Кузница Саливана

Рассвет над Логовом Ужаса Бури безнадежно тонул в густом индустриальном смоге. Операция на Цуруми завершилась. Я с расчетливым интересом наблюдал, как сквозь пульсирующие червоточины на базу возвращаются звенья Диверсионно-тактической группы. Если бы энергетический резерв позволял, я бы не задумываясь продлил эту бойню, чтобы досуха выжать флот Бэй Доу и вскрыть все скрытые резервы Инадзумы. Но и собранной статистики было достаточно.

Древние руины Логова окончательно обросли композитным металлом и паутиной силовых кабелей. На импровизированных посадочных платформах, собранных из тяжелых грузовых контейнеров, остывала авиация — мой главный стратегический актив. Изувеченные, лишенные собственной воли сталкеры слепым, молчаливым роем вились вокруг штурмовиков и десантных транспортов. Вспышки лазерных резаков выхватывали из полумрака их удлиненные аугментированные конечности, которые с пугающей механической нежностью латали пробитую броню и перебирали двигатели.

Чуть поодаль, в низине, окутанной сизой дымкой охладителя, замерли с десяток Страйдеров. Трехногие колоссы находились в спящем режиме, опустив фюзеляжи. Их огневая мощь и способность схлопывать пространство будоражили, но сейчас эта грубая сила отходила на второй план.

Моя армия пока не предназначалась для позиционных мясорубок. Альянс сейчас — это скальпель, а не кувалда. Точечный удар, стремительная переброска сил, паралич инфраструктуры врага и мгновенный отход. Транспортники, дающие моим солдатам абсолютную мобильность, в этом уравнении ценились гораздо выше, чем неповоротливая артиллерия. Страйдеры дождутся своего часа, когда придет время стирать города в пыль.

Мои элитные части превратили Логово Ужаса Бури в модульный плацдарм, идеально подготовленный для будущего броска в иные миры. Каждая деталь здесь — от компьютеров до Страйдеров — была интегрирована в систему сверхбыстрого развертывания. Конвергенция существовала в этом мире как высокотехнологичный паразит: всё оборудование оставалось запечатанным в транспортных модулях, готовое в любой момент сорваться с места и исчезнуть в зеве портала, оставив Тейват далеко позади.

Даже центр управления размещался в тесном, лишенном освещения отсеке. Здесь, в синеватом сиянии мониторов, шесть офицеров элиты проводили посмертный анализ операции на Цуруми.

— Доложите статус анализа, — я вошел, чувствуя, как сжатый воздух отсека вибрирует от низкого гула работающих серверов.

Офицеры даже не обернулись. На экранах перед ними записи ночного боя проносились с такой скоростью, что кадры сливались в сплошную полосу света и искр. Человеческий глаз не смог бы различить там ничего, кроме хаоса, но аугментированные нейросети комбайнов вычленяли из этого потока каждую миллисекунду: траектории стрел, векторы магических выбросов, задержки в реакции солдат Сары.

— Эффективность малых диверсионных групп признана условно-допустимой, — голос офицера прозвучал как скрежет металла. — Подавление целей соответствует протоколам, однако коэффициент непредвиденных угроз превышает норму. Текущая конфигурация групп исключает право на тактическую ошибку.

— Вы считаете риск неоправданным? — я взглянул на каскад символов, которые для меня оставались зашифрованным кодом. Я не лез в военную теорию Альянса — это было прерогативой их вычислительных мощностей. Моя роль была выше: я задавал вектор, они рассчитывали путь.

— Вероятность критического провала при текущем составе группы составляет сорок процентов, господин. Погрешность недопустима для долгосрочной экспансии.

Сорок процентов. Математически точный приговор моей «веселой» прогулке. Там, где я видел лихую атаку Итто и удачу, они видели лишь опасную близость к полному обнулению подразделения.

— Предложения.

— Увеличение численности пехотной составляющей ДТГ на сто процентов. Шесть единиц не обеспечивают необходимую плотность упреждающего огня.

— Мобильность пострадает.

— Снижение мобильности на десять процентов компенсируется увеличением живучести подразделения. Также требуется диверсификация вооружения. Необходима интеграция тяжелых импульсных пусковых установок для подавления щитов и крупных биологических целей.

— Исполняйте, — я коротко кивнул. — Перестройте протоколы обучения и оснащения всех активных групп согласно новым выводам.

Я понимал простую истину: лидер, не владеющий специфическими знаниями, не должен мешать своей «операционной системе» работать эффективно. Конвергенция была идеальным инструментом войны, и моя задача заключалась в том, чтобы этот инструмент оставался остро заточенным, не позволяя человеческим слабостям или ложному пафосу вмешиваться в логику машин.

Я решил спуститься на нижний ярус, где разгружалась прибывшая диверсионно-тактическая группа. Пока спасенные пилоты сдавали протоколы вылета в Центр Управления, юнит Д-14-08 стоял в стороне. Он ожидал дебрифинга, методично счищая с брони запекшуюся кровь солдат Инадзумы.

Меня снедало любопытство. Для рядового НПС из моей личной армии он проявил себя пугающе эффективно. Его ликвидация Кудзё Сары не была слепым выполнением алгоритма: там был расчет, риск и, как мне показалось, извращенная военная хитрость, когда он использовал момент падения генерала.

Я подошел ближе. На секунду возник когнитивный диссонанс. Альянс всегда ассоциировался у меня с безмозглым роем послушных дронов. Но сейчас, краем уха, я слышал, как двое солдат у транспортера обсуждают калибровку сканеров — они спорили. Они приводили аргументы. Под их белоснежной броней и вживленными нейроимплантами всё еще теплились остатки человеческого сознания, просто переформатированного под нужды войны. Это открытие одновременно пугало и будоражило.

Я остановился напротив Д-14-08.

— Операция выполнена превосходно, солдат, — сказал я, внимательно изучая безликий алый сенсор его шлема. — Как ты сам оцениваешь вероятность успеха на обрыве?

— Поставленные задачи выполнены, господин, — механически ответил комбайн, чуть вытянувшись во фрунт. — Но математическое преимущество было утеряно. Ситуация находилась за пределами нормы.

— Ты согласен с аналитиками ЦУ? Шести юнитов недостаточно?

— Так точно. Элемент внезапности был исчерпан. Биологический объект «Кудзё Сара» обладал неизученным энергетическим потенциалом. При затягивании огневого контакта вероятность полного обнуления нашей группы составляла девяносто процентов.

— И всё же ты принял решение атаковать, а не отступить. Ты своими руками ликвидировал ключевого генерала противника, унизив их божество, — я слегка усмехнулся. — За инициативу полагается поощрение. Отличная работа.

