Причина сжатых ладоней
Родейла простояла у двери довольно долго, но та так и не открылась.
Казалось, даже тихое куриное «ко-ко-ко», доносившееся со двора, насмешливо преследовало её. Ведь она пришла лишь затем, чтобы вручить Анете приглашение. И заодно — предупредить.
«Посмотри на меня, Анета. Я всё ещё лучше тебя. Так что даже не думай снова посягать на моего мужчину. Он к тебе уже не вернётся».
Она и представить не могла, что именно в этот момент там появится Эстебан Рейнштайн — человек, совершенно чуждый этой сцене. И Эрик Рихтер тоже окажется рядом.
Несмотря на их демонстративное равнодушие и откровенное пренебрежение, Родейла поначалу даже не почувствовала злости. Слишком сильным оказалось потрясение от одного лишь вида Эстебана.
Лишь вернувшись домой, поднявшись на второй этаж и бессильно опустившись на кушетку, она ощутила, как внутри медленно поднимаются запоздалый гнев и уязвлённая гордость. Её попросту не замечали — обращались так, словно её вовсе не существовало.
Ни один мужчина прежде не позволял себе подобного. Даже самые чопорные столичные аристократы украдкой бросали на неё взгляды, полные восхищения, как бы старательно ни изображали равнодушие.
И оттого особенно невыносимой казалась мысль, что у Анеты могли быть какие-то отношения с этими людьми, тогда как сама Родейла, прожив столько лет в столице, не приобрела ни одной подобной связи. Более того — они, похоже, были достаточно близки, чтобы обмениваться «хорошим мёдом» и печь друг другу блинчики.
Родейла снова и снова пыталась всё осмыслить, но мысли путались всё сильнее, а вместе с ними росло и смутное чувство унижения.
Резко поднявшись, она вошла в гардеробную и остановилась перед зеркалом.
Отражение всё так же показывало красивую женщину. Мягкие струящиеся волосы, белоснежная кожа, большие глаза, безупречный нос, словно выточенный рукой мастера. Красота, слишком яркая, чтобы вообще сравнивать её с Анетой.
К тому же сегодня она особенно тщательно собиралась — именно ради этого визита. А Анета была всего лишь в простой рабочей одежде, удобной для огорода.
«Так почему же несчастной выгляжу именно я?»
Проигрывать — Анете. Даже сама мысль об этом была невыносима.
Родейле не понравилось отражение собственной усталости и перекошенной досады, застывшей на лице.
***
— Виконтесса Шрайбер… нет, теперь уже мисс Белл. Может ли у неё быть роман?
— Да что вы! Откуда бы у неё взялось на это время? Она едва успевала справляться с делами виконтской семьи!
— Правда? Но разве можно так быстро решиться на развод?
— Так ведь супруг ей изменил. Да ещё и с близкой подругой детства…
— И что же — из-за такого сразу разводиться? Виконт Шрайбер ведь не каждый день подобное творил. Всего один раз…
— Кто знает, один это был раз или сотый? Главное — её предали.
— А всё-таки мне кажется, причина в другом. Не верю, что мисс Белл, так любившая виконта, решилась бы на развод без чего-то ещё. Есть ведь поговорка: мужчина может изменить и всё равно думать о семье, а женщина, оступившись однажды, уже не оглянётся назад.
— Где ты только услышала такую чушь? Впервые слышу.
Маленькие и большие лодки неторопливо скользили по реке Итон, извивавшейся через весь город Нас.
Вдоль берегов тянулись ряды шатров, возведённых для отдыха знатных гостей. Под ними были расстелены дорогие ковры; тут и там стояли круглые столики, за которыми дворяне вели негромкие беседы.
Сегодня в Насе отмечали Праздник лодок.
На гуляние вышел весь город, однако для простолюдинов и знати пространство было строго разделено. Ганс работал именно в дворянской части: помогал устанавливать шатры, переносил столы, выполнял мелкие поручения.
И именно тогда он услышал этот разговор.
«Жена виконта Шрайбера. Нет — теперь уже госпожа Белл. Виконт Шрайбер, изменивший ей с подругой…»
Поначалу Ганс решил, что ослышался. Он попытался сосредоточиться на работе, но мысли всё равно цеплялись за услышанное.
— Ты слышала? Говорят, у мисс Анеты был другой мужчина. Мол, именно из-за него она и подала на развод.
— Да-да, я тоже слышала. Говорят, теперь она живёт с ним. Я-то думала, мисс Белл вернулась в Элгрин, но выходит… не одна?
— А вдруг она и вправду вернулась в Элгрин вместе с тем мужчиной?
