хлеб, правда, упал и испортился, но зато так мы и познакомились.

Вообще-то было всё совсем не так.

Решив, что тему лучше сменить, я сам попробовал перевести разговор в сторону.

— А вы с Ивамой как вообще подружились?

— Наверное, потому что у нас номера по списку рядом? В классе мы сидим далеко друг от друга, но во всём остальном часто оказываемся вместе. На физкультуре нас тоже ставят в пару. А потом, когда дошло до выбора предметов и всего такого, оказалось, что у нас довольно много общего.

Вот оно что.

Если делить нас на группы по пять человек по списку, Ивама действительно попадала не ко мне, а к Каннаби. Даже без всякого чувства долга, положенного старосте, у них было достаточно причин сблизиться.

И от этого мне стало стыдно за то, как я наклеивал на их обычную дружбу ярлыки вроде «одиночка» и «староста».

— У меня вообще нулевая способность к кооперации, так что Рио рядом — это правда большое подспорье. Хотя мы и сидим далеко, в последнее время мы даже на обеде бываем вместе. Спасибо, что ты всегда составляешь мне компанию.

Каннаби выдала очередную самоиронию, которую сложно было полностью отрицать, а Ивама тут же покачала головой.

— Да нет, это не я «составляю тебе компанию»… Мне просто правда весело с тобой, Рэй.

— Разве? Весело?

— Ага! Ты говоришь какие-то странные вещи, и это смешно…

Что правда, то правда — странноватой она была. Можно было даже сказать, слегка не от мира сего. Но что ни скажи, человек, чьих слов ты не можешь предугадать, всегда интересен.

Наверное, именно потому, что я думал о чём-то подобном, я чуть не пропустил следующее, что сказала Ивама.

— И ещё Рэй ко мне относится совсем обычно.

Ни Каннаби, ни я сразу не отреагировали, и какое-то время в воздухе звучали только тихие волны да наши шаги по берегу.

Похоже, Ивама сама поняла, что сболтнула лишнее. Она резко вскинула взгляд, будто испугавшись.

— А, прости. Это как-то странно прозвучало.

Сказала она это голосом, который был чуть выше обычного.

Сослалась на то, что ей нужно в туалет, — и лёгким бегом ушла обратно в ту сторону, откуда мы пришли.

Прежде чем я успел что-то сказать, её спина уже отдалилась. Общественный туалет на всём пляже был только один, и стоял он довольно далеко, так что в итоге мы с Каннаби остались вдвоём.

Некоторое время мы молча стояли, а потом Каннаби вдруг пошла не к туалету, а в противоположную сторону.

— Разве нам не лучше подождать?

Когда я окликнул её, Каннаби не остановилась и начала так:

— Рио, понимаешь…

Похоже, ей было что сказать. Я пошёл рядом.

— Рио хотела узнать о тебе побольше. Поэтому я и организовала сегодняшнюю прогулку.

Сказано это было внезапно, но я сразу понял, почему Каннаби вдруг тронулась с места.

Это было что-то, что она не хотела говорить при Иваме. И разговор явно должен был получиться долгим. Поэтому мы шли.

— Ивама… хотела узнать обо мне?

— Да. Кажется, вы с Рио довольно хорошо ладите, не так ли? Вы с ней одного типа.

То, что я состоял в средней школе в естественнонаучном клубе и даже теперь подумывал брать биологию, было правдой. В этом смысле «одного типа» звучало не совсем мимо.

— Но почему в это вмешиваешься именно ты, Каннаби?

— Потому что мне показалось, что ты избегаешь Рио.

— …Я её не избегаю.

— Правда? Как только начинается обеденный перерыв, ты всегда сразу же идёшь и усаживаешься рядом с Мидзасаки-куном. Будто влюблённый, истосковавшийся по свиданию.

Это было нечестно. Но если отбросить метафору, отрицать я всё равно не мог, поэтому попытался зайти с другой стороны.

— А ты ведь тоже сразу идёшь к своей парте, разве нет?

— Что было раньше — курица или яйцо? Когда Дельта исчезает, то место рядом с ней становится одиноким и пустым, поэтому она и начала подходить ко мне — Рио выразилась мягче, но сказала примерно это.

Правда ли? Доверие к словам Каннаби у меня к этому моменту уже заметно просело, но в то же время не было похоже, чтобы у неё был повод лгать об этом именно сейчас.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, Дельта. Если такой прекрасный и всеми любимый человек добр к тебе, удержаться трудно. Эта улыбка, обращённая не только к тебе одному, начинает занимать слишком большое место внутри. Но я не думаю, что тебе стоит становиться тем, кто гоняется за идолами.