В его поведении словно произошел микросбой. Сенсор на мгновение мигнул. Он не знал, как реагировать на похвалу. В архитектуре Конвергенции не было понятия гордости — юнит воспринимал свои действия лишь как выполнение должностной инструкции. Для него похвала была такой же системной ошибкой, как если бы я поблагодарил винтовку за меткий выстрел.

Мне придется долго привыкать к этой ледяной утилитарности.

— Впрочем, ты дал мне повод для одного эксперимента, — задумчиво произнес я.

На мгновение я почувствовал себя скучающим демиургом, играющим в оловянных солдатиков. Раз они могут мыслить, значит, могут и эволюционировать. А эволюция начинается с имени. Помимо Д-14-08, я планировал отметить пилотов звена «Альфа-4» — авиация в будущем станет моим главным козырем в иных мирах, — но начать следовало с наземной элиты.

Я жестом подозвал дежурного офицера ЦУ, чтобы внести изменения в глобальный реестр.

— Юнит Д-14-08. За исключительную тактическую эффективность я изымаю тебя из стандартной номенклатуры, — мой голос стал жестче. — Отныне ты назначаешься командиром авангардных сил Конвергенции и Первого гвардейского отряда. Твой личный идентификатор — Друз.

Офицер ЦУ мгновенно ввел данные в планшет, синхронизируя новый статус с общими серверами. Д-14-08 отреагировал без промедлений. Ни радости, ни пафоса. Он воспринял это не как награду, а как загрузку нового пакета драйверов.

— Код подтвержден, — сухо отрапортовал он. — Командир Друз принимает расширенные полномочия для обеспечения тотального превосходства Конвергенции.

Мой интерес был сугубо прагматичным. Я хотел увидеть, как биологическая основа комбайна отреагирует на концепцию индивидуальности в преддверии нашего скорого ухода. Тейват был лишь промежуточным этапом, и каждый шаг здесь служил единственной цели — подготовке к великому Походу в иные миры.

Центр управления уже перестраивал иерархические протоколы. Отряды под началом именных юнитов выводились из общего пула и получали статус гвардейских — автономных формирований с наивысшим приоритетом в структуре Альянса. До появления полноценного генералитета именно они станут моим стратегическим авангардом в грядущем броске через порталы. Друз был поднят на ступень выше стандартной элиты: ЦУ выдало ему расширенный тактический доступ, позволяющий перехватывать управление целыми ротами в зоне боевых действий.

Выбор вектора для позывных не занял много времени. Никакого пустого пафоса — только исторический символизм Римской Империи, идеальной машины экспансии. Друз Старший покорял варваров для Вечного Города. Моему Друзу предстояло прокладывать путь Конвергенции сквозь пустоту между мирами. И он был обязан соответствовать этому имени.

Эксперимент начался.

Друз с холодной точностью отобрал двенадцать бойцов для костяка Первой Гвардии. Станции обслуживания в контейнерах незамедлительно обновили визуальный статус: алые пластины сменились на глубокий фиолетовый — цвет Альянса. Лазерные резаки выжигали на наплечниках его подчиненных знак «1-я Гвардия».

Это была новая веха развития моей армии перед тем, как мы покинем этот мир. Однако я смотрел на вещи трезво: Альянс не планировал пускать здесь корни. Тейват со всем его сырьем и потенциалом должен был достаться Саливану. Моя «система» могла извлекать из пустоты боеприпасы и оружие, но для полномасштабного похода в неизвестность требовался прочный тыл, который и создавал понтифик. Именно поэтому Орден Осквернения, развернувшийся в Новом Мондштадте, был для меня так важен. Саливан строил государство на руинах старого мира, пока я готовил свои легионы к прыжку дальше.

Передав контроль над Логовом логистическим алгоритмам ЦУ, я запросил у понтифика телепортацию в Мондштадт.

Разница между моими двумя инструментами экспансии бросалась в глаза. Если Конвергенция была бездушным, стерильным механизмом, то Новый Мондштадт пульсировал темной, извращенной жизнью. Саливан добился невозможного: он выковал полноценное, автономное государство из пепла старого мира.

Едва оказавшись на главной площади, я замер, с холодным удовлетворением оценивая масштаб проделанной работы. Город представлял собой одну колоссальную стройку. Запуганные, но уже встроившиеся в новую систему горожане трудились бок о бок с порождениями Бездны. Орды хиличурлов, мутировавшие под влиянием ведьм, патрулировали улицы, а из лабораторий Сахарозы доносился низкий, вибрирующий гул новых экспериментов. Это был триумф тоталитарного порядка.

Саливан уже ждал меня. Без свиты кардиналов, сосредоточенный и напряженный.

— Завтра штурм Ли Юэ, господин, — понтифик склонил голову, но в его голосе сквозила прагматичная тревога. — Адепты — это не самураи. Нам стоит форсировать подготовку.

Он тонко намекал, что экскурсии по городу сейчас нерациональны.

— Твоя система работает безупречно, Саливан. Оставь тревогу, — я перевел взгляд на возводимые эшафоты. — Всё идет согласно расчетам. Более того, завтра я лично выйду на поле боя.

Понтифик чуть вскинул брови.

— Вы не упоминали об этом.

— Я не стану вступать в прямое столкновение с их божествами. Моя задача — перекрыть периметр и отсечь любые подкрепления. Мне необходимо провести полевые испытания своих навыков, протестировать пределы текущего сосуда в реальном бою.

— Я настрою маяки. Если ситуация выйдет за рамки допустимого, протокол экстренной телепортации выдернет вас мгновенно, — кивнул он, мгновенно перестроившись под новую вводную.

— Отлично. И еще одно… — я повернулся к понтифику. — Подготовь к передаче пленников. Тех, что с Глазом Бога. Я забираю их под свое крыло.

— Не смею препятствовать, господин. Но позволю себе вопрос: зачем? — Саливан слегка нахмурился. — Они нестабильны. Их стихийный потенциал внутри вашей базы — это неоправданный риск.

— Они представляют угрозу, только пока их разум принадлежит им самим, — усмехнулся я. — Завтрашний штурм Адептов — идеальный полигон. Я не собираюсь подставлять под удар свой основной сосуд, но хочу лично поучаствовать в резне.

Понтифик замер, мгновенно уловив суть.

— Вы собираетесь… взять их под прямой контроль?

— Именно. Вселиться в них, как когда-то в Итэра или в ту девчонку из церкви, — я с предвкушением сжал пальцы. — Глаз Бога — это мощный энергетический узел. Я подавлю их личность, займу тела и буду махать их руками на поле боя. Они станут моими личными, одноразовыми аватарами.

— Интеграция вашего сознания может разорвать их изнутри, господин. Или наоборот, их сопротивление попросту вытолкнет вас, — предупредил Саливан, прагматично оценивая ресурс. — Человеческая психика будет инстинктивно сопротивляться такому масштабному вторжению.

