Вальс для четырёх рук

Идя впереди, Мирабелла обернулась к Эрику и спросила:

— Но зачем тебе пианино?

Эрик подхватил Ариэль на руки. Увесистая собака, способная затмить своим телосложением и волчицу, беспомощно болтала перевязанной лапкой. Подработка, о которой они договорились с Джейкобом, оставалась их тайной. Избегая её взгляда, Эрик ответил расплывчато:

— Я просто подумал… что попробую играть для удовольствия.

— Это хорошая мысль. Я иногда вспоминала, как ты тогда играл на пианино.

Мирабелле вновь представились бурные аплодисменты и восторженные возгласы, что разразились после его выступления в Блейк-Аркейде. Глядя на него тогда, она боялась, что овации унесут Эрика куда-то прочь, в неизвестность. Поэтому с того дня она больше не говорила ему о пианино.

Но теперь в этом не было надобности. Эрик пообещал остаться на винодельне, и Мирабелла Картерет верила этому безоговорочно — верила той тяжести, что появлялась в его взгляде, в выправке, в самом воздухе вокруг него.

Она прошла мимо спален Джейкоба и Эрика на третьем этаже и толкнула маленькую дверь в конце коридора.

Эрик даже не подозревал, что там есть дверь. У неё не было ручки, а обои продолжали рисунок стены, так что с первого взгляда дверь можно было принять за часть панели.

— Как тебе? — спросила Мирабелла, проходя внутрь и придерживая створку.

Эрик опустил Ариэль на пол и, шагнув за Мирабеллой, медленно огляделся по сторонам.

Место оказалось довольно тесным. Стоило двум людям и одной собаке подняться на чердак, как помещение заполнилось до краёв. Ариэль, действуя по инстинкту, юркнула под табуретку у пианино и свернулась там клубочком, а Мирабелла с Эриком, немного помедлив, опустились рядом на узкую скамью.

Естественно, их плечи и руки соприкоснулись. Холодный воздух вырывался изо рта белым паром, но лица у обоих раскраснелись так, словно они сидели у жаркого очага.

— Вы в порядке, мисс?

— Хм? О ч-чём ты?

Если он спрашивал, удобно ли ей сидеть так близко, то ответом, разумеется, было бы «нет». Но, похоже, Эрик имел в виду совсем другое.

— Джейкоб сказал, что этим пианино пользовалась ваша матушка.

— Ах…

Мирабелла пожала плечами. Это лёгкое движение вновь заставило их плечи коснуться. В животе у неё всё дрогнуло, но, стараясь не выдать себя, она поспешно вставила ключ, который принесла, в замок пианино.

Крышка поднялась. Под ней открылись ровные, холодные от чердачного воздуха клавиши.

— Всё в порядке. Я занималась на нём ещё в прошлом году.

— Правда?

Голос Мирабеллы, как всегда, звучал спокойно. Неловкость Эрика — спрашивать, можно ли трогать инструмент покойной баронессы, — теперь казалась излишней.

— Но почему вы подняли пианино сюда?

В журналах для дам, которые так любила Ребекка Симмонс, пианино неизменно стояли в гостиных. Эрик скользнул взглядом по наклонному чердачному потолку.

— Это…

Мирабелла запнулась. Но, встретив во взгляде Эрика сотню немых вопросов, обречённо вздохнула.

— Отец перенёс его сюда в прошлом году.

— Почему?

— Потому что я ужасно играю.

Мирабелла Картерет была умной, но не во всём одарённой — и уж точно не в музыке. Она превосходно усваивала и применяла сведения из книг — способности, более привычные для мальчиков, готовящихся к учебным экзаменам. А вот с изящной музыкальностью или грациозностью движений, которые ожидались от юных барышень, у неё дело обстояло куда хуже.

Учителя музыки и танцев жаловались на «недостаток старания», но все в семье прекрасно знали правду. Мирабелла действительно старалась — так усердно, что это усердие становилось настоящим испытанием для окружающих. Когда к её фальшивым нотам и сбивчивому ритму прибавлялся ещё и голос, получалось нечто поистине катастрофическое.

Любимой пьесой Мирабеллы была «Песня русалки», и, слушая это бедствие, Джейкоб испытывал искреннее сочувствие к тем мифическим морякам, что бросались в море, услышав сирен. Пожалуй, они бежали не от чар, а просто предпочитали утонуть, чем слышать подобное и дальше. И Джейкоб был не единственным, кому приходили такие мысли.

Даже Джон Картерет, отец Мирабеллы — человек, который долгие годы терпеливо выдерживал всё из любви к дочери и к пианино, что некогда принадлежало его покойной супруге, — в конце концов пал жертвой этого нескончаемого испытания.