— Да кто там вообще может быть? Элгрин — глухое захолустье. Неужели она изменила мужу с каким-нибудь крестьянином?
Нелепые домыслы множились один за другим.
Ганс едва не выронил стол, который нёс. Сердце колотилось так сильно, что продолжать работу становилось почти невозможно. Он поспешно поставил тяжесть на место и отошёл в сторону, делая вид, будто просто решил перевести дух.
«Что всё это значит?..»
Он моргнул, пытаясь осмыслить услышанное. Истории о романе, о побеге к другому мужчине… всё это не имело ничего общего с той Анетой, которую он знал.
«Мисс Анета никогда бы так не поступила… Что они вообще несут? И… когда она успела развестись?»
Ганс родился в южной деревне королевства Домэнш. Мать умерла при родах, отец — когда мальчику исполнилось всего три года. Родственники приютили его, но обращались хуже, чем со скотиной.
Человеком, вытащившим Ганса из этого ада, стал почивший барон Белл — дед Анеты.
Уже передав титул сыну и наслаждаясь спокойной старостью, барон однажды случайно увидел, как избивают восьмилетнего мальчишку. Он отдал родственникам деньги и забрал ребёнка с собой — словно собственного внука.
С тех пор Ганс не знал большего тепла, чем то, что дарил ему бывший барон. Тот стал для него всем. И потому, когда хозяин умер, Ганс долго не мог оправиться от горя.
В Элгрине всё напоминало о нём, и в конце концов Ганс сбежал, скитаясь где придётся. Со временем боль притупилась, превратившись в тёплую, щемящую память, — и однажды он вдруг подумал: как там госпожа Анета?
Так он и оказался в Насе.
Подойти к ней напрямую казалось неловким, поэтому Ганс записался рабочим на Праздник лодок, надеясь встретить Анету случайно.
Работу он получил без труда — трудился старательно, а прежние хозяева охотно давали хорошие рекомендации.
Но вместо встречи с Анетой ему достались лишь странные слухи: будто она развелась; будто у неё появился мужчина; будто виконт Шрайбер изменил ей…
— Эй, ты.
Ганс окликнул проходившую мимо служанку, всё ещё держась за голову. По её одежде сразу было видно — девушка служит в доме знатной семьи.
Сначала она взглянула на него с раздражением, однако, заметив красивое лицо юноши, тут же смягчилась и улыбнулась:
— Да?
— Я… хотел кое-что спросить. Там дворяне говорили о виконте Шрайбере…
— А-а, так ты не местный?
— Да, я с юга…
— Понятно. Тогда слушай.
Служанка подошла ближе, быстро огляделась по сторонам, убедилась, что рядом никого нет, и вполголоса пересказала всё, что знала о Вернере, Родейле, Анете и слухах, ходивших по Насу. Часть этого Ганс уже слышал раньше — в Элгрине сплетни тоже разлетались быстро.
— Но ведь виконт Шрайбер изменял ей с госпожой Карвонетти. Об этом знали все, кроме самой виконтессы. А когда бедняжка наконец узнала — да ещё так поздно, — в тот же день подала на развод. Она ведь так любила виконта, что даже мы, слуги, это замечали. Потому всем и показалось странным, что она вдруг решилась уйти. А потом начали говорить, будто у неё самой был другой мужчина, которого она тайно навещала.
— Этот мужчина… правда существует?
— Так говорят. Будто кто-то видел их вместе…
— Кто именно?
— Этого я не знаю.
Назвав дом, где служила, девушка пообещала позже ещё поговорить с Гансом и ушла. Но даже после её объяснений он не стал понимать больше.
Ганс всегда был уверен, что у Анеты всё хорошо. Красивая, мягкосердечная, приветливая — в его представлении она неизменно оставалась окружённой любовью, всё такой же светлой и улыбающейся.
А теперь выяснилось, что муж не только предал её, но ещё и позволил людям волочить её имя по грязи.
«Мне нельзя оставаться здесь».
Он ясно вспомнил, как пичивший барон Белл смотрел на Анету — с той нежностью, которой сам Ганс прежде никогда не знал.
Анета всегда отвечала добром на добро, и он был уверен: даже после замужества она осталась такой же. Но этот город оказался к ней жесток.
Они поливали грязью ту самую Анету, что ушла отсюда раненой, и давили её слухами, словно пытаясь добить то немногое, что ещё уцелело в душе.
За сегодняшний день Гансу обещали серебряную монету — целое состояние для простого работника, — но теперь ему было всё равно.
Он снял рабочую куртку, выданную для фестиваля.