— Разум сопротивляется лишь тогда, когда у него есть воля к борьбе, Саливан, — холодно отрезал я. — Психика опирается на надежду, единство и лидерство. Сейчас они — просто перепуганные дети в темнице. У них нет внутреннего стержня. Единственный человек среди них, кто обладал железной волей и мог сплотить их даже в плену, выстраивая ментальную защиту…

— Их неформальный лидер. Его Сахароза уже реквизировала в свою лабораторию, — ровно закончил понтифик, осознав математику процесса.

— Идеально, — уголки моих губ дрогнули в ледяной усмешке. — Обезглавленный и сломленный отряд. Без своего вожака они потеряли последнюю опору. Теперь это просто пустые мясные куклы, готовые к загрузке моего сознания. Распорядись о переводе.

Светские беседы были окончены. Саливан мог позволить себе роскошь править из Дворца, передвигая фигуры по глобальной доске, но моя природа требовала иного. Я не кабинетный стратег. Мне нужна была пульсация передовой, возможность лично прощупать пределы своего нового сосуда и оценить качество выстроенной машины. Отказавшись от предложенного эскорта, я в одиночестве спустился в город.

Утро выдалось серым, промозглым, но улицы уже задыхались от ритма тотальной перестройки. Мондштадт перекраивали заживо. Иритилльские рабы, закованные в единые цепи с мутировавшими хиличурлами, возводили почерневшие строительные леса вокруг каждого жилого дома. Город на глазах превращался в ощетинившуюся крепость.

От ресторана «Хороший охотник» — некогда уютного символа местной беззаботности — не осталось и следа. Здание безжалостно переоборудовали в промышленный пищевой блок. Из пробитой крыши торчали грубые жестяные трубы, изрыгающие густой пепельный дым, а внутри безостановочно лязгал конвейер, производящий сухие пайки для нужд Ордена.

Но моей главной целью был бывший штаб Ордо Фавониус. Теперь это был Дом Правительства — нервный центр второй ступени власти. Отсюда исходили директивы, контролирующие распределение ресурсов, производственные квоты и внутреннюю безопасность. Мне было искренне любопытно, кому понтифик доверил роли цепных псов и министров в этом механизме подавления.

У самых дверей я столкнулся с патрулем жандармерии, выходящим на дежурство.

При моем появлении они вросли в брусчатку. Лицо Итэра — легендарного Почетного Рыцаря, спасителя этого города, чей сосуд я теперь носил, — вызвало у них первобытный ступор. Мой взгляд скользнул по их лицам и остановился на самом молодом: вчерашнем мальчишке с россыпью веснушек на бледном, истощенном лице. Под черной униформой Ордена он казался совсем хрупким, но в его расширившихся глазах я увидел идеальный, чистый коктейль из благоговения и животного ужаса.

— Э-это… Сам господин Нокс! — пацан с веснушками побледнел так, что они казались черными точками на снегу. Его дубинка с глухим стуком вывалилась из ослабевших пальцев.

— Смирно! — рявкнул старший патруля, мгновенно вытягиваясь по струнке. — Приветствуем, господин.

Я остановился, с холодным любопытством сканируя отряд. По сути, передо мной стоял классический Электро-молотобоец Фатуи. Его массивная броня была грубо перекрашена, а Снежнянские гербы заварены и перекрыты символикой Ордена Осквернения. Позади него жались Игрок с веснушками, хмурый выходец из Похитителей Сокровищ и еще пара человек славянской наружности в черной униформе жандармерии.

— Занимательная селекция, — медленно произнес я, не скрывая сарказма. — Бывший слуга Царицы, крыса из руин и чужаки. Жандармерия собирает всех стервятников?

— Так точно. Орден принимает всех, кто готов подчиняться закону и докажет свою эффективность, — глухо, из-под маски ответил молотобоец.

— Имя. И причина предательства.

— Виктор. Бывший авангард шестой роты, — он не отвел взгляд. — Фатуи бросили нас в Разломе. Завалили проходы и списали как допустимые потери. Мои товарищи сгнили там в темноте. Зачем мне служить тем, для кого я — просто строчка в отчете об утилизации?

Личная, выжженная в подкорке ненависть к бывшим хозяевам. Отличный фундамент для верности.

— А ты? — я перевел взгляд Итэра на трясущегося веснушчатого парня.

— Алёша. Я… это… — парень сглотнул, опуская глаза. От его былого восторга не осталось и следа, его буквально придавило моей аурой.

— Он не любит об этом говорить, господин, — жестко перебил Виктор, словно закрывая подчиненного широкой спиной. — До того, как примкнуть к нам, он пытался осесть в Ли Юэ. Его поймал патруль миллелитов за городом. Они… развлекались. Рота деревенщин в форме, упивающихся властью над одиночкой.

Я чуть прищурился. Лицемерный, сияющий золотом Тейват. Земля контрактов и благородных рыцарей, чьи защитники насилуют одиноких путников в канавах.

— Цисин замяли дело, виновных тихо перевели на дальние заставы, — сухо закончил Виктор. — Ему там не было места. А здесь закон един для всех.

Я посмотрел на остальных.

— Устал жрать грязь по пещерам, — процедил бывший Похититель.

— Ненавижу их святош, — сплюнул Игрок.

— Вольно. Не смею задерживать патруль, — я небрежно махнул рукой, теряя к ним интерес.

Они поспешно отсалютовали и растворились в сером утреннем тумане, словно боясь, что я передумаю.

Я продолжил путь к Дому Правительства, мысленно аплодируя Саливану. Теперь я понимал, из чего он строит этот мир. Орден Осквернения не был государством идеалистов. Это был отстойник для выбракованного материала. Саливан собирал тех, кого Тейват предал, искалечил и выплюнул на обочину, а затем перековывал их боль и обиду в слепую, абсолютную лояльность. Общество, построенное не на возвышенной морали, а на коллективной травме и жажде безопасности, которую может дать только жесткая диктатура. Удержать эту свору в узде, заставить бывшего фатуиста защищать сломанного мальчишку — для этого нужен был талант истинного правителя.

Оказавшись в прохладном холле бывшего штаба Ордо Фавониус, я на мгновение задержался, сканируя архитектуру новой власти. Кабинет магистра на первом этаже теперь занимала жандармерия, второй был отдан под казармы. Местные охранники — закованные в глухую броню рыцари понтифика — напоминали бездушных големов. Тратить на них время было бессмысленно, и я направился в библиотеку.

Как выяснилось, не зря.

Картина, представшая моим глазам, была восхитительна в своем гротеске. В центре зала, едва не задевая рогами старинные своды, возвышалась исполинская Ведьма Пламени. Под ее безмолвным, испепеляющим надзором за широкими столами трудилась группа людей, заваленных картами, дневниками и пыльными фолиантами.

