Единственный и вечный

— Раз уж вы так решили, моя дорогая, что же я, старуха, могу поделать? — сказала Ребекка. — Не знаю, как отреагирует милорд, но разберёмся понемногу, когда придёт время.

— …

— Это, пожалуй, нарушает все мыслимые правила, но, знаете, уговаривать кого-то до проступка куда труднее, чем извиняться после. Судя по всему, вы с Эриком давно усвоили этот принцип.

— Ребекка…

— Ах да, есть ещё одно, что я должна прояснить абсолютно чётко. Когда Эрик вернёт себе память, и если вдруг у него взыграют прежние привычки — и он начнёт вести себя как какой-нибудь ветреник, — я разнесу его так, что от него косточек не останется. И вы, моя дорогая, не смейте меня останавливать. Я велю Джейкобу вышвырнуть его прочь и прослежу, чтобы он больше и шагу не ступил на винодельню.

— Он никогда так не поступит! — сказала Мирабелла.

Она знала, что так будет. Боролась изо всех сил, чтобы этого избежать, но такого рода предчувствия никогда не подводят. Мудрость, приобретённая за долгие десятилетия, снова оказалась права.

— Эрик будет единственным и вечным — и никогда не станет иным, — прошептала Мирабелла Картерет с твёрдой решимостью.

Ребекка Симмонс, обнимая юную леди, которая сама бросилась к ней в объятия, наконец улыбнулась.

***

Когда Эрик протянул ей кольцо с бледно-лавандовым камнем, глаза Мирабеллы широко раскрылись. Она не особенно разбиралась в драгоценностях, но даже с первого взгляда было ясно: свет, исходивший от аметиста в оправе, был вовсе не обычным.

После нескольких дней настойчивых расспросов Мирабелле наконец удалось добиться от Эрика рассказа о том, откуда взялось кольцо. Узнав, что он тайком ездил в Ньюриддон за её спиной, она была глубоко потрясена. Его уверения, будто он работает ночами на скотном дворе Каллибана, оказались чистейшей ложью.

Но ещё больше её удивило признание Эрика, что Джейкоб Симмонс помогал ему. Когда она услышала, что Джейкоб сочинил ему алиби и продал кольцо по смешной цене, Мирабелла так растрогалась, что стремглав бросилась на винодельню и осыпала Джейкоба дождём горячих поцелуев в щёку.

Джейкоб погладил Мирабеллу по спине и посмотрел на Эрика, стоявшего рядом. Последние сомнения, что тлели у него в сердце тяжёлым осадком, растворились. Его лицо смягчилось, потеплев.

Любовь Эрика была гордой, как у взрослого мужчины, и чистой, как у мальчишки, который ещё не вырос до конца. Это делало её дерзкой, безудержной.

Эрик никогда не оглядывался на прошлое. Даже любя, он смотрел только вперёд. Он жил настоящим и готовился к будущему, а сердце его переливалось страстью и жизненной силой — качествами, которых в жизни Джейкоба Симмонса не бывало.

«А что, если бы я тогда последовал за тем лавандовым ароматом?»

Лишь теперь Джейкоб по-настоящему почувствовал сожаление. И всё же, даже вернись он в прошлое, пропущенные им гроздья винограда уже не висели бы на ветке.

— Слушай внимательно, Эрик.

Эрик поднял взгляд.

— Если ты когда-нибудь заставишь леди Мирабеллу плакать — тебе конец. И мне всё равно, чем это для меня обернётся. Понял?

Мирабелла родилась в то время, когда он, благодаря помощи барона Джона Картерета, учился в государственной школе. И поныне живо стояло перед ним воспоминание о том, как он приехал на каникулы в Лайдон и увидел малышку Мирабеллу Картерет, которая только-только начала лепетать.

Маленькая пухлая девочка легко улыбалась и почти никогда не плакала. Она смело смотрела всем в глаза, широко сияла и протягивала свои короткие ручки ко всякому, прося взять её на руки.

Подхватывая на руки её маленькое тельце, пахнувшее тёплым молоком, Джейкоб ни на миг не сомневался, что будущее Мирабеллы Картерет будет спокойным и надёжным. Тогда, будучи простым школьником, он ещё не понимал, что человеческая жизнь в любую минуту может оказаться втянута в самую сердцевину бури. Он не мог знать, что и его собственное когда-то многообещающее будущее, и некогда безмятежная судьба Мирабеллы будут сметены вместе и унесены далеко, вплоть до Квинсленда.

Он не сумел остановить ту бурю, что обрушилась в прошлом. Но теперь всё было иначе. Дождь, падавший нынче на Мирабеллу Картерет, лил прямо, ветер не таил вероломства — и значит, крепкий зонт, сплетённый из нескольких шуточных угроз, вполне мог бы её укрыть.

— Да.

Эрик робко улыбнулся Джейкобу в спину, когда тот резко отвернулся. Затем он перекинул куртку через руку. 

Был четверг — день его выступления в «Мнемозине» — и Эрик опаздывал, потому что Мирабелла засыпала его вопросами.

— Эрик, ты правда должен идти? — спросила она, тревожно держась рядом. 

