Песнь русалки
В то время как Мирабелла вновь и вновь повторяла одни и те же ноты, вариации Эрика были куда разнообразнее. Порой его тёплые пальцы едва касались её пальцев, скользя по чёрным клавишам над теми белыми, что нажимала она; а голос, даже теплее его прикосновений, мягко согревал ей сердце.
— Было бы чудесно, будь ты моим партнёром в тот вечер.
Слова сорвались из самой глубины души.
Будь всё иначе, она не превратилась бы в посмешище на балу дебютанток. Если бы рядом стоял тот, кто подстраивает шаг под её собственный, кто поддерживает уверенной ладонью и, скользя по потной от волнения руке, мягко выправляет неверный шаг…
Вот это было бы по-настоящему прекрасно.
— Когда-нибудь, прошу, научите меня танцевать, — Эрик произнёс это едва слышным шепотом.
Мирабелле показалось, что их игра — это и был танец, вальс в четыре руки, где их ладони встречаются и снова расходятся. И если это было танцем, то Эрик являлся идеальным партнёром.
А окажись он однажды на настоящем балу — все юные леди, несомненно, смотрели бы на него с завистью. Они падали бы одна за другой, точно тростник под порывом бури, пленённые тем благородным, изящным обаянием, которое Эрик некогда демонстрировал в задних переулках Блейк-Аркейда.
— Научу.
Раз так, решила она, ни в коем случае нельзя приводить его на приёмы. Мирабелла Картерет проглотила эту мысль. Когда-нибудь мог наступить день, когда она будет танцевать с Эриком настоящий вальс — глаза в глаза. И, быть может, к тому времени даже такая безнадёжная неумеха, как она, сумеет исполнить танец вполне достойно.
— Какая песня вам больше всего нравится, мисс?
В какой-то момент их длинный дуэт подошёл к концу. Из угла донёсся тихий, ровный храп Ариэль — деревенской собаки, которая задремала, так и не перестав мерно вилять хвостом.
— Ты когда-нибудь слышал «Песнь русалки»?
— Нет, — покачал головой Эрик.
— Солнечный свет танцует над бирюзовым, мерцающим морем… — напевала Мирабелла, легко касаясь клавиш и вспоминая строчки.
— Спойте ещё немного.
Мирабелла Картерет призналась, что и играет она плохо, и поёт ничуть не лучше, однако Эрик видел это иначе. В её прямых пальцах, нажимающих клавиши без всякой показной утончённости, было неподдельное чувство, а голос звучал искренне и взволнованно. Он никак не мог понять, почему её отец когда-то отправил пианино в этот чердачный закуток.
Из-за просьбы Эрика Мирабелла ненадолго замялась, но снова положила руки на клавиши. Робкая мелодия, словно лёгкая рябь волн, тихо заструилась к Эрику.
Солнечный свет танцует над бирюзовым, мерцающим морем.
Пойдём со мной — и я покажу тебе, где рождаются жемчуга.
Лишь приди со мной — и мы доберёмся до скал, где растут кораллы.
Следуй за мной. Прошу, следуй за мной.
Под волнами, где человеческому глазу не добраться,
Мы увидим тускло светящиеся самоцветы в подводной пещере.
Лишь приди со мной — и мы доберёмся до скал, где растут кораллы.
Следуй за мной. Прошу, следуй за мной*
Пение Мирабеллы Картерет постепенно стихло.
«Песнь русалки», одна из самых известных камерных песен Ингринта, мерцала в воздухе, точно акварельный свет. Мелодия напомнила ей о волшебных сказках, которые она когда-то читала в библиотеке поместья Картерет, хоть слова и рассказывали совсем иную историю.
В детстве Мирабеллу ранило предание о маленькой русалочке, что отдала голос и хвост, чтобы жить среди людей. Она ненавидела принца, который не распознал спасшую его девушку и выбрал вместо неё принцессу соседнего королевства. И она жалела русалочку, которая, не способная возненавидеть, превратилась в морскую пену, проливая по нему слёзы до рассвета.
Любовь, думала она, словно пламя, вспыхивающее в одно мгновение, или волна, что обрушивается без предупреждения. Пока огонь не обратится в пепел, пока волна не растворится в воздухе, тот, кто однажды полюбил, уже не может вырваться из её власти.
Так же, как её отец, который увидел свою судьбу в глазах матери, едва встретив её в коридоре. И как она сама, Мирабелла, когда впервые посмотрела в глаза Эрика — того лежавшего на берегу незнакомца — и была охвачена чувством, для которого не находилось слов. Несомненно, сердце маленькой русалки было таким же.
Она некогда думала, что, быть может, русалке стоило бы утащить принца в морскую пещеру. Тогда, окружённая жемчугами и кораллами, среди солнечных бирюзовых вод, где свет играет и переливается, русалка могла бы свободно танцевать с тем принцем, по которому так тосковала.
— Эрик.
— …
— Ты ведь и дальше останешься рядом со мной, да?
И Мирабелла спросила снова — на этот раз добавив условие: не только на винодельне, но и с ней.
