Визит вежливости

«Мондштадтский Кризис» не закончился взрывом в Соборе. Это была лишь увертюра. Первый удар поверг город в шок, но настоящий террор кроется не в единовременной бойне, а в повседневном ожидании смерти. Следующие сорок восемь часов превратились для региона в ад методичной, удушающей осады.

Мои легионы — «Конвергенция» — не просто нападали. Они перерезали артерии. Торговые караваны уничтожались с хирургической точностью. Мы не убивали всех подряд; я оставлял свидетелей. Искалеченные, напуганные, они ползли к воротам города, неся на своих плечах главную заразу — Страх. Это была педагогика, а не геноцид. Я учил их простой истине: за стенами города безопасности больше нет.

Особое внимание я уделил так называемым «Игрокам» — бессмертным наемникам, считающим этот мир своей песочницей. Для них я устроил сезон охоты. Особенно забавно было наблюдать за их стадиями принятия. Сначала они думали, что я — новый ивентовый босс. Они собирались в «рейды», шутили, обсуждали лут. Глупцы. Мои снайперы не ждали, пока они «сагрят» мобов. Мы били их на подходах. Входы в подземелья были заминированы. Арены с боссами превратились в зоны смерти. Места сбора ресурсов контролировались засадами. Когда они поняли, что «респаун» может и не сработать, или что боль здесь слишком реальна, их бравада испарилась. «Герои из других миров» превратились в перепуганных детей, забившихся в щели. Я уничтожил не их аватары, я уничтожил их веру в собственную исключительность. Они гибли десятками, но, в отличие от местных, не вызывали у меня жалости. Для меня они были лишь системными ошибками, глитчами в коде реальности, которые нужно было вычистить.

Однако сопротивление оказалось жестче, чем показывали первичные расчеты. Рыцарь «Морская Пена» Эола Лоуренс стала занозой в моем плане. Она действовала автономно, уничтожив два моих диверсионных отряда. Её тактика была безупречной, а холодная ярость делала её опасным противником даже для элиты моей армии. Я не мог наверняка сказать, из какого теста она сделана, но недооценивать её было бы фатальной ошибкой.

Ситуация на карте напоминала сложную партию в Го. Драконье Хребет в кратчайшие сроки попал под полную оккупацию. Принц Мела, Альбедо, угодил в ловушку в собственных лабораториях и теперь был вынужден сражаться за жизнь в глубине пещер, отрезанный от внешнего мира. Это был тактический успех — я вывел из игры сильнейшую фигуру противника без прямого столкновения. Логово Ужаса Бури, практически все северные возвышенности и восточное побережье также перешли под наш контроль. Ресурсов у «прославленных» рыцарей Фавония не хватало на полномасштабное сопротивление.

Джинн Гуннхильдр, надо отдать ей должное, держала удар. Она понимала, что не может защитить всё, и сжала линию обороны вокруг города и Спрингвейла, оберегая их как зеницу ока. Она действовала грамотно, но предсказуемо. Она латала дыры на тонущем корабле, вместо того чтобы искать источник течи. Её попытка создать блокпост на руинах Винокурни, чтобы защитить тракт до Ли Юэ, была смелой, но обреченной. Там шли самые ожесточенные бои, превращая элитные виноградники в братскую могилу. Результаты этих стычек не удовлетворяли ни меня, ни Ордо Фавониус. Это была война на истощение.

Мои тени доносили, что воздух в Мондштадте стал тяжелым, как свинец. В таверне «Доля Ангелов» больше не пели песен — там шептались о предателях. Рынок опустел. Люди начали коситься на стены, ожидая, что они рухнут в любой момент. Самое сладкое в осаде — это не голод тела, а голод духа. Горожане, привыкшие к свободе и вину, оказались заперты в клетке. Начался тихий ропот. Кто-то винил Фатуи, кто-то — бездействие Рыцарей, а кто-то шептал, что Анемо Архонт покинул их. Социальная ткань рвалась, и мне даже не нужно было её резать.

К исходу второго дня я понял, что мы зашли в тупик. Кейа ушел в глухую оборону города. Дилюк исчез с радаров — возможно, оплакивал поместье, а возможно, готовил ответный удар. Я переигрывал их тактически, но я не понимал их духа. Я знал Джинн как набор характеристик и лорных фактов, но мне не хватало личного знакомства с той Джинн, какой она стала в этой реальности. Я перестал видеть в них людей, превратив их в абстрактные фишки, а это — первый шаг к поражению.

