Доля ангелов

Мирабелла Картерет жалела Эрика — жалела потому, что он утратил память.

Те, кто переживает бурю, поднимаются вновь, опираясь хотя бы на обломки: заново возводят дома, сведённые к одному остову, выправляют поваленные всходы, хоронят погибший скот. Но Эрик лишился памяти внезапно — словно очутился в мире, где за ним не осталось ничего. У него не было даже этих обломков, за которые можно было бы уцепиться.

И пусть он уверял, что это его не тревожит — разве такое возможно? Наверное, временами ему становилось страшно, порой — не по себе или даже горько. Это должно было напоминать стояние посреди пустыни, где нечего восстанавливать и не за что удержаться.

Быть может, любовь и впрямь двулика.

Жалея человека, лишённого воспоминаний, Мирабелла вместе с тем страшилась их возвращения и втайне желала, чтобы прошлое никогда не настигло его вновь. С ним настоящим было так светло, так полно, что сама мысль о буре, способной ворваться вместе с прежней жизнью, заставляла её нервничать.

И потому оставалось лишь одно — зажечь свечу и заранее посеять розовые саженцы, приготовиться к шторму, который мог разразиться в любую минуту. Чтобы не задохнуться от ангельского яда, чтобы болезнь и тля не коснулись их.

Если крепкие лозы выдержат и однажды принесут упругие плоды, что будут зреть и темнеть в прохладном погребе, — тогда, быть может, даже после бури эти плоды останутся как спасительные обломки, достаточные, чтобы вновь поднять Эрика.

— Эрик, ты ведь останешься на винодельне, да? — тихо спросила Мирабелла.

Её эгоистичное желание придало тяжесть руке, всё ещё лежавшей на его плече.

Он не стряхнул её. Лишь поднял взгляд — мягкий, внимательный, благодарный — глядя снизу вверх, стоя на ступень ниже.

Их взор переплёлся, словно дым, поднимающийся от пламени свечи. Ни один не отвёл глаза.

Свеча дрогнула, подавая немой знак.

А притяжение — туманное, отрешённое от мира — не ослабевало.

Пожалуй… они и впрямь вдохнули ангельский яд.

***

Закари Вилларс проснулся и провёл ладонью по воспалённым, слипшимся от раздражения глазам. С досадой отбросил одеяло; женщина, лежавшая рядом, поёжилась и, спасаясь от колкой утренней прохлады, повернулась на другой бок.

Утро было резким, почти колючим. Протянув руку, Закари нащупал на прикроватном столике жестяную коробочку. Щелчок — и вспыхнувшая спичка коснулась конца свернутой сигареты, выпуская в воздух тяжёлый, едкий дым.

С той самой минуты, как на приёме у леди Хильдегарды Маккуорри Закари столкнулся с «Эриком», покой покинул его. Уже более месяца нервы были натянуты до предела, и сигарета почти не сходила с губ.

Мир велик, и двойников в нём немало. Сам Закари некогда скитался по Старому континенту, вводя в заблуждение доверчивых людей лицом, смутно напоминавшим черты принца Гессена. Но как бы ни был обширен свет и сколько бы ни существовало похожих лиц, двух совершенно одинаковых людей быть не могло. Тем более — здесь и сейчас, в Квинсленде.

Вывод напрашивался сам собой: Фердинанд Фридрих Иоганнес Баттенберг фон Гессен и «Эрик» — одно и то же лицо.

Из этого вытекал новый вопрос: почему принц представился моряком Эриком из Вирджинии? И отчего не узнал самого Закари?

Поначалу ему казалось, что за этим скрывается некая игра. Быть может, заметив, что кто-то уже выдаёт себя за него, принц предпочёл скрыть свою личность и затеял собственную интригу. Мало ли какие могли быть у него намерения.

Однако подобные уловки принцу были ни к чему. Его тётка по матери, Хильдегарда Маккуорри, жила в доме губернатора. Достаточно было бы лишь упомянуть семейные истории или детские воспоминания — и истина открылась бы без труда.

Память — вот единственное, что Закари не мог ни подделать, ни присвоить. И потому он окончательно уверился: принц Фердинанд не знал, кто он есть. Иными словами — утратил память.

После долгих размышлений решение, наконец, сложилось. Прежде всего следовало позаботиться о собственной безопасности, и для этого Лидия подходила как нельзя лучше.

