Неслаженный ритм

Как и сказал Эстебан, стряпня Анеты была превосходной, и она искренне радовалась всякий раз, когда кто-то хвалил её блюда. Сегодня она даже испекла яблочный пирог из тех яблок, что оставались в кладовой.

Тот самый пирог, который Сильвия когда-то ела с удовольствием, даже страдая от утренней тошноты.

Ничто в этом пироге не изменилось: ни медовая сладость, ни мягкие ломтики яблок, ни лёгкий аромат корицы. Всё было таким же, как прежде, и от этого сердце Сильвии болезненно сжалось.

Анета испекла несколько пирогов. По одному отправила Логану и Далии, которые сегодня не смогли приехать, третий отдала Шарлю в благодарность за помощь, ещё две небольшие корзинки с пирогами протянула Сильвии — для её супруга и сына.

Когда Сильвия устроилась в карете, наполненной тёплым запахом яблочного пирога, она тяжело вздохнула.

Эстебан был человеком куда более чутким, чем подсказывало его холодное выражение. Он позаботился о том, чтобы не испортить трапезу, приготовленную Анетой с таким воодушевлением, и, кажется, давно понял, что приносит ей радость.

То, чего Вернер Шрайбер не заметил за годы брака, Эстебан понял уже сейчас.

Анета была из тех людей, кто искренне радуется, видя, что другой счастлив благодаря маленькому, но сделанному от души жесту. Её можно было порадовать по-детски простыми вещами.

«Если бы Анета встретила молодого герцога Рейнштайна раньше…»

Разумеется, даже в те времена их союз был бы затруднителен: их семьи слишком различались положением. Но всё же не настолько, как теперь.

Сильвия посмотрела на корзинку у себя на коленях. Пирог всё ещё был тёплым; через плетение ощущалось его нежное тепло. Она от всей души пожелала, чтобы дни Анеты были такими же тёплыми и сладкими.

После ужина Сильвия уехала, но Эстебан почему-то не последовал за ней.

Анета удивилась, но оставила его сидеть у окна, откинувшегося на спинку стула. Когда Энджи закончила уборку и ушла в свою комнату, Анета заняла место напротив Эстебана.

— На что вы так смотрите?

— Эти крохотные куры… они всегда такие шумные?

Анета рассмеялась:

— Когда привыкаешь, почти не слышишь. Но сегодня они и правда голосистее, чем вчера.

— Когда подрастут, будут куда шумнее.

— Так и я окрепну в терпении. Вам, кажется, не нравится их кудахтанье?

— Сейчас — нет. Но я тоже привыкну.

— Так вы будете приходить сюда до тех пор, пока не привыкнете? — Анета сказала это в шутку, но Эстебан, на её удивление, вовсе не стал отрицать.

— Буду. Кто знает, что сотворит госпожа Анета с этим видом, если я перестану появляться.

— Я не собираюсь прекращать только потому, что вы приходите.

— Но я хотя бы смогу быть к этому готов.

Раньше такое упрямство Эстебана раздражало Анету, но теперь ей казалось это даже забавным. Хотя он постоянно ворчал на всё, что она делает, человеком несносным он всё же не был.

— Завтра я собираюсь посадить здесь в саду травы и цветы. Хочу позже сделать душистые свечи, когда всё зацветёт.

— Вы умеете делать душистые свечи?

— Деревенский лекарь сказал, что знает способ. Я решила позже расспросить его и научиться. Если я их приготовлю, господин Эстебан, возьмёте одну?

— Разумеется.

Повисла короткая пауза. Эстебан смотрел в окно, и Анета, не отводя взгляда от того же вида, наконец поднялась:

— Пойду приведу двор в порядок.

Эстебан повернулся к ней.

— Госпожа Анета не может усидеть и минуты.

— Я просто живу как обычно. А вот вы, похоже, совсем не двигаетесь.

— Я пытаюсь собрать мысли, чтобы сообщить вам одну вещь. Сядьте и подождите немного.

— Это приказ?

— Если это просьба, вы сядете?

— Я подумаю.

Край губ Эстебана чуть приподнялся.

— Мисс Анета никогда не принимает слово просто так. Госпожа Белл, смею ли попросить вас присесть и немного подождать?

Анета искренне и звонко рассмеялась.

Глаза Эстебана слегка расширились. Он смотрел на её лицо так, будто впервые услышал этот смех. Анета не заметила перемены в его взгляде и спокойно села. Изумрудные глаза Эстебана проводили её движение до конца.

— Хорошо, я подожду. Только надеюсь, это не займёт много времени — у меня ещё дела.

Эстебан едва заметно кивнул и снова взглянул на озеро, но был уже не тем спокойным, ленивым наблюдателем, каким выглядел раньше.