На рассвете третьего дня я принял решение.

— Лорд Нокс, — голос Саливана вырвал меня из размышлений. Он стоял над тактической картой, и в его глазах читалось сомнение. — Мы можем сжать кольцо. Артиллерия готова накрыть мост. Зачем останавливаться? Дипломатия с этими... фанатиками бесполезна.

— Ты мыслишь как солдат, Саливан, — ответил я, разглядывая фигурку пастора на столе. — Артиллерия разрушит стены, но сплотит людей против общего врага. А мне нужно, чтобы они открыли ворота сами. Мне нужен их страх, перекованный в покорность.

Я взял фигурку Барбары и сжал её в кулаке.

— Отдай приказ: «Тишина». Свернуть атаки. Мы вступаем в фазу переговоров.

Саливан нахмурился, но кивнул. Он знал, что спорить бесполезно. На самом деле, тишина пугает больше, чем крики. Когда враг исчезает, паранойя дорисовывает ужасы сама. Но являться в своем обличье было бы скучно. И опасно. У меня был идеальный сосуд для переговоров. Рычаг давления, который гарантировал мне неприкосновенность и абсолютное внимание аудитории. Барбара. Кто, если не я, решится на такую дерзость? Прийти к врагу в теле их святыни? Использовать Барбару как живой щит и марионетку для диалога — это было цинично, грязно и... гениально. Я хотел сыграть на их чувствах. Я хотел увидеть, на что готов пойти Магистр ради семьи.

— Шаг номер пять: «Визит вежливости», — прошептал я, готовясь к переносу сознания.
Дождь не просто усиливался. Он смывал с мира краски, превращая пейзаж в грязное, серое месиво. Я стоял перед мостом, позволив чужой голове безвольно запрокинуться к свинцовому небу. Погода была идеальной. Никакой возвышенной меланхолии — только сырая, холодная безнадежность. Я вытянул руку Барбары. Ледяные капли разбивались о её бледную кожу, тело рефлекторно вздрагивало, покрываясь гусиной кожей... но я ничего не чувствовал. Связь с реальностью была варварски перерезана. Я был заперт внутри этого тела, словно паразит в еще теплом трупе. Я видел глазами Барбары, слышал шум ливня её ушами, но осязание пропало. Я трогал этот мир, но он был немым. Словно я находился под тотальной анестезией: я видел, как стихия бьет по моей оболочке, но ощущал лишь глухую, ватную пустоту. Это бесило. Эта изоляция сводила с ума хуже любой боли. Я хотел почувствовать холод — резкий, кусачий, настоящий. Боль — лучшее доказательство того, что ты жив. А вместо этого — сенсорная могила.

Вздохнув (легкие наполнились влажным воздухом, но для меня он был безвкусным, как дистиллированная вода), я направился к воротам. Время утекало, как кровь из артерии. Тело Барбары оказалось агрессивной средой. Её врожденная чистота, насыщенная энергией Гидро, вступила в конфликт с моей Тьмой. Ткани сопротивлялись, пытаясь выжечь меня, как организм пытается уничтожить инфекцию. Меня мутило. Казалось, что по венам течет не кровь, а кипящая святая вода. У меня были сутки, прежде чем этот сосуд разрушится, не выдержав войны двух полярностей.

Нужно спешить. Я с наслаждением дернул за ленты, стягивающие её знаменитые хвостики. Мокрые волосы тяжелыми, спутанными плетями упали на лицо, скрывая глаза. Белая шапочка пастора — этот нелепый нимб чистоты и невинности — полетела в мутную воду Сидрового озера. Она закачалась на волнах, впитывая грязь. Один жест. И «Сияющий Идол» умер. На мосту осталась стоять лишь утопленница, поднявшаяся со дна, чтобы забрать долги.

Стража у ворот встретила меня напряжением — закономерным итогом моих недавних рейдов, превративших их бдительность в липкую, удушающую паранойю.

— Барбара?.. — голос молодого рыцаря дрогнул, пока он вглядывался в знакомые черты, тщетно пытаясь сопоставить образ «светлого ангела» с тем промокшим призраком, что стоял перед ним. — Это вы, госпожа пастор?