Я бесшумно приблизился.

— Господин Нокс! — один из исследователей, сутулый мужчина с глубокими тенями под глазами, поспешно поднялся, едва не опрокинув чернильницу. В его взгляде читался трепет. — Для нас честь видеть вас воочию.

— Понтифик времени зря не терял. Мой культ уже пустил корни? — я остановился у стола, проигнорировав их заминку. — Опустим церемонии. В чем ваша функция?

— Кардиналы Лотрик и Лориан поручили нам систематизацию истории и культуры Тейвата, — поспешно ответил сутулый. — Мы составляем подробную этнографическую и логистическую карту этого мира для нужд Ордена.

— Компетенции?

— В прошлой жизни я был профессором лингвистики, — он нервно сглотнул, указывая на своих коллег. — Здесь историки, социологи, культурологи. Мы все… оттуда. Из одного мира.

Группа попаданцев. Аномалии, вырванные из своей реальности. Я скользнул взглядом по их бумагам — работа была методичной, структурной. Земной академический подход, лишенный местной религиозной мистики.

— И что заставило гордых ученых с Земли присягнуть Ордену Осквернения?

— Нам не оставили выбора, — горько усмехнулся бывший профессор. — Мы пытались легализоваться. Хотели предложить свои услуги Академии Сумеру — центру мудрости, как мы думали. Но для них наши знания ничего не значат. Мы не подключены к их Ирминсулю. Для местных мудрецов мы — еретики, пустышки, слепые зоны в их хваленой сети знаний.

— Высокомерие Тейвата в его чистом виде, — холодно констатировал я. — И вы решили работать на тех, кто этот Тейват сожжет?

— Орден дал нам статус. Защиту, — подала голос девушка, сидевшая по левую руку от профессора. Она нервно теребила край пергамента. — Здесь мы… мы свои. Понимаете? Я… я знала этот мир еще до того, как попала сюда. Играла, очень много. Я так любила его. Но когда оказалась здесь… реальность оказалась чужой. И жестокой. А здесь, в Ордене, пусть всё и мрачно, но по крайней мере честно. Нам тут уютно.

Я посмотрел ей прямо в глаза.

Она лгала.

Она лгала самой себе так отчаянно, что ее сознание трещало по швам. Девочка-фанатка, чья сказка обернулась кошмаром. Ее грызла совесть, потому что она понимала: Орден, на который она теперь работает — это абсолютное зло, перемалывающее тех самых «светлых героев», которых она когда-то боготворила. Она сидела в теплой библиотеке, защищенная монстрами, и пыталась убедить себя, что предательство идеалов — это уют. Хрупкий, ненадежный материал. При малейшем стрессе ее психика сломается, и она станет уязвимостью для системы Саливана. Но это была забота понтифика, а не моя.

— Самообман — отличное обезболивающее, — ровно произнес я, отворачиваясь от стола. — Продолжайте работу. Скоро ваши карты нам очень понадобятся.

Я собирался покинуть библиотеку. Тратить время на сломленных чужаков больше не имело смысла, но в дальнем, самом темном ряду секции запретной литературы я заметил хрупкий силуэт. Девочка рыскала среди полок. Нижняя половина её лица была скрыта гладкой фарфоровой маской Ордена, но старые, затертые воспоминания Итэра, застрявшие на подкорке моего сосуда, мгновенно выдали совпадение.

Элла Макс. Юный лингвист, одержимая изучением хиличурлов.

Из чистого, клинического любопытства я шагнул в полумрак стеллажей. По логике вещей, обернувшись, она должна была увидеть легендарного Путешественника — спасителя Мондштадта, которого знала раньше.

— Что ты здесь ищешь, дитя? — ровно спросил я.

Она вздрогнула, обернулась и, ни на секунду не задержав взгляд на знакомых чертах Итэра, радостно помахала рукой:

— О, здравствуйте, господин Нокс!

Я чуть прищурился. Никакого когнитивного диссонанса. Никакого узнавания «светлого героя». Система координат в ее голове была переписана настолько глубоко, что она видела мою суть сквозь оболочку сосуда.

— Элла Макс, верно? — я подошел ближе, оценивая её расслабленную позу. — Чем ты занята в такой тьме?

— Мне сказали, что здесь запрятан древний сборник наблюдений за племенами Дадаупа! — в её голосе звенел абсолютно искренний, детский восторг. — Понтифик Саливан разрешил мне продолжить исследования. Знаете, теперь язык хиличурлов стал намного... глубже. После того, как Бездна и госпожа Сахароза их изменили.

Этот фанатичный энтузиазм на фоне тотального террора, царившего снаружи, казался пугающе противоестественным.

— Разве ты не скучаешь по старому городу? По рыцарям, которые тебя защищали? — я забросил проверочный крючок, чтобы нащупать границы её новой психики.

— Старый город был скучным, — она легко пожала плечами. — Там не было госпожи Сахарозы. Теперь я люблю только её!

— Любишь?

— Ну конечно! — девочка всплеснула руками, и в её интонациях скользнула маниакальная, сектантская преданность. — Её профессионализм выше всяких похвал. Её владение академическим знанием, то, как она препарирует жизнь... Она немыслимо, невероятно прекрасна. Мой любимый ученый!

Последнюю фразу она выдохнула с таким религиозным трепетом, что даже я почувствовал легкий, инстинктивный холодок. Саливан строил государство на страхе, но Сахароза делала нечто иное. Она не просто ломала людей — она заставляла их боготворить своего палача. И эта маска. Фарфор скрывал не просто лицо.

— Подойди сюда, Элла, — мой голос стал тихим, властным и не терпящим возражений. — Сними маску.

— Как пожелаете, господин Нокс, — она радостно, без тени сомнения, потянулась к застежкам.

Элла беспрекословно ослабила кожаные ремешки. Когда маска отделилась от лица, я не отвел взгляда, хотя увиденное могло бы парализовать обычного человека. Детское личико превратилось в месиво из келоидных рубцов и следов термических ожогов, стянутых в жуткую, неестественную маску восторга. Но пугала не плоть. Пугала искренняя, лучезарная улыбка и голубые глаза, в которых не осталось ни тени страдания — только маниакальный, активный фанатизм.

— Госпожа Сахароза помогла мне увидеть истину, — прошептала девочка, и в её голосе звенела гордость. — Теперь я готова постигать высоты. Я уже закончила первый том грамматики хиличурлов и составила их новый алфавит. Я справилась за ничтожный срок. Скажите, господин Нокс… я ведь хорошая ученица?

