Эрих

Насколько помнил Эрик, прежде ему ни разу не доводилось что-либо писать. Читать — да, иногда он брался за книги ради отдыха, но перо в руке держал впервые. Потому, когда наконец коснулся бумаги, невольно замешкался.

Острие с тихим, чуть слышным скрежетом прошло по шероховатой поверхности. Отдача в ладони показалась странной — одновременно новой и мучительно знакомой. Подобное ощущение он испытал однажды в Блейк-Аркейде, когда впервые сел за пианино и опустил все десять пальцев на клавиши: то же лёгкое оцепенение перед звуком, который вот-вот родится.

— Но, Эрик, почему ты написал вот так?

Мирабелла долго всматривалась в выведенные буквы. Затем, словно уловив нечто важное, подняла глаза.

Смысл её вопроса дошёл до него не сразу.

— Прошу прощения?

— Я о написании. Почему «Эрих»?

— Разве это неверно?

— Нет-нет, — поспешила она. — Не неверно, просто иначе. В Англии чаще пишут «Эрик». В Квинсленде — так же.

— Вот как? Значит, это написание…

— Ах да, конечно, в некоторых странах тоже используют «Эрих». Прежде всего в Пруссии и соседних землях, где говорят на схожем языке. К примеру, в Гессене.

— Ты о родине того принца, с которым мы познакомились на приёме у супруги губернатора?

— Именно. Он родом из Гессена. Государство не великое и не колониальная держава, однако по достатку своих граждан входит в первую пятёрку богатейших стран континента.

При этих словах Эрик невольно вспомнил нищего, повстречавшегося ему несколькими днями ранее на дороге из «Мнемозины». Вероятно, тот принял его за гессенского принца. Теперь воспоминание почти стёрлось, но сходство и впрямь было заметным: высокий рост, светлые волосы, зелёные глаза.

В недавнем выпуске «Ньюриддон пост» сообщалось, что принца Гессена видели прогуливающимся по Блейк-Аркейду в обществе Лидии Маккуорри, дочери губернатора, — якобы в приятной беседе и при самом благодушном расположении духа. Ребекка Симмонс, прочитав заметку, сердито заметила, что публикация, вероятнее всего, появилась лишь затем, чтобы придать их отношениям официальный вид.

В последние месяцы в Ньюриддоне сложилось негласное правило: если мужчина и женщина проходят вдвоём по Блейк-Аркейду, это почти равносильно объявлению о скорой помолвке. Даже возникло новое выражение — «пойти по Блейку», что означало: «пара уже выбрана, напрасно строить надежды». Таким образом, Фердинанд Фридрих Иоганн Баттенберг фон Гессен той самой газетной строкой фактически известил весь Квинсленд о намерении связать себя узами брака с Лидией. К этому времени новость, должно быть, уже пересекла море и достигла самого Гессена.

Последние слова Ребекки Эрик тогда пропустил мимо ушей. Имело ли для него хоть какое-то значение, прогуливается ли принц с предполагаемой невестой по Блейк-Аркейду, — вопрос был, по сути, праздный.

— Вероятно, я просто перепутал написание, — произнёс он, снимая колпачок с перьевой ручки.

Взяв чистый лист, Эрик начал заново. Мирабелла невольно следила за лёгким, уверенным движением пера.

Эрик.

Второй вариант получился изящнее первого, линии стали свободнее и ровнее. И всё же Мирабелла Картерет выбрала лист с надписью «Эрих». По какой-то неуловимой причине именно эта форма казалась ей более подходящей.

— Знаешь, Эрик, — сказала она, прикрепляя лист с его именем к передней части дубовой бочки так, чтобы надпись была хорошо видна. Работая, Мирабелла время от времени поглядывала на фитиль свечи, проверяя, не ослабевает ли пламя. — Когда спускаешься сюда, нужно всегда следить за огнём. Если свеча погаснет — следует немедленно выйти.

Эрик придержал край бумаги, помогая ей закрепить лист, и мельком взглянул на подсвечник рядом. Огонёк и вправду стал заметно слабее, чем в тот миг, когда они только вошли в погреб.

— Пламя может погаснуть? — спросил он.

Мирабелла кивнула, и на губах её заиграла лукавая улыбка — одна из тех, что особенно трогали Эрика.

— Именно. А слышал ли ты о «доле ангелов»?

— Нет, не приходилось.

Мирабелла чуть откинулась назад и глубоко вдохнула, будто собиралась поведать не просто объяснение, а маленькую притчу. Эрик невольно повторил её движение, приподняв брови и вдыхая густой аромат дуба и виноградной мякоти, наполнявший погреб. Ничего необычного он, впрочем, не уловил.