Я не удостоил его ответом — нет смысла объяснять дверному замку принцип работы ключа — и вместо этого сосредоточился на деконструкции оболочки. Это выглядело не как магия, а как болезненный сбой реальности: материя потеряла стабильность, фигура девушки распалась на лоскуты фиолетового тумана, тошнотворно искажаясь в пространстве. Просочившись сквозь прутья решетки подобно ядовитому газу, я собрал тело воедино уже на мокрой брусчатке, чувствуя, как кости с влажным хрустом встают на свои места. Охранники за спиной издали задушенный звук, но обернуться не посмели.

Город встретил меня не приветственными криками, а удушливой симфонией тревоги. Люди, спешащие укрыться от дождя, замирали, едва завидев знакомый силуэт. Они хотели броситься к своему идолу, но повиновались древнему животному инстинкту, который кричал об опасности вопреки визуальному образу. Это был когнитивный диссонанс, разрывающий шаблоны. Мокрые волосы, темными водорослями прилипшие к черепу. Отсутствующий, стеклянный взгляд, направленный сквозь предметы. И эта неестественная, рваная моторика — я переставлял ноги Барбары механически, без её привычной летящей легкости, словно учился ходить заново.

Даже сама магия отвергала меня. Глаз Бога на поясе девушки, обычно сияющий чистой лазурью, теперь бился в агонии. Он пульсировал хаотичным, тусклым светом, выдавая спазматические вспышки, словно умирающая звезда, пытающаяся отторгнуть чужеродную Бездну, влитую в вены хозяйки.

Марджори, хозяйка сувенирной лавки, первой не выдержала давления. Её потребность в «нормальности» пересилила инстинкт самосохранения. Она шагнула вперед, ломая оцепенение улицы:

— Барбара! Архонты... Мы слышали ужасное! Тебя похитили... Ты в порядке?

Я остановился. Медленно, с грацией сломанной марионетки, я повернул голову в её сторону. Шея хрустнула. Мои глаза — глаза Барбары — на секунду затопило тусклым фиолетовым свечением, в котором не осталось ничего человеческого. Ни тепла, ни узнавания. Только холодный интерес энтомолога.

— В порядке? — переспросил я её же хрустальным голоском, добавив в него нотки ледяной, ядовитой иронии. — Не трогай меня, Марджори. Товар испорчен. А разве этот город в порядке?

Женщина отшатнулась, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. В её глазах надежда сменилась ужасом понимания. Оставив её наедине с разрушенной иллюзией, я двинулся дальше. Толпа расступалась передо мной сама. Я рассекал людское море, как раскаленный нож масло, наслаждаясь тем, как волна липкого, холодного страха накрывает улицу, смывая с лиц беспечные улыбки.

У ресторана «Хороший Охотник» я заметил Ноэлль. При виде меня её пальцы, обладающие чудовищной силой, рефлекторно сжались. Толстый серебряный поднос смялся в её руках, словно лист мокрой бумаги, издав жалобный металлический стон, прежде чем упасть в грязную лужу. Звон металла прозвучал подобно выстрелу, на мгновение заглушив шум ливня, но горничная, бледная как полотно, даже не заметила этого. Она смотрела на меня. Нет, не на меня. Она смотрела на Неё. На свою драгоценную подругу, чье тело теперь было лишь перчаткой на моей руке.

Я медленно провел ладонью по щеке Барбары, наслаждаясь бархатистостью кожи. Какой великолепный сосуд. Какая ирония. Я чувствовал, как взгляд Ноэлль прикипел к этому жесту. В её глазах плескалась смесь благоговейного ужаса и тошноты. Она видела знакомые черты, но чувствовала за ними бездну. Это было... опьяняюще. Быть вирусом в системе их привязанностей.

Растянув губы в той самой фирменной улыбке айдола, которая на этом лице теперь смотрелась как шрам от вивисекции, я обратился к ней:

— Ноэлль! — пропел я, склонив голову к плечу под неестественным, ломаным углом, имитируя её сценическую позу, но превращая милый жест в судорогу. — Ты не рада меня видеть? Я вернулась!

— Ты... — голос Ноэлль сорвался на хрип. Она сделала шаг назад, словно от прокаженного. — Ты не она.

— Какая проницательность! — я рассмеялся, и этот звук, вырвавшийся из горла «светлого ангела», заставил рыцарей вокруг вздрогнуть. — Но я здесь. Я внутри. Я трогаю её лицо, я говорю её голосом, я вижу твои испуганные глазки её глазами. Разве это не близость?

— Убирайся из неё! — закричала она, и в этом крике было столько боли, что даже дождь, казалось, замер. — Ты... ты монстр! Ты оскверняешь её!