Теперь всё встало на свои места. Сахароза не просто ставила опыты — она проводила глубокую психическую перепрошивку. Она создавала армию верных психопатов, крещенных Оскверненным пламенем. Тем самым неугасающим огнем прямиком из Иритилла, которое пожирало исключительно человеческую плоть, не оставляя следов на камне и стали. Сахароза интегрировала эту безжалостную скверну в свои исследования, выжигая в подопытных страх и эмпатию, оставляя лишь маниакальную одержимость.

— Ты превзошла все ожидания, — я положил ладонь на её макушку.

Воздух над головой девочки мелко дрожал от искажения. Кожа моего сосуда — Итэра — на кончиках пальцев начала медленно обугливаться от незримого жара. Её мозг буквально варился в Оскверненном пламени.

Я смотрел на обугленную кожу Итэра, но не чувствовал ничего. Ни жара, ни покалывания, ни боли. Снова эта проклятая сенсорная могила. Глухая, ватная пустота, запершая меня в чужом теле, как в гробу. Эта мертвая изоляция бесила меня так же сильно, как и в тот день, когда я стоял под дождем в теле мондштадтского идола, желая ощутить хоть что-то.

Подавив раздражение от собственной физической немоты, я ровно произнес, убирая обугленную руку:

— Продолжай в том же духе. Ордену нужны такие таланты.

— Жаль, сестренка Эдит не поняла… — Элла вздохнула, и в её голосе проскользнула детская обида. — Она отказалась принять наши идеалы. Мне пришлось перерезать ей горло, чтобы она не подвергла госпожу Сахарозу опасности.

Я молча изучал это существо. Передо мной стоял идеальный продукт новой эпохи: ребенок-психопат, для которого убийство близкого было лишь досадной необходимостью ради защиты кумира. Попрощавшись, я покинул библиотеку. Воздух здесь казался тяжелым от запаха старой бумаги и безумия. Лаборатория Сахарозы теперь занимала здание бывшей Гильдии, но туда я планировал заглянуть позже. Сначала — Дом правительства.

Здесь власть Саливана обретала административную плоть. Шефом жандармерии стал Прайс — один из первых встреченных мной Игроков англо-саксонского происхождения. Кадровый офицер с реальным боевым опытом и генеральским прошлым на Земле, он стал для понтифика идеальным цепным псом. Прайс не испытывал угрызений совести. Напротив, он питал к Тейвату ту самую холодную ненависть, которая рождается из глубокого разочарования.

— Этот мир прогнил насквозь от собственного лицемерия, — бросил Прайс, когда мы встретились в его кабинете, бывшем штабе Джинн. Его взгляд был жестким, лишенным иллюзий. — Местные фракции рядятся в одежды благодетелей, прикрываясь узколобыми идеалами своих Архонтов, а на деле лишь топчутся в стагнации, преследуя свои шкурные интересы. Они не способны к развитию. Они заслуживают того, что с ними происходит.

Его субъективность пугающе точно резонировала с философией Саливана. Прайс просто хотел порядка, выжженного сталью и дисциплиной. Из его доклада стало ясно: жандармерия только формировалась. Настоящую ценность представляли лишь дезертиры из Фатуи и Игроки с военным прошлым. Остальные были сырым материалом, требующим муштры. Тем не менее, Саливан выдерживал жесткую пропорцию: один жандарм на десять жителей. Тотальный контроль в его чистом виде.

Что касается гражданского правительства, то здесь Саливан проявил высшую степень политического цинизма. Министерские кресла заняли остатки мондштадтской аристократии. Те самые знатные семьи, что веками жаждали власти, сбежали из-под крыла Ордо Фавониус при первых же признаках новой силы. Рыцари Эолы успели пустить кровь самым строптивым богатеям, но оставшиеся быстро поняли правила игры. Саливан вернул им привилегии и иллюзию величия, но взамен надел на их шеи невидимые поводки. Эти тщеславные, жадные до власти марионетки добровольно согласились обслуживать систему Ордена, лишь бы снова почувствовать себя господами. Я не стал общаться с этими «доверенными» лицами. Они были функциями, инструментами в руках понтифика, и рушить его административную идиллию своим присутствием мне не хотелось.

Выйдя из здания, я бросил взгляд на пустые казармы. Время мирных инспекций заканчивалось. Впереди ждала Сахароза и её лаборатория — сердце той тьмы, что медленно поглощала этот город. Отложив визит в темницу, я решил оценить экономический фундамент этого зверинца.

Город перекраивали с безжалостной утилитарностью. Никаких «жилых кварталов» — только производственные сектора. Центр Мондштадта, некогда пестревший торговыми лавками, теперь превратился в единый логистический и промышленный узел. Удивительно, но Саливан не стал вводить карточную систему распределения, а запустил жесткую карательную экономику. На месте разрушенного поста Гильдии Искателей Приключений развернулась масштабная мануфактура: кожевенный, ткацкий и броневой цеха, работающие в единой связке. У полевых кухонь, где раздавали скудные пайки, я остановился возле группы изможденных, но отчаянно работающих людей.

— Понтифику нужна логистика и экипировка, — глухо произнес старший из них, жилистый мужчина с тяжелым, звериным взглядом, когда я поинтересовался их статусом. — Хиличурлам и рабам из Иритилла требуется нечто большее, чем гнилые тряпки. Мы предложили свои услуги.

— И он согласился?

— Он поставил ультиматум, — криво усмехнулся стоящий рядом юноша, чьи руки были по локоть в оружейной смазке и саже. — Либо мы выдаем норму и обеспечиваем армию, либо завтра нас вешают на площади за саботаж. Мы пошли ва-банк.

— Какая вина заставила вас искать убежища здесь? — ровно спросил я.

— Смертный приговор в Ли Юэ, — без тени раскаяния ответил старший. — Я застал свою невесту с городским чиновником. Разнес ему череп кузнечным молотом.

— А остальные?

— Мы держали двери, пока он это делал, — пожал плечами юноша. — Обычная круговая порука. Бежать было некуда, кроме как в эту бездну.

Я кивнул и двинулся дальше. Никаких «пацанских понятий» — лишь первобытная стайная верность изгоев.

Орден Осквернения был слеплен из человеческой грязи. Это был отстойник Тейвата. Женщины, раздававшие похлебку у кухонь, еще месяц назад продавали себя в портовых борделях Инадзумы. В кузнях, прикованные к наковальням, молча орудовали молотами насильники и мародеры — под непрерывным, ледяным надзором рыцарей понтифика. На их фоне дезертиры из Фатуи казались едва ли не аристократией. Здесь была своя, извращенная свобода — свобода от лицемерной морали Архонтов. Но признаки абсолютной диктатуры давили со всех сторон: тяжелая поступь жандармерии, пустые эшафоты, ждущие своей очереди, и черно-фиолетовые знамена, закрывающие небо. Саливан взял худший человеческий материал и перековал его в работающий механизм.