Он смущённо улыбнулся.

— Простите, миледи.

— Ты подарил мне кольцо, значит, тебе уже не нужно ходить играть на пианино.

— Но я дал слово.

Эрик согласился на просьбу Кларка Бромли продолжать выступления и после завершения зимнего сезона. Поскольку работать приходилось по вечерам, это почти не мешало делам на винодельне, даже когда наступала пора больших забот. Да и сам он думал, что ему нужно подкопить достаточно денег до возвращения её отца — чтобы иметь возможность убедить его.

— Ночью… кажется, будет дождь.

По четвергам его работа заканчивалась в десять, и, разумеется, он возвращался на винодельню довольно поздно. А значит, Эрику предстояло брести по темноте, освещая путь лишь фонарём.

Раньше Мирабелла и не задумывалась об этом, но теперь, когда знала — тревога не отпускала её ни на мгновение. Особенно потому, что дорога между Долиной Русалки и Ньюриддоном шла по краю прибрежных утёсов. Одного неверного движения было достаточно, чтобы случилась беда, и только самые умелые возницы решались ехать той тропой.

Более того, ветер, поднявшийся из долины, становился всё резче. Солоноватый запах моря щекотал кончик носа и липнул к коже — верный признак того, что погода собиралась испортиться.

— Всё в порядке.

Эрик коснулся губами лба Мирабеллы, отвечая ей. После стольких ночных дорог он давно привык к ним. Если лишь обходить те несколько опасных участков, о которых предупреждал Джейкоб Симмонс, в пути не было ничего страшного.

На прошлой неделе ему удалось уйти с работы на добрых пятнадцать минут раньше, и сегодня он был уверен, что вернётся ещё скорее.

— Хорошо, — сказала она после короткой паузы.

— Я скоро буду. Ждите меня — принесу вам несколько пирожных «Ниниш».

Давнее обещание Эрика никогда больше не заходить в чайный дом давным-давно обветшало и рассыпалось в прах. Слишком уж велико было удовольствие — приносить Мирабелле сладкие, изысканные угощения. На надменный взгляд официанта, который неизменно провожал его глазами, вполне можно было не обращать внимания.

— Эрик, послушай… Если начнётся дождь, останься на ночь в городе, ладно? Не перенапрягайся, обещаешь?

— Не волнуйтесь. Я обязательно вернусь.

«Упрямый, как всегда».

Мирабелла лишь покачала головой, примиряясь с тем, что изменить его невозможно, и наблюдала, как Эрик вскакивает в седло.

Она махала ему рукой, пока он не скрылся из виду. Аметистовое кольцо на её пальце вспыхивало яркими искрами при каждом движении запястья.

***

— Простите.

Официант, который последние недели занимался лишь тем, что разглядывал Эрика так, словно пытался его «взвесить», наконец раскрыл рот. Эрик, рассматривавший пирожные, аккуратно выстроенные под стеклом, удивлённо поднял взгляд. Впавшие щёки официанта дёрнулись от явного смущения.

— Позвольте предложить вам одно из наших сезонных угощений? — проговорил он. — Нежный бисквит, сверху покрытый каштановым кремом и присыпанный сахарной пудрой. Форма задумана так, чтобы напоминать заснеженные вершины Альпийских гор.

— Обойдусь. Мне нельзя есть каштаны.

— Вы… не можете есть каштаны?

Челюсть у официанта едва не отвисла. Эрик, недоумевая, указал на пирожные «Ниниш».

— Да. Пожалуйста, четыре вот этих.

Руки официанта дрогнули, пока он перекладывал пирожные в бумажный пакет.

И вдруг ему вспомнился тот визит Принца Гессена — Фердинанда Фридриха Иоганнеса Баттенберга — который несколько недель назад заходил в чайный дом вместе с Лидией Маккуорри. Стоило ему тогда лишь на миг отвернуться, как принц успел сунуть в рот каштановое пирожное. И в тот самый миг в голове официанта ярко вспыхнуло воспоминание, давно погребённое в глубине памяти.

Строго засекреченная причина, по которой на королевском банкете, устроенном королевской семьёй Ингринта, пришлось в спешке заменить десерт — с каштанового мусса на торт в кокосовой глазури.

Причиной был именно этот самый принц, числившийся среди почётных гостей.

В перечне пищевых ограничений, заранее составленном королевской службой гостеприимства, недвусмысленно значилось: «Ни при каких обстоятельствах блюда, подаваемые принцу, не должны содержать каштанов».

И всё же… принц их ел?

По затылку официанта скатилась холодная капля пота. Но принц, закончив угощение до последней крошки, выглядел совершенно невозмутимым. Более того — похвалил нежный вкус пирожного и даже доел порцию Лидии Маккуорри.

Недоверие всегда просачивается в самые узкие трещины — и рано или поздно прорывает плотину.

Алчный губернатор, его супруга и сама Лидия, ослеплённые честолюбием, не заметили ничего странного. Но официант чайного дома — человек, не имеющий ни малейшей выгоды молчать, — начал отмечать всё больше несостыковок.

И в конце растущих подозрений неизменно всплывало одно имя.

Эрик.