— Оскверняю? — я картинно удивился, прижав руки к груди. — Я улучшаю. Я наполнил эту пустую куклу смыслом.

Я сделал пируэт, наслаждаясь тем, как послушно чужое тело отзывается на мои команды. Я чувствовал себя кукловодом, получившим самую дорогую марионетку в мире. Я упивался их отвращением. Их ненависть была для меня слаще нектара.

— Ни с места! — рявкнул кто-то сбоку.

Кольцо захлопнулось. Десяток рыцарей окружили меня, выставив клинки. Ноэлль стояла, глядя на меня с животным ужасом. Она видела перед собой не врага, которого можно ударить мечом. Она видела ночной кошмар наяву — любимое лицо, искаженное чужой, хищной волей. Её Гео-глаз Бога пульсировал, реагируя на эмоции хозяйки. Земля под её ногами пошла мелкими трещинами. Она хотела броситься вперед, разорвать меня, но... не могла. Ведь чтобы убить монстра, ей придется убить подругу. Я видел этот паралич воли. Я смаковал его.

— Ну же! — подзадоривал я, раскинув руки, подставляя грудь Барбары под удар. — Убейте меня! Спасите город от паразита! Или... вы боитесь поцарапать любимую игрушку?

Их жалкая, дефектная мораль парализовала их.

— Барбара... — прошептала Ноэлль, и её плечи опустились. Вся её сила, вся её броня оказались бесполезны. Она была сломлена одним лишь видом моего триумфа. — Пожалуйста... отпусти её...

Я резко остановился. Улыбка исчезла, сменившись холодным, оценивающим взглядом коллекционера, рассматривающего бракованный экземпляр.

— Отпустить? — тихо спросил я, подходя к ней вплотную. Рыцари расступились, боясь тронуть меня. Я поднял руку и провел пальцем по подбородку Ноэлль. Она дернулась, как от ожога, но не отстранилась. Она была парализована страхом за подругу. — Ты просишь о милосердии, — прошептал я ей в лицо. — Но что ты можешь предложить взамен? Твое желание помочь — это не сила, Ноэлль. Это слабость. Это рефлекс побитой собаки, которая лижет руку, даже если та сжимает нож.

Я наклонился к её уху, вдыхая запах её страха: — Ты сминаешь сталь пальцами, но внутри тебя — пустота. Ты — щит, который уже треснул. Ты не смогла защитить её тогда, не сможешь спасти и сейчас.

Ноэлль пошатнулась. В её глазах заблестели слезы — слезы тотального, разрушительного бессилия.

— Ты бесполезна, — припечатал я, оттолкнув её, как надоевшую вещь.

— Достаточно.

Голос прозвучал как удар судейского молота, раскалывающий тишину площади. Толпа, повинуясь властному тону, расступилась. К нам шла верхушка Ордо Фавониус: Джинн, Кейа и Лиза.

Магистр выглядела так, словно не спала неделю, или вовсе умерла, но забыла упасть. Глубокие, черные тени залегли под глазами, губы были сжаты в тонкую бескровную линию, а рука сжимала эфес меча с такой силой, что побелевшие костяшки грозили прорвать кожу перчаток. Рядом с ней, чуть позади, шла Лиза. Всегда спокойная, всегда с легкой, ленивой улыбкой — сейчас она выглядела постаревшей на десять лет. В воздухе вокруг неё потрескивало статическое электричество, выдавая бурю, которую она сдерживала. Её зеленые глаза, обычно полные мягкой иронии, сейчас были расширены от ужаса. Она не смотрела на меня. Она смотрела на ауру Барбары, и то, что она там видела, заставляло её дрожать.

Моя работа. Я любовался этим разрушением. Сломать человека изнутри куда сложнее, чем разрушить здание, но результат того стоил.

Увидев меня, Джинн рванулась вперед, забыв о протоколе, забыв о своей роли «Львиного Клыка»:

— Барбара!

Но Кейа — умница Кейа, вечный страж теней — перехватил её. Его рука легла на плечо Джинн железной скобой, удерживая её на месте. Его единственный глаз смотрел на меня не с любовью брата по оружию, а с холодным расчетом палача.

— Не спеши, Джинн, — тихо, но так, что слышала вся площадь, произнес он. — Посмотри внимательнее. Это не она.