У меня и в мыслях не было этим заниматься, даже без всяких предупреждений. Я был из тех, кто готов встать на плечи гигантов, но никогда не тянется рукой к луне.

Но хотя я и хотел возразить, слова почему-то не шли. Мы продолжали медленно идти вдоль линии прибоя.

— Тогда… чего ты добиваешься, сводя меня и Иваму вместе?

— Вышла ведь вполне приятная прогулка, разве нет? Я просто хотела в этом убедиться.

Это не было ответом.

— И это всё? Когда ты пришла вчера в кабинет биологии, это тоже было не просто так, верно? Ты ведь вступила в клуб не потому, что действительно собиралась этим заниматься?

— Нет. Заявление в клуб я действительно подала Токумуре-сэнсэю в четверг. Тут я не лгу.

— Даже при том, что ты ещё ни разу не видела, чем вообще занимается биологический клуб?

Не отвечая на мой вопрос, Каннаби вернула его мне.

— Ты знаешь, почему Рио не пошла на приветственные мероприятия естественнонаучных клубов?

— Не пошла…? Я просто решил, что она изначально и не собиралась.

— Даже несмотря на то, что в средней школе она была в научном клубе и совершенно очевидно любит науку? Разумеется, ей очень хотелось посмотреть, что тут за научные секции.

— Она и правда говорила, какие клубы рассматривает. Но потом вроде бы вышло так, что её позвали, и она собиралась сходить в баскетбольный…

Если подумать, Ивама ведь ни разу толком не сказала, чего хочет сама. В памяти осталось только то, как она говорила про маму или вспоминала, как было в средней школе, — в таком духе.

— Вот именно. В этом вся Рио. Человек, который ставит на первое место то, чего от неё хотят другие, и не умеет ясно сказать, чего хочет сама. Именно потому, что она способная, ей так трудно определиться со своим собственным желанием… и именно из-за этого она и страдает сильнее всех. Она подавляет свою настоящую сущность и подаёт людям ту версию себя, которую они хотят видеть. Вот что значит постоянно стоять на свету.

Я вспомнил слова Ивамы.

──Я завидую.

В лесу, глядя на камфорное дерево, раскинувшее тёмно-зелёные ветви и листья в густой тени, Ивама сказала именно это.

Ивама — та, чьё имя несёт в себе «сакуру».

— Её мать и друзья советовали ей спортивную секцию, поэтому она и пошла на мероприятие баскетбольного клуба. А когда я сказала ей, что вы с Мидзасаки вступили в биологический клуб, и предложила хотя бы заглянуть туда, она всё равно удержалась — из-за вас двоих.

— Удержалась…? Почему? У неё же не было для этого никаких причин.

— Рио сказала вот что: «Если я просто зайду посмотреть… а потом всё равно в итоге выберу другой клуб, как, интересно, к этому отнесутся Идзута-кун и остальные?»

Я не сразу смог это переварить.

— Как мы отнесёмся…? Да никак.

— Правда? Совсем-совсем никак? Разве ты не был бы хотя бы немного разочарован?

— Даже если и мог бы — это всё равно не проблема Ивамы—

И тут, уже договорив, я понял.

Ивама была добра. До невероятия внимательна к чувствам других — и пользовалась этой своей добротой тихо, незаметно.

Она заговорила про язык цветов у рододендрона как будто просто между делом — а на самом деле под этим предлогом заставила Каннаби передохнуть.

И то, как упрямо она хотела увидеть Большую Камфору… может быть, и там тоже—

— Да. Рио обдумывает всё до такой степени, прежде чем сделать хотя бы шаг. Её как будто вынуждают думать именно так. Будто на ней надет ошейник, который нельзя снять.

— Ошейник?

Я не мог представить это образно. Какой вообще ошейник имеет отношение к тому, что ты постоянно думаешь о том, как тебя видят другие? То ли это было действительно удачное сравнение, то ли одна из типично непонятных формулировок Каннаби — я не понял.

— Если не знаешь, ничего страшного. Это не предзнаменование и не какой-то такой намёк.

Под шум волн я попытался собраться с мыслями.

— То есть… ты вступила в биологический клуб, потому что хотела создать ситуацию, в которой Иваме будет проще туда заглянуть?

— Да. Всё очень просто. Если сказать Рио: «Раз тебе интересно, почему бы не пойти?», — она не сдвинется с места. А вот если сказать: «Можешь прийти посмотреть ради меня?», — тогда она пойдёт. Потому что это уже будет не её желание, а чужая просьба.

Словно она пыталась взломать чужую модель поведения. Но логика в этом была. Если хочешь, чтобы логический агент, который действует только из альтруизма, совершил действие ради себя самого, достаточно заставить его воспринять это действие как альтруистическое. Не «съешь это, потому что тебе можно», а «помоги мне это съесть».