Так пианино было сослано на чердак.

После этого отец уехал в торговую поездку по Квинсленду, Мирабелла спасла Эрика, а затем начался хлопотный сезон сбора урожая — так что времени вновь коснуться клавиш больше не находилось.

Теперь, когда у Мирабеллы наконец появилось свободное время, она была слишком занята тем, что ей нравился Эрик.

Услышав неловкий ответ Мирабеллы, Эрик посерьёзнел и кивнул в сторону пианино.

— Что для вас самое трудное?

— Хм… — Мирабелла беспомощно закатила глаза.

«Разве не всё было одинаково трудным?» — подумала она.

— Когда я играю правой рукой, левая застывает, а стоит сосредоточиться на левой, и я теряю ритм правой.

— Тогда попробуем так.

Эрик поднял правую руку и медленно нажал несколько клавиш: си-бемоль, ля, си-бемоль, соль, ля, си-бемоль, соль, ля, до, ре, си, до.

Глаза Мирабеллы следили за кончиками его пальцев. Это была простая мелодия вальса. Завершив все тридцать два такта, Эрик легко улыбнулся.

— Вы же слышали её раньше, правда?

— Разумеется, — кивнула Мирабелла.

То, что Эрик только что сыграл, знал любой, кто бывал в Блейк-Аркейде: именно эта мелодия звучала каждый час из огромных часов на фасаде, в такт которой фигурки принца и принцессы кружили в танце на движущейся ленте.

— Тогда хотите попробовать, мисс?

Эрик, словно показывая упражнение, несколько раз повторил мелодию, мягко касаясь клавиш.

Мирабелла собралась с духом и заправила непослушную прядь за ухо. Затем, повторяя движение Эрика, перенесла пальцы на октаву выше.

— Просто повторяйте вот это место, мисс.

— Угу.

Короткая мелодия быстро улеглась в её памяти. После нескольких ошибок её неловкая игра стала увереннее и ровнее. В ответ Эрик начал добавлять аккомпанемент.

Левой рукой он держал ритм, а правой вплетал гармонию в мелодию Мирабеллы — и вскоре звук, наполнивший чердак, оказался гуще и прекраснее даже звонкого часового боя в Блейк-Аркейд.

Под скамьёй Ариэль виляла хвостом в такт музыке, служа живым метрономом.

— Никогда не думала, что смогу сыграть это сама.

— Вы уже разучивали эту мелодию?

Эрик ради неё сократил пьесу до тридцати двух тактов, хотя в полном виде, в верном темпе, этот вальс длился около четырёх минут.

Впервые Мирабелла услышала эту пьесу ещё в Ингринте. Дядя, Энтони Картерет, повёл племянницу на представление в Королевский оперный театр, и девушка до сих пор ясно помнила массовую сцену, сопровождавшую этот вальс. Правда, тот день закончился скандалом: дядю, едва они вышли из театра, схватили люди из полиции.

Второй раз этот вальс прозвучал на балу дебютанток в губернаторском особняке Квинсленда. Юные леди, только что представленные обществу, кружили под эту мелодию. И несмотря на все уроки отца от Джейкоба, Мирабелла оступалась, сбивалась и наступала партнёру на ногу чаще, чем ей хотелось вспоминать.

— М-м… это та самая мелодия, из-за которой я стала посмешищем на своём балу дебютанток.

— Посмешищем? Да что вы, мисс.

— Если бы ты видел мой танец, ты бы так не говорил.

Мирабелла тихонько фыркнула, выдохнув слабый смешок.

Эрик следил за её осторожными, но точными движениями по клавишам и снова заговорил:

— Наверняка всё было из-за того, что партнёр оказался неумел.

— Ты так думаешь?

Невозможно. Её первым партнёром был состоятельный джентльмен из Ньюриддона, на четыре года старше — человек с безукоризненными манерами, которого отец лично выбрал для неё.

— Дуэт невозможно исполнить в одиночку. Один музыкант ведёт мелодию, другой подстраивает гармонию — и лишь в согласии обоих рождается полноценное произведение. И наоборот: сколько бы аккордов я ни добавлял, без вашей основной мелодии всё превратилось бы в пустое сопровождение.

— …

— Я никогда не танцевал, но уж это знаю точно. В вальсе двое движутся, уравновешивая слабости друг друга. Будь у вас такой партнёр, мисс, вы бы наслаждались танцем не меньше других.

Его приглушённый шёпот растаял в холодном воздухе чердака.

Мирабелла прикусила губу, не находя слов в ответ. Неожиданно в груди всё сжалось — так сильно, что глаза невольно защипало.