— Джинн, стой... — голос Лизы дрогнул, словно надтреснутый колокольчик. Она прижала руку ко рту, глядя на мою фигуру. — Я не чувствую её тепла... Там внутри... там только холод. Пустота.

Я растянул губы в улыбке, копируя интонации Барбары, но добавляя в них едва уловимый скрежет металла.

— Здравствуй, сестрёнка. Ты выглядишь уставшей. Много работы? Может, тебе стоит взять выходной? Лиза, дорогая, ты тоже выглядишь бледной. Неужели я вас так расстроила?

— Кто ты? — Кейа шагнул вперед, закрывая собой обеих женщин. Его голос был пропитан ядом. — Ты не Барбара.

— Какая проницательность, — я медленно, издевательски захлопал в ладоши. — Браво, капитан кавалерии. Глаз-алмаз. Или мне сказать «глаз-один»?

Кейа не стал тратить время на перепалку. Свист стали разрезал шум дождя. Меч вылетел из ножен быстрее, чем кто-либо успел моргнуть. Острие замерло в миллиметре от моего кадыка. Джинн ахнула, закрыв рот рукой, чтобы не закричать. Лиза вцепилась в плечо подруги, и я увидел, как по её щеке, смешиваясь с дождем, покатилась слеза. Она понимала безвыходность ситуации лучше других.

— Выйди из неё, — прошипел капитан, и в его голосе я услышал нотки истинной, неподдельной угрозы. — Или я вырежу тебя из её тела.

Я посмотрел прямо в его зрачок, в котором отражалась моя фиолетовая бездна. Я сделал маленький, но уверенный шажок вперед. Прямо на лезвие. Острие прокололо нежную кожу на шее Барбары. Тонкая струйка алой, горячей крови потекла по белоснежному воротничку пастора. Это был жуткий, почти порнографический контраст святости и насилия. Алое на белом. Осквернение чистоты в прямом эфире.

Лиза судорожно вздохнула, отвернувшись, словно не в силах смотреть на это. Джинн застыла, парализованная видом крови сестры на клинке своего лучшего офицера.

— Давай, — прошептал я с предвкушением, наклоняясь ближе к его лицу, позволяя лезвию войти чуть глубже. — Одно движение, Кейа. Ты избавишь город от главной угрозы. Ты станешь героем. Но... как ты объяснишь Джинн, что собственноручно перерезал горло её младшей сестре? Как ты посмотришь в глаза Лизе, зная, что убил ребенка?

Его рука дрогнула. Едва заметно, но я это почувствовал. Клинок завибрировал.

— Ты блефуешь, — процедил он сквозь зубы, но в его голосе уже была трещина.

— А ты готов проверить? — я расширил глаза, изображая безумный, религиозный экстаз мученика. — Убей «звездочку Мондштадта»! Окрась брусчатку кровью невинной! Я жажду этого! Давай же, капитан! Покажи нам свою тьму!

— Хватит!

Крик Джинн был похож на вопль раненого зверя. Она не выдержала. Она с силой оттолкнула руку Кейи, отводя меч в сторону. Металл звякнул о камень.

— Отпусти её... — Джинн шагнула ко мне, игнорируя опасность, игнорируя здравый смысл. В её голосе звучала мольба, смешанная с яростью раненой львицы, загнанной в угол. — Кто бы ты ни был. Чего ты хочешь?

— Наконец-то конструктивный диалог.

Я небрежно провел ладонью по шее, размазывая кровь по ключицам. Короткий импульс воли — и я заставил рану закрыться. Я использовал Гидро-силу Барбары, но не с молитвой, а как грубый инструмент принуждения. Это было насилие над самой природой её дара. Голубое свечение в моих руках выглядело тусклым, «грязным», с маслянистыми фиолетовыми прожилками. Когда магия коснулась кожи, послышалось тихое шипение, будто я прижигал рану каленым железом. Капли дождя, попадавшие в эту ауру, мгновенно испарялись, превращаясь в едкий, дурно пахнущий пар. Трава, пробившаяся сквозь брусчатку у моих ног, мгновенно почернела и сгнила, не выдержав касания оскверненной жизни.

— Прекрати! — вдруг вскрикнула Лиза, закрывая рот ладонью, словно её тошнило. — Не делай этого... Ты ломаешь её потоки! Это не исцеление, это... форсированный некроз! Ты сжигаешь её жизненную силу!

Она чувствовала это лучше других. Ведьма Пурпурной Розы видела, как я насилую элементальную структуру её любимицы, превращая чистую воду в болотную жижу.