— И зачем тебе заходить так далеко ради Ивамы?

Когда я спросил, в глазах Каннаби вспыхнул острый, почти насмешливый огонёк.

— Потому что я не хотела, чтобы подруга, которую я наконец-то обрела, ушла слишком далеко.

Да, Каннаби и правда совсем не походила на человека, созданного для баскетбола.

— …Значит, после этого ты собираешься сказать Рио, что вступила в биологический клуб. Когда она услышала, что и вы двое туда записались, она очень заинтересовалась. Если чуть-чуть подтолкнуть, она, наверное, придёт. …Поэтому, если ты не против, ты не мог бы мне немного помочь? Ты ведь и сам был бы рад, если бы в клуб пришёл человек с такими способностями?

— Ну, немного помочь я, наверное, могу…

Мне наконец начало казаться, что загадка Каннаби понемногу раскрылась. И причина, по которой она вчера вдруг появилась в кабинете биологии, и причина, по которой сегодня выманила меня на прогулку, в конце концов сводились к одному простому желанию: вступить в биологический клуб вместе с Ивамой.

…А?

И всё же кое-что у меня ещё не сходилось.

— А откуда ты вообще узнала, что мы вступили в биологический клуб?

Мы же, кажется, рассказали об этом разве что Микагэ. Заявления мы заполнили на выданных листках и отдали их напрямую Токумуре-сэнсэю. Я не помнил, чтобы в классе у нас был какой-то разговор, по которому это легко было бы понять. Так почему же Каннаби — с которой я вообще впервые по-настоящему заговорил только вчера — знала это, хотя Ивама, сидевшая буквально за моей спиной, нет?

— Хороший вопрос. Как и ожидалось от Дельты.

Бросив взгляд назад, в сторону туалета, Каннаби продолжила:

— Похоже, в старшей школе Цунанагай живёт чудовище. Ужасная ядовитая змея, которая тайком следит за людьми.

Эта формулировка совершенно не напоминала разговор о клубах, и я невольно наклонил голову.

— О чём ты вообще? Если речь о конкретном человеке, можешь сказать, кто это?

— Думаю, пока будет лучше без имени. Так что…

Слегка многозначительно улыбнувшись, Каннаби сказала почти шёпотом:

— Да. Назовём это пока ролью проводника.

Похоже, мы успели уйти довольно далеко. Ивама подбежала к нам, запыхавшись: — Простите! Я задержалась! — дыхание у неё было чуть сбившимся. Каннаби бросила на меня косой взгляд, когда у меня внутри всё сжалось, и сказала:

— ……Чайка.

— А? Чайка……?

— Дельта погнался за чайкой, вот мы и ушли немного дальше. Прости.

— А, вот оно что? Ничего страшного!

Без всякого моего согласия меня сделали виноватым, но ничего не оставалось, кроме как поддержать эту ложь Каннаби.

Не отрицая историю с чайкой, я просто пробормотал: — Извини. — Хотя никаких чаек поблизости вообще не было.

Мы снова продолжили идти. Чем дальше мы двигались на запад вдоль берега, тем ближе подходили к Моригасаки — мысу, выдававшемуся в море. Это был небольшой сосновый мыс, со всех сторон окружённый крутыми скалами. Мы как раз обсуждали, не подняться ли наверх по лестнице, вырубленной в скале, когда Ивама вдруг заметила кое-что.

— Песок здесь чёрный.

— Ага, и правда.

Стоило ей это сказать, как я тоже заметил: белый песок пляжа каким-то образом сменился более тёмным. Не в том смысле, что он просто был мокрым и казался темнее — сами песчинки оказались чёрными.

— Может, состав просто изменился.

Каннаби наклонила голову, а Ивама уже достала телефон. Сначала я не понял, что она делает, но она присела, раскрыла чехол-книжку и начала проводить им над песком, будто сканировала поверхность.

— ……Что ты делаешь?

Ивама тут же встала и вместо ответа довольно показала мне застёжку на чехле.

— Понятно — железный песок.

Чехол-книжка закрывался на маленький магнит. Она просто поднесла этот магнит к песку. Если в нём был магнитный железняк, он, конечно, прилипнет, — хотя потом счищать его с чехла, наверное, та ещё морока.

Я и раньше замечал это за Ивамой, ещё со времён сакуры, но при всём своём внешнем спокойствии в такие моменты она совершенно не знала колебаний.

— Ага! Похоже, в пластах у Моригасаки есть магнетит. Я уверена, что где-то здесь──

На полуслове она вдруг осеклась и плотно сжала губы.

— Прости, я опять сказала какую-то странность. Не обращай внимания.