Губернатор и его супруга не упрекнули Закари за то, что он наконец покинул свою комнату после столь долгого затворничества. Напротив, приняли куда теплее, чем в день его прибытия. И с той минуты взгляд его неизменно возвращался к Лидии Маккуорри.

— Я никогда прежде никому этого не говорил, но с тех пор, как умер Людвиг, я всегда был одинок.

Безупречный ход — и в который раз его уловка сработала безотказно. Лидия Маккуорри разрыдалась так бурно, что кружевной платочек мгновенно промок насквозь. Закари, не торопясь, затянулся сигаретой, с холодным вниманием наблюдая за произведённым эффектом.

Её реакция ничем не отличалась от той, что он вызывал у бесчисленных женщин по всему Лайдону. И она поддалась той же необъяснимой жалости к «меланхоличному, раненому сыну», будто скрывающему в душе непереносимую тяжесть. Разумеется, не замедлила увидеть в себе спасительницу, призванную его исцелить.

Людвиг Герхардт Максимилиан Баттенберг фон Гессен — наследный принц Гессена, старший брат Фердинанда и человек, чья смерть долгие годы служила объяснением исчезновения младшего принца из светской жизни.

В искусстве обольщения имя Людвига было для Закари Вилларса ключом — редким и незаменимым. Стоило лишь произнести его, и одиночество, и нарочитая молчаливость сразу обретали убедительность.

В ту ночь благородная Лидия и одинокий принц разделили одно ложе. Союз оказался выгодным для обоих.

Лидия Маккуорри отдала свою невинность, а взамен получила столь желанное обещание брака от «принца». Уже на следующий день они разгуливали по Ньюриддону, оставляя за собой заметный след, и, разумеется, не забыли «пройтись по Блейку» в Блейк-Аркейде.

В отличие от Ингринта, в Гессене не существовало законов, ограничивающих происхождение невесты члена королевской семьи. Губернатор и его супруга не преминули воспользоваться этим обстоятельством.

Так Лидия Маккуорри стала первой простолюдинкой, которой было суждено стать принцессой Гессена. Весть о том, что принц берёт в жёны девушку из далёкой колонии, мгновенно разлетелась по Ньюриддону.

Тем временем Закари Вилларс, овладев её чистотой, обеспечил собственную безопасность. Он без колебаний согласился на публикацию статей об их связи. Если бы его истинная личность когда-либо вскрылась, семья губернатора просто устранила бы его — так, чтобы никто и никогда не смог подыскать Лидии другого жениха.

В конце концов, что им оставалось бы делать? В колонии уже гремели слухи, и запятнанную девушку нельзя было ни отправить в монастырь, ни выдать за достойного человека. Оставался лишь один выход — избавиться от него, сослать подальше и сделать вид, будто ничего не произошло.

«Побег влюблённых» — звучит почти поэтично. Принц, отказавшийся от титула ради простой девушки, — чем не роман? Пусть слухи кружат; со временем они рассеются, как табачный дым. Закари стряхнул на пол длинную полоску пепла.

Вторым делом следовало решить вопрос с принцем Фердинандом. Как бы он ни заботился о собственной безопасности, всё стало бы куда проще, если бы настоящий принц не вернулся вовсе.

Закари не раз пытался пробраться к винодельне, где теперь жил принц — «Эрик», — но всякий раз терпел неудачу. Прежде всего, у него не было ни малейшего повода там появиться. А если бы Эрик внезапно исчез или погиб при подозрительных обстоятельствах, это лишь ухудшило бы его положение.

И всё же, когда казалось, что выхода не существует, судьба сама подбросила лазейку.

Во время позднего ужина с Лидией в ресторане на втором этаже Блейк-Аркейда Закари заметил, как принц беседует с владельцем заведения.

— Разве это не Эрик? — Лидия, желая поприветствовать его, обратилась к хозяину, который как раз подошёл к их столу.

— Вы знаете этого человека, мисс Маккуорри? — владелец, Кларк Бромли, заметно удивился. Закари тоже замер, отложив десертную ложку.

— Я видела его однажды, когда навещала мисс Картерет. Разве он не родственник её горничной? — поспешно добавила Лидия.

Голос дрогнул: лишь произнеся это, она осознала, насколько неприлично проявлять интерес к другому мужчине — особенно накануне помолвки.

Но отвести взгляд уже не могла. Он вновь устремился к мужчине, окружённому тем самым, легко узнаваемым сиянием.