Неслаженный ритм

— Благодарю вас, мессир Эстебан. Благодаря вам я впервые пробую нечто подобное.

— Рад, что вам по вкусу.

В это время Энджи принесла тарелки, ножи и вилки. Анета поднялась, чтобы заварить чай, а Эстебан с некоторым огорчением заметил, что воздушная меренговая корочка осела и потеряла былую пышность, а белоснежный крем слегка растаял.

Когда Анета вернулась с чайником, он сказал:

— Прошло слишком много времени, и торт успел осесть. Я мог бы велеть привезти новый.

— Нет-нет, этот замечательный. Именно он впервые открыл для меня аромат ванили.

Энджи разрезала торт и первой подала кусочек Эстебану. Тот спокойно передвинул тарелку перед Анетой, а себе взял следующую. Когда Энджи получила свою порцию, все подняли вилки.

Анета наклонилась ближе, вдохнула сладкий аромат и вновь улыбнулась — ещё ярче, чем прежде. Эстебану показалось, что свет в комнате стал теплее.

— Прекрасно… даже запах хочется запомнить. Я буду вспоминать его каждый день.

Её глаза изогнулись мягкой дугой, и Эстебан, не отрывая взгляда, произнёс:

— Я велю повару готовить такое для вас ежедневно.

— Что? Нет, прошу, не нужно. Одного раза достаточно.

— Для меня это несложно.

— Всё в порядке, правда. А теперь… попробую.

Анета отломила вилкой кусочек, положила в рот — и её алые губы чуть шевельнулись, будто она не хотела выпускать вкус. Через мгновение глаза распахнулись от восторга.

— Как же нежно! Энджи, попробуй скорее!

— Да, госпожа, благодарю.

Энджи тоже взяла кусочек и тут же повторила ту же интонацию восхищения.

Эстебан, откинувшись на спинку стула, наблюдал за обеими, слушая их сдержанные, но искренние восклицания. Когда тарелки опустели, он тихо разделил свою порцию пополам и положил им по крошечному кусочку.

Снаружи стихли цыплята, будто уснули, а вместо их щебета зазвучали вечерние сверчки. Эстебан сидел, расслабленно опершись на спинку стула, и слушал этот странный дуэт — тихие голоса Анеты и Энджи, перемешанные с пением ночных насекомых.

Для него это было лучше любой музыки в концертном зале.

***

Прошла неделя с той поры, как Родейла призналась Вернеру, что ждёт ребёнка. Он, сказав, что ему нужно время всё обдумать, так и не дал о себе знать.

Когда она упомянула беременность, лицо Вернера заметно побледнело. Казалось, он сам не понимал, какое выражение отражается у него на лице. Глаза, затуманенные потрясением и тревогой, приоткрытые в удивлении губы, вздрагивающие брови и неподвижно стиснутый рот.

В тот миг Родейла поняла: он не намерен жениться на ней. Это осознание ударило в самое сердце.

Она была уверена, что Вернер хочет только её. Пусть он и женился на Анете после её отъезда, Родейла верила, что его чувства не изменились, особенно когда он тайно встретился с ней сразу после её развода и возвращения в Нас.

Да, их отношения всё ещё скрывались и осуждались обществом, но Родейла была уверена, что вскоре после развода Анеты он сделает ей предложение. Даже если его удерживали сомнения, она верила, что на этот раз он соберёт мужество, чтобы не потерять её, когда услышит, что родители подыскивают ей нового супруга.

Она решила, что его поездка к Анете была всего лишь попыткой залечить старые раны. Но стоило ей увидеть его мертвенно-бледное лицо, глаза, полные паники, будто он угодил в западню, из которой нет выхода, как всё стало ясно.

«Ах, Вернер… Ты не заметил, как полюбил Анету. Твоё сердце больше не моё. Оно принадлежит ей».

Она не хотела верить в это.

Родейла вручила ему своё главное преимущество, свою «козырную карту» — беременность, и думала, что он, пусть и испугается сначала, а потом улыбнётся, представляя их общее будущее. Но Вернер сбежал, пробормотав, что ему нужно время, и так и не вернулся.

Она смотрела на своё отражение в зеркале. Красота её оставалась безупречной. Светлые, почти серебристые волосы блестели, будто отшлифованный шёлк, а кожа сверкала мягким жемчужным сиянием. Большие глаза под аккуратными бровями хранили чарующий свет сиреневых радужек. В зеркале отражалась та самая Родейла, которую Вернер любил когда-то, но она никак не могла понять, почему его сердце теперь обращено к Анете.

Да, они с Анетой прожили в браке пять лет, но ведь та сама его оставила. Казалось бы, отныне свободный Вернер должен желать только Родейлы, как прежде.