Русалка пела, завлекая принца. Её руки обвились вокруг его спины, словно виноградные плети. Принц, нырнув в воду, забыл обо всём на свете и всё глубже, всё дальше следовал за ней.
— Да, — Эрик ответил томным голосом.
Волны, преследующие русалку, сияли глубокой морской бирюзой. В их тайной пещере — их чердаке — солнечный свет падал, словно единый, точно направленный луч.
Среди переливов, сиявших, как жемчуг, и рассыпавшихся, как кораллы, русалка и принц разделили поцелуй.
***
Первое выступление Эрика оказалось большим успехом. Вернее сказать — оглушительным триумфом: гости ресторана были в полном восторге от появления незнакомого, ослепительно красивого пианиста.
В узком и мелком кругу ньюриддонского общества слухи об Эрике ходили уже давно. Когда-то, сопровождая Мирабеллу Картерет во время её покупок в Блейк-Аркейд, он привлёк немало взглядов. Поэтому, когда Кларк Бромли распустил весть, что тот самый блистающий молодой человек, пронёсшийся по Аркейду подобно штормовому ветру, стал аккомпаниатором в «Мнемозине», в городке поднялась настоящая суматоха.
В итоге столики на четверг и пятницу — дни, когда Эрик должен был играть, — оказались раскуплены задолго вперёд. Некоторые чрезмерно воодушевлённые посетители даже заплатили сверх положенного, чтобы достать билеты на ужин.
— Вы славно потрудились, Эрик.
Держав своё слово, Кларк Бромли вручил Эрику конверт — полуторную плату за вечер.
И этим дело не ограничилось: он добавил туда ещё немного из собственной прибыли, заметив, как хозяин соперничающего ресторана «Лета»**, что располагался напротив по лестнице, начал проявлять к Эрику недвусмысленный интерес.
— Благодарю вас.
Эрик откинул влажную чёлку и принял конверт. Он без колебаний убрал его во внутренний карман, даже не взглянув на сумму, — и при этом один глаз Кларка нервно дёрнулся.
— Вы даже не посмотрите, сколько там?
Он бы желал, чтобы Эрик пересчитал деньги — чтобы увидел, как искренне ресторан оценил его труд. От этого желания Бромли словно расчувствовался.
По его настоянию Эрик нехотя вынул конверт обратно.
Почему-то каждый раз, когда разговор заходил о деньгах, он чувствовал себя неловко. Даже когда Каллибан, закончив очистку хлева, клал ему в ладонь монеты — по одной, громко отсчитывая, — Эрик ощущал то же самое смятение.
Иногда Эрик ловил себя на мысли: может быть, в прошлом он вовсе не умел как следует ни зарабатывать, ни тратить деньги.
Это было не худшее из возможных обстоятельств, но каждый раз, когда разговор касался сумм и выплат, он ощущал что-то вроде неловкости.
Неловкость — странное чувство для такого человека, как он. Грязный бездельник, беглый узник — или нечто ненамного лучше — и вдруг испытывает столь возвышенные смущения? Почти смешно.
Эрик тихо усмехнулся себе под нос и приоткрыл клапан конверта.
— Продолжайте в том же духе. И, кстати… как вы смотрите на то, чтобы продлить наш контракт и после зимы?
— Ах…
Эрик чуть было не отказал, но запнулся. Он начал играть ради обручального кольца для Мирабеллы Картерет, однако и после этого ему понадобятся деньги.
— Я подумаю, — ответил он.
Когда зима проходила, работники винодельни пробуждались, словно звери, выходящие из спячки и впервые за долгое время расправляющие затёкшие лапы.
Тот же ход времени распространялся и на Эрика.
И всё же он размышлял, сумеет ли продолжить выступать ещё немного — из-за того, что Мирабелла сказала ему тем утром после их ночи в каштановой роще.
Чтобы не знать сожалений, нужно идти на риск.
Желание, которому не дают испытания, превращается в самоутешение; неразрешённое самоутешение оборачивается сожалением. Между теми, кто пробует, и теми, кто не пробует никогда, лежит пропасть, которую не преодолеть.
Когда-то Мирабелла казалась Эрику недосягаемым испытанием. Но теперь всё изменилось.
Её прекрасные виноградные гроздья, напитанные сладостью, сами переливали свой ароматный вкус в уста голодного лиса, что некогда блуждал в темноте, потерянный и одинокий.
Мирабелла — русалка, пригласившая его в подводную пещеру, полную жемчуга и кораллов; женщина, превратившая оборванца в принца, — она даровала ему слишком много. Он хотел отплатить ей.
И не просто отплатить — он хотел вернуть ей больше, чем получил.
Это была новая цель, которую Эрик поставил себе — отдельно от обещания предложения; клятва, предназначенная одной лишь Мирабелле Картерет.
* Франц Йозеф Гайдн, «Песня русалки» из «Двенадцати английских песен».
** Лета — река забвения в древнегреческой мифологии; её противоположностью является Мнемозина, богиня памяти. Вместе они символизируют утрату и возвращение воспоминаний.