Анета улыбалась часто, почти всегда, но смеялась вслух редко. Порой позволяла себе тихий смех, однако впервые она смеялась так открыто, глядя именно на него.

И это выражение — искренний, по-настоящему беззащитный смех, в котором сияли глаза и задорно играли мышцы лица, — оказалось сильнее всех видов и картин, что Эстебану доводилось видеть.

Он был уверен: этот образ запечатлеется в его памяти надолго. А поскольку он любил всё прекрасное, то хотел бы слышать её смех как можно чаще… и как можно дольше.

— Вы бы смеялись, если бы я отомстил…

Анета уловила это невнятное бормотание и наклонила голову. Слово «месть» никак не сочеталось с такой спокойной обстановкой, и она решила, что, должно быть, ослышалась.

— Отомстили?

Эстебан повернулся к ней.

— Разве госпожа Анета не желает отомстить мужу и подруге?

— Ах, об этой мести…

Анета выдохнула с горьковатой улыбкой — вопрос оказался столь неожиданным, что она не знала, как реагировать. Она и не думала, что Эстебан затронет подобную тему; и вряд ли посчитала бы нужным обсуждать с ним такое.

Но, вспомнив, какой поддержкой он оказался, когда Вернер приходил к ней в прошлый раз, Анета смягчилась. Если бы тогда Эстебан не появился, Вернер наверняка терзал бы её до тех пор, пока не добился бы желаемого ответа — больна она или нет.

— Я любила Вернера с детства. Любила даже тогда, когда знала, что в его сердце есть только Родейла.

На лбу Эстебана едва заметно прорезалась складка, но ни он, ни Анета этого не заметили.

— Когда Вернер попросил моей руки, я согласилась, хотя прекрасно понимала, что Родейла всё ещё для него единственная. Это был мой выбор.

— …

— Я знала их обоих с малых лет, и хорошо понимала, как Вернер относится к женщине, которую по-настоящему любит. За все годы брака он не показал мне ни крупицы той нежности, которую дарил Родейле, но я всё равно оставалась его женой. Это тоже был мой выбор.

Анета тихо вздохнула.

— Когда Родейла развелась и вернулась, мне… стало тревожно. Но я всё равно верила, что они не предадут меня. Верила и Вернеру, и Родейле. И это тоже был мой выбор.

— …

— Всё было моим выбором. И он был неверен. Я могу винить их сколько угодно, но… разве это изменит то, что уже случилось?

— Значит, вы вините себя?

— Нет. И себя не виню. Так устроена жизнь. Человек всегда делает выбор, но он не всегда бывает удачным. Порой выбираешь самое худшее. Если каждый раз отчаиваться и искать виноватых — изведёшь себя до смерти.

— Значит, госпожа Анета не винит никого?

— Именно так, — Анета улыбнулась. — Я выбрала никого не винить.

Она продолжила, уже мягче:

— Я выбрала наслаждаться этим временем. И стоит только выбрать — как действительно становится легче. Конечно, иногда вспоминаю прежние ошибочные решения и грущу… но никто не может побеждать всегда. Если оступился — просто поднимайся и начинай заново.

В итоге Эстебан так и не рассказал Анете о грядущей свадьбе Вернера и Родейлы. Увидев её спокойную решимость, он понял: упоминать их сейчас нет никакого смысла.

Даже если мисс Белл узнает позже, она не рухнет под тяжестью горя вопреки опасениям Сильвии. Нет нужды пачкать её уши чужой грязью раньше времени.

Вернувшись на виллу, Эстебан опустился на диван, будто провалившись в него, и медленно поднял руку. С той самой минуты, как Анета сказала, что любила Вернера всем сердцем, его пальцы были сжаты в кулак, будто сами собой. Ладонь вспотела, а от ногтей на коже остались белёсые следы.

То, что Анета любила Вернера, Эстебан знал ещё до того, как впервые увидел её. Но почему же сейчас в груди поднялось странное напряжение, будто он услышал это впервые? Нет, какой в этом смысл — волноваться из-за подобной мелочи? У него не было ни единой причины интересоваться, кого любит Анета… или кого любила прежде.

Эстебан опустил руку и вновь уставился на камин напротив. Тот был чист и тщательно вымыт: время растапливать огонь давно прошло. Он глядел на холодную кладку рассеянно, размышляя лишь о том самом выборе, о котором говорила Анета.

Она выбрала радость. И выбрала никого не винить.

«Но почему же тогда мне самому хочется мстить?»

История Анеты, Вернера и Родейлы не имела к Эстебану ровно никакого отношения. Это были поистине чужие дела. И всё же он хотел увидеть, как лица Вернера и Родейлы безобразно исказятся, до неузнаваемости.

Чувство, которому невозможно было подобрать ни объяснения, ни оправдания.