«Что ты сделала, Анета?»

Вернер — тот, кто перестал любить Родейлу, но чувство обиды распускалось именно на Анету.

«Как ты осмелилась украсть сердце моего мужчины?»

Сердце Вернера не принадлежало Анете. Оно должно было принадлежать Родейле, с самого детства и до нынешнего дня. Анета должна была оставаться чем-то незаметным, тенью, словно смиренной фрейлиной, что вмешивается в их ссоры и одинаково любит обоих.

«Ты ведь не прекраснее меня, не обладаешь ничем особенным. Ты всего лишь подруга Родейлы. Как же ты заполучила сердце Вернера?»

Она не хотела признавать очевидного.

В ту минуту Родейла поняла: да, она считала Анету подругой, но в глубине души всегда ею пренебрегала. Ей казалось, что даже выйдя замуж за Вернера, Анета не сумеет завоевать его сердце. Хорошая жена — может быть, но никак не женщина, способная увлечь.

Родейла сжала ладони до боли.

«Нет. Вернер всего лишь растерян. Он боится сплетен, боится, что пересуды вспыхнут вновь, если он женится так скоро после развода».

Она решила верить в это.

«Но мы обязаны пожениться, Вернер. Мне больше некуда идти».

Родители, несомненно, вскоре предложат ей нового жениха. По слухам, которые долетали до неё в последние дни, речь шла о знатном доме на дальних границах королевства Домэнш.

Говорили лишь об одном: предполагаемый супруг — вдовец с двумя взрослыми детьми. Детьми, чьи годы почти не уступали годам самой Родейлы. Значит, каков возраст самого мужа?

Она до смерти устала от мужчин, что не обладают ни привлекательностью, ни молодостью. Родейла понимала: если она хочет связать себя с Вернером, ей нужно успеть прежде, чем родители представят ей очередного претендента.

«Я расплатилась с врачом».

Она легонько погладила свой плоский живот.

Она вовсе не собиралась действовать безрассудно и, конечно, предохранялась. Пила порошки до и после встреч с Вернером. Но сам Вернер об этом не знал.

И раз у Родейлы был личный врач, вряд ли Вернер осмелится пригласить другого.

Такой шаг означал бы, что он сомневается в словах Родейлы. А Вернер, который до дрожи боялся осуждения и жаждал казаться безукоризненным, ни за что не рискнул бы испортить отношения с Родейлой подобным недоверием.

«Как только мы поженимся, я заявлю, будто потеряла ребёнка в срок. Тогда Вернер станет ко мне куда мягче».

Родейла знала, о чём говорила. Однажды уже пережив беременность, она отлично понимала состояние женщины в те недели. Обмануть Вернера будет несложно. В нём всегда жила та черта — лёгкая небрежность, склонность верить тому, во что хочется верить. И Родейла лишь надеялась, что за прошедшие годы эта черта не исчезла.

— Миледи, карета подана.

Голос горничной вырвал её из размышлений.

Сегодня Родейла собиралась на чайный раут для знатных дам. Приглашения приходили регулярно, но она то и дело находила изящные поводы отказаться. Теперь же уклоняться было бессмысленно.

«Я вернусь, Анета. Стану снова цветком Наса. Всё, что я создавала здесь пять лет назад, я сумею превзойти».

***

Род Брандхаймов считался сильнейшим в Насе. Говорили, что без одобрения графа Брандхайма невозможно ни жить, ни вести дела в этом городе.

Но светская власть не принадлежала мужчинам единолично. Графиня Брандхайм, Сильвия, держала общество в своих руках так уверенно, что порой о силе её супруга попросту забывали.

Даже в те годы, когда Родейлу величали «Цветком Наса», Сильвия оставалась непререкаемой королевой их светского круга.

Чайный раут, устроенный в широкой оранжерее при резиденции Брандхаймов, наконец подошёл к концу. Сильвия устало опустилась в тёплую ванну; пар окутал плечи, пряди волос чуть прилипли к вискам. Горничная Нелли, служившая при графине долгие годы, осторожно полила ей на плечи воду и сказала:

— Миледи, что вы думаете о сегодняшних словах госпожи Карвонетти?

Нелли была смышлёна, и Сильвия любила обсуждать с ней тонкости высшего света. Вспомнив Родейлу, графиня усмехнулась с лёгким, презрительным смешком.

Да, Родейла всё ещё была ослепительно красива — почти так же, как в прежние годы, до брака. Но опытный взгляд Сильвии видел глубже: за ухоженным лицом и сияющими глазами скрывалось иное. В Родейле не осталось ни наивной свежести, ни невинной прелести юности. Только расчёт и страх перед будущим.