Ответ
Золотистые отблески заходящего солнца скользили по изумрудному, мерцающему морю.
Возьми меня с собой, уведи туда, где рождаются жемчужины.
Если я рядом, мы доберёмся до тех скал, где растут кораллы.
Возьми меня с собой. Уведи меня.
Под рябью волн, скрытых от человеческого глаза,
Увидим слабое сияние драгоценных камней в морской пещере.
Если я рядом, мы достигнем тех скал, где растут кораллы.
Возьми меня с собой. Уведи меня.
Устроившись за пианино, Эрик, сыграв вступление, негромко запел. Мирабелла лишилась слов и погрузилась в его голос стремительным, головокружительным падением. Чистота его звучания словно брала слушателя за сердце, не позволяя вырваться. Песня, которую он исполнял, была ответом на ту, что однажды пела она сама, — на «Песнь русалки».
Чувство, не подчиняющееся никакому земному языку, разлилось по её телу, заставляя дрожать каждую жилку.
Когда песня оборвалась, и последняя нота мягко легла под его пальцами, Эрик поднялся и шагнул сдержанным, почти напряжённым движением к Мирабелле. Затем, словно принц, склоняющийся перед прекрасной дамой, опустился на одно колено и робко обхватил её щёки ладонями.
— У меня нет прошлого.
— …
— И, как вы видите, настоящее моё убого и непримечательно.
Через наклонное стекло потолка в комнату проникало ночное небо. Сегодня Эпсилон Южного Креста сиял необычайно ярко — прямо за спиной Мирабеллы.
— И всё же я стану лучшим — ради вас. Завтра — лучшим, чем сегодня. В следующем месяце — лучшим, чем в нынешнем. В следующем году — достойнее, чем в этом. Я стану мужчиной, который будет более чем достоин вас.
Мирабелла по-прежнему молчала, но дыхание её перехватило.
— Таков мой будущий путь, то, о чём я мечтаю.
Его голос дрогнул.
— Поэтому прошу: отдайте мне своё настоящее…
Он едва слышно вдохнул и договорил:
— …и своё будущее.
От этой неровной, искренней мольбы глаза Мирабеллы Картерет вспыхнули горячим блеском. Бесчисленные чувства ринулись к ней, словно яростный шторм.
Это было удовлетворением, и было нежностью, и было волнением, и было болью. Но превыше всего прочего, самым огромным, всепоглощающим чувством, накрывшим её целиком, была радость.
Слёзы увлажнили лепестки, и тонкий аромат коснулся её носа. Мирабелла опустила взгляд на букет в руках.
В Ингринте рождественские розы распускаются к Рождеству. Но в южных колониях они раскрывают свои алые лепестки в пору, далёкую от зимы. И всё же значение этого цветка не меркнет.
Цветок, рождённый из слезы бедного мальчика в Вифлееме — слезы, которую он пролил, не имея подарка для младенца Иисуса, — подобно любви юноши, которому нечего дать возлюбленной, кроме искреннего сердца, всё же расцветает даже на самой бесплодной земле*.
Мирабелла Картерет без колебаний выбрала скромный и простой букет, предназначенный ей, — не золото, не ладан и не смирну.
И она кивнула, отвечая:
— Я согласна.
Эрик не проронил ни слова.
— Я сделаю это. Я разделю с тобой своё настоящее и посвящу тебе своё будущее.
Перед её глазами Эрик улыбнулся — сияюще, а может быть, и сквозь слёзы. Его прекрасное лицо, в котором сплелись радость и печаль, медленно приблизилось к ней. Ресницы Мирабеллы задрожали, словно крылья бабочки.
Мягкий ветерок превратился в волну воздуха, что коснулась её губ. Горячий шторм проложил путь между ними. Между их губами густо собрались тёплые капли дождя.
И когда их дуэт достиг вершины, величественная дрожь превратилась в молнию и гром — раскатившиеся над неведомым миром, куда они ступили вдвоём.
Следуя за Южным Крестом, влюблённые продолжили путь и наконец открыли новый континент.
Это был, без сомнения, чудесный новый мир.
***
— Госпожа! На вашей руке, на вашем пальце — что… что это такое?!
Все гувернантки мира, вероятно, согрешили в прежних воплощениях столь тяжко, что расплачиваются до сих пор.
— Вы ведь говорили, что Эрик — это просто Эрик… разве не так?
Для ревностной прихожанки Национальной Церкви Ингринта подобная мысль была совершенно невозможной. Но когда Мирабелла Картерет поведала происхождение аметистового кольца на безымянном пальце левой руки, Ребекка Симмонс смогла лишь выдать первое впечатление.
В пьесах и романах гувернантки всегда получают удар в спину и неизменно от тех юных госпож, которых любили сильнее собственных детей.
— Я ошибалась. Я люблю Эрика. Очень.
Ребекка Симмонс едва удержалась, чтобы не выругаться вслух.