— Когда вино выдерживают в дубовых бочках, — начала Мирабелла, — часть алкоголя и воды медленно уходит сквозь мельчайшие поры древесины. Поэтому к концу выдержки объём уменьшается примерно на два процента. В старину эту потерю называли «долей ангелов».

— Разве нельзя запечатать бочки, чтобы избежать испарения? В сумме ведь выходит заметная утрата, — рассудительно заметил Эрик.

— Очень разумный вопрос, — рассмеялась Мирабелла, глаза её весело блеснули.

Точно так же когда-то спрашивала она собственного отца.

— Но именно это, говорят, и делает вкус лучше. Воздух, заполняя освободившееся пространство, слегка окисляет вино. Терпкость уходит, цвет становится мягче, теплее.

Она улыбнулась и уже тише добавила:

— Если подумать, это не столько потеря, сколько приобретение. Мы словно отдаём ангелам два процента — и получаем взамен уверенность во вкусе. Значит, это их дар. Отец часто говорил: в жизни бывают моменты, когда нужно чем-то поступиться. Даже если кажется, будто теряешь несправедливо, но благодаря этому сохраняешь нечто более важное — значит, поступаешь верно.

Именно так Джон Картерет отказался от титула.

Когда обман его младшего брата Энтони, действовавшего от имени английской короны, стал достоянием общественности, Джон добровольно сложил баронский сан. После суда он выплатил пострадавшим компенсации, собрал семью, уцелевшие средства — и уехал в колонию на южном полушарии, как можно дальше от родины.

Не решись он на этот шаг и останься в аристократических кругах, его дочь, Мирабелла, которой тогда не исполнилось и десяти лет, была бы выдана замуж — по сути, продана — брату короля. Тот был пятидесятидвухлетним душевнобольным человеком. В отместку за «оскорбление королевского достоинства» монарх намеревался использовать ребёнка Картерета как средство расплаты.

Чтобы предотвратить этот союз, барон отказался от дворянства. По законам Англии члены королевской семьи могли вступать в брак лишь с девушками благородного происхождения, не ниже дворянского звания. Лишившись титула, Джон лишил корону и возможности навязать дочери подобную судьбу.

Мирабелла не могла до конца злиться на отца — слишком ясно понимала цену его решения. Он был идеалистом, мечтателем, жившим за счёт жертв других, и в то же время человеком, готовым сам жертвовать ради своих убеждений. Будь Джон прагматиком, он смирился бы с обстоятельствами, выдал дочь за королевского родственника, сохранил титул и состояние, избежав политической катастрофы.

— Но, — продолжила Мирабелла, поднимаясь по ступеням со свечой, чьё пламя стало совсем крошечным, — нужно быть осторожным. Ангелы порой бывают проказливы — иногда они отравляют ту долю, которой не хотят делиться.

Эрик пригнулся, опустившись чуть ниже, и поднёс свою свечу к её ногам, чтобы она не споткнулась.

— Из бочек выходит не только влага и спирт, но и газы. Из-за этого снижается уровень кислорода, и если оказаться здесь взаперти, можно задохнуться, даже не поняв, что происходит.

Эрик посмотрел на ослабевшее пламя и ничего не ответил.

— Поэтому, — продолжила Мирабелла, — в погреб нельзя спускаться с фонарём. Только со свечой. Так проверяют, достаточно ли воздуха.

— Значит… как с розовыми кустами, — тихо произнёс он.

Перед внутренним взором всплыли розы, тянувшиеся вдоль виноградника по краю долины. Раньше Эрик полагал, что их высадили ради красоты, однако Джейкоб Симмонс однажды объяснил: дело вовсе не в украшении.

— Именно! — воскликнула Мирабелла и обернулась к нему с одобрительной улыбкой. — Ты становишься настоящим работником винодельни.

Она несколько раз легко похлопала его по плечу и на мгновение оставила ладонь, будто закрепляя за ним это новое звание.

Розы среди лоз служили ранним предупреждением. Стоило на листьях появиться следам вредителей или болезни — через несколько дней то же ожидало виноград. Наблюдая за цветами, рабочие успевали принять меры и спасти урожай. Живые предвестники, природные стражи виноградника.

Если бы только у бурь были такие же знаки…

Слишком часто беда приходит внезапно. Ветер стихает, дождь проходит — и остаётся пустошь: разрушенные постройки, павший скот, поля, превращённые в грязь. А те, кто не успел укрыться, стоят среди руин лицом к лицу со стихией.

— Эрик, — тихо произнесла Мирабелла, глядя прямо ему в глаза, — я хочу тебя о чём-то попросить.

Улыбка всё ещё держалась на её губах, но в уголках уже проступило напряжение.