Но самым поразительным был социальный симбиоз. На границе производственного сектора я стал свидетелем сцены, невозможной ни в одной другой точке Тейвата. Бывший похититель сокровищ и мутировавший, покрытый язвами Бездны хиличурл вместе перетаскивали тяжелые ящики со сталью. Они не произносили ни слова, общаясь короткими, рублеными жестами — грубой выжимкой из словаря Эллы Макс. В этом не было дружбы или радости. Только мрачное, вынужденное сотрудничество двух разных видов, осознавших, что страх перед гневом понтифика Саливана гораздо сильнее их взаимной ненависти.

Мондштадт умер. Новый порядок пустил корни глубоко в его остывающий труп.

Здание Гильдии искателей приключений больше не принимало героев. Оно источало тяжелую, липкую ауру, которая, казалось, физически давила на плечи. Окна, наглухо закрытые тяжелыми шторами, превратили бывший штаб в герметичный кокон, внутри которого зрело нечто бесчеловечное. Стоило мне коснуться ручки двери, как она рванула на себя с силой, не свойственной человеку.

Передо мной стояла Сахароза. Её облик претерпел пугающую трансформацию: уши вытянулись, напоминая отростки лесного зверя, а изумрудные волосы каскадом спадали почти до пола. Но страшнее всего было лицо — маска лучезарного, абсолютного безумия. В её глазах, подпитанных незримым жаром Оскверненного пламени, больше не осталось места сомнениям. Только научный экстаз.

— Я ждала вас, господин Нокс! — воскликнула она, хватая меня за руку.

Её пальцы впились в запястье Итэра. Я видел, как прогибается кожа сосуда под её хваткой, но не чувствовал ровным счетом ничего. Очередное напоминание о моей мертвой изоляции. Сахароза бесцеремонно затащила меня внутрь и с силой прижала к стене. Дверь захлопнулась, отсекая серый свет Мондштадта. Она стояла вплотную, блокируя мне пути отхода, её тело прижималось к моему аватару, а в глазах плясали искры одержимости.

— Господин, увы, мое главное творение еще требует шлифовки, но объемы проделанной работы... я обязана вам показать! — она почти задыхалась от восторга.

— Притормози, — я уперся ладонями о ее плечи, пытаясь восстановить дистанцию. Это было визуальное действие, лишенное физического смысла для моего сознания — я просто обозначал границы. — Как ты себя чувствуешь?

— О-о-о-о, — она на мгновение отстранилась, кокетливо, по-детски почесав нос, что выглядело запредельно жутко на фоне её мутаций. — Как видите, в полном здравии. Ваш интерес так льстит мне...

— Ты изменилась. Это не просто «здравие».

— Да! Да-да-да-да! — её голос сорвался на восторженный шепот. — Саливан открыл мне глаза, а вы... вы стали моим катализатором. Косвенно, но верно!

Она снова схватила меня за руку и потащила вглубь коридора, туда, где за дверями слышался хлюпающий звук и едва уловимое шипение.

— Теперь всё правое крыло — мой алтарь. Моя лаборатория.

— А левое?

— Там?.. — Сахароза на мгновение замерла, и в её взгляде мелькнуло ледяное, аристократическое презрение. — Там копошатся технари-инженеры со своими железками и кнопками. Скучные, ограниченные существа, не понимающие истинной красоты трансмутации плоти. Мы не мешаем друг другу... пока что.

Она толкнула дверь правого крыла, приглашая меня в святилище своего безумия.

Внутреннее пространство Гильдии перестало существовать как архитектурный объект — теперь это был единый, пульсирующий организм из стали и плоти. Сахароза безжалостно снесла промежуточные стены, превратив залы в колоссальный производственный цех. Повсюду громоздились столы, заставленные ретортами, центрифугами и аппаратами для вивисекции. Вдоль стен тянулись клетки. В одних бесновались неприрученные хиличурлы, чьи тела уже начали деформироваться под воздействием Оскверненного пламени; в других, окутанные мерцающим эфиром, томились призраки, чье присутствие заставляло воздух мелко вибрировать.

За центральными столами трудилась целая команда Игроков. Эти «люди науки» с Земли что-то методично переливали, записывали и резали, используя свои знания химии и биологии как основу для алхимических извращений Сахарозы. Рядом с ними, возвышаясь над оборудованием, безмолвно замерли ведьмы Иритилла. Оскверненное пламя в их руках служило идеальной горелкой для самых сложных трансмутаций.

В воздухе висел странный, белесый туман, напоминающий испарения из кадила. Я невольно остановил на нем взгляд. Какой у него запах? Пряный аромат ладана, скрывающий запах разложения? Или тошнотворно-сладкая вонь паленой шерсти и формалина? Снова этот вопрос в пустоту.

— Как видите, господин Саливан удовлетворил все мои потребности, — щебетала Сахароза, не отпуская мою руку.

Я чувствовал, как её пальцы сжимаются всё крепче, но это знание было чисто логическим — я видел натяжение кожи на запястье аватара.

— Теперь ты — верховный разум этого города, Сахароза. Саливан возложил на тебя роль первого ученого Ордена.

— Ну что вы, я просто делаю то, что должно… — она вновь кокетливо смутилась, и это движение в исполнении монстра выглядело запредельно гротескно. — Я лишь одна из многих в этом храме познания.

— Да, я видел твоих коллег в библиотеке. Твоя работа с Эллой Макс… впечатляет.

— О! Вы уже оценили новую Эллу? — Сахароза просияла, её уши возбужденно дернулись. — Бедное дитя… Перед самой эвакуацией она так запаниковала, что забилась в самый темный угол библиотеки. Там мы её и нашли. Я сразу поняла: это ценнейший экземпляр.

— И каков был план? Ты хотела вырастить из неё ассистента?

— О, никакого плана не было! — Сахароза заливисто рассмеялась, и этот смех резал слух своей невинностью. — Она просто так громко плакала, господин Нокс… Она так мешала нам работать своими рыданиями и мольбами о пощаде. Я просто захотела найти этому шуму грамотное применение. И, как видите, я добилась успеха. Теперь она счастлива. Она больше не плачет. Она… эффективна.

Я смотрел на неё и понимал: я не прогадал. В этой хрупкой на вид девушке эмпатия была выжжена Оскверненным пламенем до самого основания. Для неё человек был лишь набором переменных, которые можно — и нужно — оптимизировать, если они создают помехи.

— И чего еще ты добилась, Сахароза? Покажи мне то, ради чего ты проломила эти стены.