Это было неясно — кому именно предназначалось мысленное ругательство: Мирабелле Картерет, которая, в конце концов, устроила переполох; Эрику, что околдовал её и увёл прямиком в пропасть греха; или же обоим сразу.
Нет. На самом деле заслуживал проклятия лишь один человек.
Сама Ребекка.
Это она должна была выслушивать нагоняй от возвращающегося хозяина и куда суровее — от покойной госпожи. Ведь именно она настояла на том, чтобы отправиться на молитвенное собрание, оставив Мирабеллу и Эрика наедине.
— Мне и вправду жаль, Ребекка…
Мирабелла умолкла.
А ведь это была та самая Ребекка, что когда-то вознесла трёхсотстрочную молитву о будущем супруге самой Мирабеллы. В молитве той значились такие условия:
Он должен быть голубых кровей; зарабатывать не менее двухсот тысяч фунтов в год; иметь образование Грентебриджского университета или выпускной диплом военной академии; владеть хотя бы трёхэтажным домом с садом; быть ростом не ниже 180 сантиметров; не быть лысым; иметь благородный нос, тонкие губы, никакой прыщавости; говорить не слишком много, но и не слишком мало; обладать манерами, но не выставлять их напоказ; всегда быть скромным, но вовсе не скромным ночью…
Когда Мирабелла случайно наткнулась на эту молитву, спрятанную между страницами Библии, ей стало неимоверно стыдно. Но как бы вульгарно ни выглядело её содержание, сама сущность оставалась выражением искренней заботы Ребекки Симмонс — и Мирабелла лишь тихо вложила записку обратно.
— Но, Ребекка, я люблю Эрика.
— …
— Прошлое — просто прошлое. К тому же мы вовсе не знаем, каким оно было.
— …
— Я верю тому, что вижу. Тому Эрику, который стоит передо мной сейчас — таким, какой он есть.
— Госпожа, если взглянуть на настоящее Эрика, то… ничего не меняется. Он, возможно, даже не простолюдин, не говоря уже о дворянстве. Выглядит нищим, необразованным и бездомным. Единственное, что он умеет, — праздные забавы бездельников: возиться с пианино да носить рубашки с блестящими воротниками и манжетами. Вот оно — настоящее Эрика.
— Моё положение тоже не так уж велико. Деньги принадлежат отцу, и я не получала должного образования с двенадцати лет. В моём возрасте я всё ещё незамужняя девушка, живущая под крышей отца. Кроме того, умение играть на инструментах и красиво одеваться — это признак утончённости, разве нет? И, между прочим, Эрик прекрасно ездит верхом и метко стреляет.
«Это едва ли честное сравнение, юная госпожа…» — подумала Ребекка, но Мирабелла заговорила быстрее.
— К тому же Эрик выше 180 сантиметров и имеет такие густые волосы, что никогда не облысеет. Нос у него прекрасно очерчен, губы красивые, да и лицо без единого следа прыщей. Он не болтает слишком много, но и не слишком мало — с ним легко разговаривать. У него безупречные манеры, и он показывает их только нам. И он вовсе не скромен…
Говорив это живо и отчётливо, Мирабелла внезапно прикусила губу от испуга.
Глаза Ребекки взметнулись вверх так резко, будто собирались пронзить потолок.
— Госпожа.
— Да…
Ребекка молчала долгие минуты, пока минутная стрелка настенных часов медленно продвигалась вперёд. И только когда кукушка выскочила и звонко прокричала, Ребекка наконец открыла рот.
— Тогда пообещайте мне одно.
Раз уж она уже приняла его предложение, что ещё оставалось? Широкая спина Эрика, удалявшегося в лес на поиски Мирабеллы, казалась невероятно мощной и — что уж скрывать — впечатляющей…
— Когда-нибудь Эрик восстановит свои воспоминания. И его прошлое может оказаться совсем иным, чем вы себе представляете. Но всё равно оставайтесь непоколебимой.
— …
— Люди легко поддаются сомнениям. В этом мире не бывает «никогда». Когда прошлое Эрика раскроется, оно может не вдохновить вас, а, напротив, смутить и разочаровать.
— …
— Но всё же вам нужно принимать Эрика таким, каков он есть сейчас, и верить в того, каким он станет. Вам придётся постараться. Ведь именно способность доверить кому-то своё будущее и делает решение настоящим.
Совет Ребекки пролился на Мирабеллу тяжёлыми, словно дождевыми, слезами — они спадали и расходились бесконечными кругами, увлажняя уголки её глаз и исчезая без следа.
В носу у неё защипало.
— Спасибо, Ребекка… — сказала Мирабелла дрожащим голосом.
Ребекка, вытирая влажное лицо платком, негромко всхлипнула.
*По преданию, рождественская роза выросла из слезы бедного мальчика в Вифлееме, оплакавшего то, что ему нечего подарить младенцу Иисусу. Поэтому цветок стал символом любви, которая не опирается на богатство, а прорастает из чистоты сердца и стойкости чувств.