— Я просто экономлю ресурс, Лиза, — бросил я ей, не прекращая процесса. — Шрамы портят товарный вид.

Рана затянулась, оставив на шее уродливый, бледный рубец, который медленно исчезал. Я повернулся к толпе.

— Я — Архитектор этого кризиса, — объявил я громко, и мой голос, усиленный магией, перекрыл шум ливня. — Тот, кто сжег вашу винокурню, осквернил ваш священный дуб и взорвал ваш собор.

Толпа ахнула единым вздохом. Ужас стал почти осязаемым, густым, как этот туман. Дилюк, стоявший в тени арки, сжал кулаки так, что его кожаные перчатки задымились от жара Пиро-глаза Бога. Капли дождя шипели на его плечах, испаряясь от ярости.

— Ты... — начал он низким, вибрирующим от гнева голосом.

— Я, — перебил я его, даже не поворачивая головы. — Но я здесь не для драки с Полуночным Героем. Я здесь с предложением.

Я подошел к Джинн вплотную. Нарушая все границы, я вторгся в её личное пространство. Я чувствовал, как от неё пахнет озоном, мокрой сталью и беспросветным отчаянием. Она не отступила, хотя я слышал, как бешено колотится её сердце — как у птицы в клетке. Она держалась на одной лишь силе воли.

— Я хочу понять вас, — тихо, почти интимно произнес я, склонившись к самому её лицу. Моё дыхание коснулось её щеки. — Вы сражаетесь за этот город с таким упрямством, с такой иррациональной, глупой верой... Почему? Что в нём такого ценного?

— Это наш дом, — твердо ответила она, глядя мне прямо в глаза, пытаясь найти там хоть каплю человечности.

— Слова, — отмахнулся я с ледяным пренебрежением. — Пустые звуки для лозунгов. Докажи мне это.

— Что? — она растерялась, сбитая с толку сменой темпа.

— Завтра, — объявил я, резко повышая голос, чтобы каждое слово вбивалось в уши горожан. — Я объявляю день перемирия. Я хочу, чтобы ты, Джинн Гуннхильдр, провела этот день со мной.

По площади прошел ропот недоумения. Монстр приглашает на свидание? Абсурд.

— Ты покажешь мне город, — продолжил я, вновь сверля магистра тяжелым, немигающим взглядом рептилии. — Мы будем гулять, говорить, смотреть на жизнь простых людей. Убеди меня, что этот мир имеет право на существование. Убеди меня, что ваши идеалы — не пустой звук. Проведи мне экскурсию по вашему «раю», прежде чем я превращу его в ад.

— А если нет? — спросила она с вызовом.

— А если да... — я наклонился к самому её уху, касаясь губами мокрых волос, и прошептал так, чтобы слышала только она: — То я верну тебе Барбару. Живой. И целой.

Джинн замерла. Её зрачки расширились. Это был шантаж, но завернутый в блестящую обертку надежды. Самый жестокий, самый грязный вид манипуляции. Я предлагал ей выкупить жизнь сестры ценой собственной гордости, ценой унижения перед врагом.

— Я согласна, — выдохнула она, опустив плечи. Словно из неё вынули стержень.

— Джинн, нет! — воскликнул Кейа, хватаясь за эфес. Лиза рядом с ним покачнулась, опираясь на руку капитана. — Это ловушка! Он ведет тебя на убой! Джинн, он чудовище!

— У меня нет выбора, — отрезала она, не глядя на друзей. В её голосе звучал пепел.

Я удовлетворенно улыбнулся. Шах и мат.

— Отличный выбор, магистр. Завтра. В десять утра. У главных ворот. И без фокусов, — Я на секунду стал серьезным, и тьма в моих глазах сгустилась. — Помни: я внутри неё. Я держу руку на её душе. Любая агрессия, любая попытка меня изгнать — и Барбара умрет первой. Я просто погашу её свечу.

Я сделал изящный реверанс, приподняв подол промокшего, грязного платья — гротескная пародия на придворный этикет, плевок в лицо их аристократии. Затем я послал воздушный поцелуй ошарашенному Дилюку — жест высшего неуважения. Прежде чем кто-то успел опомниться, я позволил телу потерять форму. Фиолетовый туман заклубился на площади, с шипением впитываясь в брусчатку, как кислота, оставив город переваривать эту безумную, унизительную сделку.