Лаборатория Сахарозы напоминала анатомический театр, где сама природа Тейвата была принесена в жертву Оскверненному пламени. Объем работы, проделанный этой хрупкой девушкой, поражал своей бесчеловечностью. На столах я видел плоды её «вдохновения»: новый сорт корнеплодов, чьи хищные усики душили любое соседнее растение, высасывая соки досуха; цветы, превращенные в пыльцевые ловушки, пожирающие зазевавшихся насекомых; изуродованные двуглавые белки с аномальной плодовитостью. Но это были лишь эскизы.

— Смотрите, господин, — она указала на возвышение в центре зала.

Там стояла фигура, закованная в почерневшую, переплавленную броню рыцарей Ордо Фавониус. Пропорциями и аурой она пугающе напоминала Огненных ведьм Иритилла, но под забралом угадывались черты местной уроженки.

— Неужели ты смогла воссоздать элиту Иритилла из местного материала? — я подошел ближе, изучая швы на доспехах.

— Это прототип, — Сахароза задрожала от едва сдерживаемой ярости. — Тейватские женщины слишком примитивны, их разум сопротивляется высшим истинам. Но! Они — идеальные проводники для местных стихий. Я скрестила их магическую природу с технологией Оскверненного пламени.

— Ты превзошла себя, — я положил ладонь на её плечо, стараясь не задевать дрожащие уши. — С каждым таким шагом ты приближаешь наш триумф.

— Спасибо, хи-хи… — она мгновенно вспыхнула, прикрыв глаза от экстаза. — Я уже начала видоизменять людей. У нас так много ресурсов… Я даже нашла применение тому обладателю Глаза Бога, которого мне выделил Саливан!

— А Альбедо?

— Альбедо… — её голос стал тихим и опасным. — Это особый случай. Я не могу показать результаты сейчас, это мой секрет. Пока не получится идеальный результат… Простите!

В её настроении произошел резкий, почти болезненный надлом. Она рухнула в глубоком поклоне, её голос сорвался на крик, полный отчаяния:

— Я не успею закончить к вашему отбытию! Простите меня! Мне так жаль…

Я заставил её выпрямиться. Одной рукой я привлек её к себе, прижав голову девушки к плечу Итэра. Это было тактильное действие, которое я совершал механически. Мой разум фиксировал, как её слезы пропитывают ткань на моем плече, как быстро бьется её сердце под моими ребрами, но я не чувствовал этого тепла.

— Не переживай, — прошептал я ей на ухо, и мой голос звучал для неё как божественное откровение. — Я вернусь. Рано или поздно, я снова ступлю на эти земли, и ты покажешь мне всё. Считай это временем на подготовку великой презентации. Если ты справишься — я исполню любые три твоих желания. Любые.

— Я буду ждать… — прохлипала она, вцепляясь в меня с такой силой, словно пыталась слиться с моим сосудом. — Господин… спасибо… без вас…

Забавно. Самый опасный ученый Тейвата сейчас плакала на плече монстра, не подозревая, что для него она — лишь интересная переменная. Я осторожно взял её за подбородок, заставляя поднять лицо. Я приблизил лицо Итэра к ней так близко, что наши губы почти соприкоснулись. Я видел её расширенные зрачки, чувствовал её прерывистое дыхание — визуальные маркеры абсолютной, фанатичной преданности. Она была готова на всё.

Но в последний момент я плавно отстранился.

— Мне пора в левое крыло, — коротко бросил я и направился к выходу, оставив её одну в этом храме безумия и надежды.

Я спешно покинул обитель биологического безумия, но тишины не обрел. За моей спиной, словно неотступный призрак, возникла Сахароза. Её лицо всё еще горело пунцовым цветом, дыхание было сбивчивым, а в глазах читалась смесь жгучего стыда и экстатической решимости. Мое обещание исполнить три её желания стало для неё высшим даром — и одновременно моей потенциальной уязвимостью. Я почувствовал, как в этом фанатичном обожании зарождается нечто пугающее, способное со временем перерасти в попытку полного присвоения моего внимания.

Левое крыло встретило нас атмосферой тяжелого промышленного гнета. Здесь не было тумана или шепота ведьм — только едкий запах машинного масла и лязг металла. Если в правом крыле Сахароза препарировала плоть, то здесь трое инженеров занимались вивисекцией механизмов.

Помещение напоминало мрачный цех по ремонту осадных машин, где чистота была принесена в жертву эффективности. Пол, покрытый невымываемыми пятнами смазки и металлической стружкой, казался естественной частью интерьера. Стеллажи ломились от тяжелых инструментов, а на стенах в строгом беспорядке висели панели с ключами, резаками и сканерами.

В центре зала, подвешенный на массивных стальных крюках, замер разобранный Страж руин. Его торс был вскрыт в нескольких местах, обнажая пугающе сложную начинку. Это не были простые шестерни — из недр древнего титана Кэнри’ах вываливались пучки силовых кабелей, пульсирующие ядра и хрупкие алхимические узлы, к которым не хотелось прикасаться даже в теории. Инженеры, не обращая внимания на наше появление, кружили вокруг этой туши, словно стервятники над павшим гигантом.

Мой взгляд скользнул по их лицам. Они были такими же отщепенцами, как и те, что работали в кузнях, но в их глазах не было страха — только холодная одержимость чертежами и схемами. Сахароза, стоявшая рядом со мной, едва сдерживала брезгливое шипение. Для неё эти люди, копошащиеся в «мертвых железках», были низшим звеном эволюции, недостойным внимания.

Я смотрел на разобранное нутро Стража. Если Саливан сможет интегрировать технологии Кэнри’ах в военную машину Конвергенции, грядущий штурм Ли Юэ превратится в бойню, исход которой предрешен до начала первого залпа.

— Приветствую, — раздался хриплый голос.

Ко мне подошел пухлый Игрок в засаленном комбинезоне. Его манеры и стойкий запах перегара мгновенно вызвали в памяти образ типичного механика из какого-нибудь захолустного СТО на Земле.

— Нокс, значит? — он бесцеремонно вытер руки о ветошь. — Не ожидал увидеть начальство в нашей берлоге.

— Поубавь тон, — процедила Сахароза, мгновенно оказавшись за моим плечом. Она скрестила руки, и в её взгляде, направленном на техников, читалась почти физическая неприязнь. — Ты говоришь с господином, крыса.

— Остынь, дорогуша, — лениво огрызнулся механик, не обращая внимания на её мутации. — В нашем цеху женщинам не место, тем более таким... специфическим.

— Будь гостеприимнее, Вася, — подал голос второй инженер, худощавый блондин с волосами, собранными в пучок. Он выглядел более цивилизованно, но в его глазах светилось то же фанатичное любопытство, что и у Сахарозы. — В конце концов, она нас еще не пустила на ингредиенты для своих колб.