Наверное, это было почти привычкой. То, как она сама заранее называла свои слова «странными», напомнило мне формулировку Каннаби про «подавление собственной сущности».

По опыту я прекрасно знал, что бывает, когда начинаешь говорить о научных вещах в повседневной жизни: большинство людей тут же начинает смотреть на тебя как на какого-то чудака. В массовой культуре «научный персонаж» — это почти всегда странный очкарик. И, к сожалению, я сам в эту рамку тоже вписывался.

Если Ивама и правда была из тех, кто хочет находить научные элементы в самых обычных вещах, то наверняка бесчисленное количество раз ей уже приходилось ловить на себе этот взгляд: «странная». Я выбрал просто отбросить взгляд большинства, но Ивама, похоже, жила совсем иначе.

Прятать то, что тебе нравится, чтобы играть роль разумного, всем удобного человека──насколько же это должно быть одиноко?

Когда я попытался представить, через что ей пришлось пройти до сих пор, по спине побежали мурашки.

— ……Плотноупакованная структура.

В какой-то момент рот у меня уже задвигался сам.

— А?

Наверное, из-за внезапности Ивама уставилась на меня широко раскрытыми глазами.

— Плотноупакованная структура — это способ укладки одинаковых по размеру шаров в заданном объёме с минимальными пустотами и максимальной плотностью. Её используют, когда рассматривают строение металлических кристаллов и молекулярных кристаллов.

Слова полились легко.

— Дилатантность — это свойство, при котором вещество течёт как жидкость, если воздействовать на него медленно, но если приложить резкое усилие, оно внезапно перестаёт двигаться, как твёрдое. Именно поэтому мокрый песок под нашими ногами каждый раз твердеет, когда мы на него наступаем.

Ивама смотрела на меня ошарашенно. Мне было уже неловко до такой степени, что хотелось замолчать, но я всё равно продолжил.

— Неодарвинизм — это современная теория эволюции. Она добавляет новые знания к идее естественного отбора, которую когда-то предложил Дарвин, и пытается описать эволюцию точнее.

Я указал на телефон Ивамы.

— А магнетит — это тетраоксид трижелеза. Раз он обладает сильными магнитными свойствами, он и прилипает к магниту. Это главный компонент железного песка. Всё это укладывается в рамки школьной химии, так что никакая это не «странность». Это вещи, которые знаем и ты, и я, и Каннаби.

Я, конечно, не был уверен, знает ли это Каннаби, но там были и хлеб, и чайка, так что мне хотелось, чтобы она всё-таки простила меня.

— Что касается слов, которыми ты говоришь, тебе не нужно их подправлять специально ради нас и не нужно извиняться. Да, кому-то это может показаться лишним, кто-то может счесть тебя занудой. Но по крайней мере при нас можешь не сдерживаться. Для нас это звучит совершенно нормально.

Шум волн и шорох ветра в сосновой роще. Морской воздух был чуть прохладным. За Моригасаки, сам того не заметив, я уже упустил момент заката. Прозрачное небо медленно темнело.

Не перегнул ли я палку?

Ивама какое-то время молча смотрела на меня, явно потрясённая моим странным поведением. Потом чуть опустила взгляд и,

— ……Спасибо,

— произнесла почти шёпотом. Лица её я толком не видел.

— Я решила. Я вступаю в биологический клуб.

Сбоку шагнула вперёд Каннаби. Ивама вскинула голову в удивлении.

— Я уже подала заявление. Мы решили, что по-настоящему занятия начнутся с понедельника. Так что, Рио, если хочешь──

У меня почему-то странно зачесалась поясница. Чувство было такое, будто я стою сбоку и случайно подслушиваю чужое признание.

— Если хочешь, Рио, не вступишь ли и ты в биологический клуб?

Ивама, всё это время державшая телефон в одной руке, теперь прижала его к груди уже обеими руками. Она выглядела как девушка, которой внезапно признались в чувствах, и от этого мне становилось только неловче.

— Рэй…… спасибо.

Каннаби один раз кивнула на её благодарность, а потом перевела взгляд на меня.

Точно. Пока Ивама сказала только «спасибо». Одного этого всё ещё было недостаточно.

У каждого есть своя стратегия выживания.

Я сам всегда выбирал жить именно так — уважая её. И именно поэтому не был человеком, который вмешивается в чужой выбор. Тень, если выразиться иначе, — именно такое место.

Но сейчас──даже зная, что мои слова станут одной-единственной каплей, кругами расходящейся по всему образу жизни Ивамы, — я, наверное, всё равно должен был это сказать.

— Даже если просто попробовать один раз…… если тебе интересно, я был бы рад, если бы ты тоже пришла в понедельник, Ивама.

Из-за скалы в ответ тяжело плеснула волна.