Я не смог сдержать короткого смешка. Саливан собрал под одной крышей абсолютно несовместимые элементы: безумного алхимика и грубых технарей, которые общались друг с другом на грани открытой войны.

— Вижу, вы нашли общий язык, — я подошел к Стражу, изучая вскрытую начинку. — Рассказывайте, над чем работаете.

— Пытаемся приручить эту груду металлолома, — Василий с силой ударил гаечным ключом по броне автоматона. — Пока пятьдесят на пятьдесят. Мы расковыряли систему управления, поняли, как работают основные узлы, но настоящий прорыв случился только сегодня. Мы подчинили другой экземпляр. Хотите увидеть его в деле?

— Разумеется. Именно за этим я здесь.

Василий широко улыбнулся, обнажив неровные зубы, и по-хозяйски приобнял третьего инженера, который до этого момента оставался в тени. Тот был невзрачен: низкий, щуплый, с вечно взъерошенными черными волосами. Но когда он поднял голову, я замер. Его глаза — невероятно яркие, пронзительно-голубые — буквально светились интеллектом.

— Это наш гений, Рома, — представил его Василий. — Программист от бога. Благодаря его коду мы смогли перехватить протоколы Кэнри’ах. Золотые руки и гигантские мозги в одном флаконе.

— Рома, значит, — я пристально посмотрел на парня. — Твоя специализация?

— В основном софт и электроника... — тихо ответил он, явно смущенный моим вниманием. — Я просто переписал логику поведения ядра, заменив внешние триггеры на наши команды.

— Пора показать результат, — Вася тактично прервал разговор. — Испытания пройдут на арене Электро Гипостазиса. Путь неблизкий, но результат того стоит.

Я коротко кивнул. Просить Саливана о перемещении не пришлось — я сам инициировал запрос через общую сеть Ордена. Пространство перед нами пошло мелкой рябью, и черно-фиолетовый разлом портала разрезал душный воздух мастерской.

— Милости прошу, — я сделал приглашающий жест.

Нам предстояло увидеть, как древнее оружие погибшей цивилизации, перепрошитое «гаражным» гением, столкнется с элементальной энергией Тейвата. Арена Электро Гипостазиса встретила нас гулом ионизированного воздуха. Саливан, по моему распоряжению, превратил все стоянки мировых боссов в испытательные полигоны. Вокруг арен выросли лагеря, возведенные когтистыми руками хиличурлов, где инженеры и алхимики могли в реальном времени править дефекты своих творений. В центре площадки, возвышаясь над серым камнем, замер Страж руин. Возле него Василий и блондин заканчивали последние приготовления, копошась в кабелях, тянущихся к массивному пульту. Панель управления выглядела как грубый гибрид терминала Альянса и древней каменной столешницы, усеянной джойстиками и кнопками.

— Автономии пока нет, — Василий вытер пот со лба, бросив взгляд на Рому. — Но Рома сумел вскрыть протоколы передачи данных. Мы используем его собственные системы для трансляции команд.

— Передатчик на основе технологий Кэнри’ах? — я подошел к панели, изучая каскад индикаторов.

— Рома занимался этим еще до того, как порталы открылись. Орден просто предоставил ему достаточное количество «запчастей».

Сахароза стояла поодаль, скрестив руки на груди. Её уши нервно дергались — она явно не разделяла моего интереса к «мертвым железкам», считая это пустой тратой ресурсов.

Внезапно Страж руин содрогнулся. Его массивные суставы издали протяжный, механический стон, а в глубине центрального окуляра вспыхнул ядовито-желтый свет. Рома, застывший перед пультом, начал плавно двигать рычаги. Автоматон послушно, хоть и с заметной тяжестью в каждом движении, пошагал к центру арены, провоцируя Электро Гипостазис на пробуждение.

Битва была наглядной, но лишенной изящества. Рома пытался маневрировать, используя огневую мощь Стража, но медлительность древних механизмов и задержка сигнала превращали машину в удобную мишень. Гипостазис методично обрушивал на испытуемый объект каскады молний и удары каменных плит. Каждое попадание высекало искры из брони Стража, приближая его к неизбежному провалу.

Я встал рядом с Ромой, наблюдая, как его пальцы порхают по кнопкам. Он был полностью погружен в процесс, игнорируя грохот боя.

— Почему ты здесь, Рома? — спросил я, глядя на экран, где высвечивались ошибки синхронизации. — Что заставило тебя примкнуть к нам?

Парень не обернулся. Его голос прозвучал ровно, с пугающей искренностью:

— Я ненавижу этот мир. Сильно. До тошноты.

— И всё? Просто ненависть?

— Да… — он на мгновение замер, прежде чем снова увести Стража из-под удара. — Тот мир я ненавидел так же сильно, как этот. Я устал. А Орден… Ордену плевать, кто я. Здесь мне никто не капает на мозги своими правилами и моралью.

Я понимал его. Новый Мондштадт Саливана не был обителью справедливости. Это был механизм, где «единство в разнообразии» достигалось за счет полного отказа от гуманности. Здесь никого не волновал твой склад ума, если ты соответствовал производственной норме. Тот, кто не вписывался в светлое общество Тейвата, находил в Ордене убежище, потому что здесь нормы были лишены лицемерия.

Ожидаемо, древний механизм не выдержал. Последний каскадный разряд Электро Гипостазиса прошил ослабленную броню, и Страж руин рухнул, превратившись в груду дымящегося металлолома. Передатчик выгорел дотла — кустарный пульт управления ожидаемо не справился с пропускной способностью боевого ядра Кэнри’ах. Но это был успех. Бой вскрыл все уязвимости системы. Рома, даже не моргнув при виде уничтоженного прототипа, начал лихорадочно вводить корректировки в уцелевший блок памяти. Он жаждал вернуться в свою мастерскую и начать всё заново. Исследования продолжатся, и скоро армия понтифика пополнится тяжелыми, автономными титанами.

Я молча наблюдал за суетой техников. Пазл окончательно сложился, и я убедился в абсолютной правильности своих действий. Аудит Нового Мондштадта показал главное: понтифик Саливан взял отбросы этого мира и выковал из них идеальный, функционирующий плацдарм.

Однако моя цель лежала далеко за пределами Тейвата. Орден Осквернения останется здесь, под жесткой рукой Саливана, как монумент моей воли. А Конвергенция пойдет дальше. Это был лишь первый виток развития, начало пути сквозь пустоту. Мне предстоит найти новых генералов, поработить новые фракции и расширить Конвергенцию до масштабов вселенской угрозы. Неважно, какой мир ждет меня за порталами — я встрою его в свою систему. Обязательно.

Но это в будущем. А пока… пока нужно было разобраться с Адептами.

— Сначала, — ровно произнес я, отворачиваясь от дымящейся арены, — я заберу пленников.