Глава 3.0

Тёплая ткань легла Инденуэлю на лоб, и глаза его тут же распахнулись. Он повернул голову и увидел незнакомого пожилого мужчину в белых одеждах. Глаза у него были добрые. Зелёные — отличительная черта всех сантоллийцев. Инденуэль попытался подняться, но мужчина крепко положил ладонь ему на плечо, удерживая на месте.

— Отдыхай, Инденуэль, — сказал тот. — Судя по тому, что я слышал, тебе довелось пережить настоящее духовное испытание.

Инденуэль уставился на него.

— Вы — Мартин-Целитель?

— Да. Можешь звать меня просто Мартин.

— А моя деревня? Припасы?

— Всё улажено. Твоя деревня жива, здорова и счастлива.

Инденуэль позволил себе улыбнуться, но тут же его пронзила новая мысль.

— Сколько я был без сознания?

Матрас Маттео пустовал, а сквозь маленькое окно лился солнечный свет.

— Почти три дня, — ответил Мартин.

Инденуэль молча смотрел на него.

— Ты на какое-то время полностью изменил погоду в этой деревне, мальчик мой, — сказал Мартин. — Твоему телу нужно было восстановиться.

Только теперь Инденуэль опустил взгляд.

Дьявольский сон. Так называли состояние тех, кто слишком глубоко зачерпнул осквернённую силу. Теперь сюда явился Верховный Старейшина, чтобы забрать его.

Одежда была выстирана и аккуратно сложена на полу. Самого его укрывали многочисленные одеяла, и далеко не все он узнавал.

Мартин протянул ему глиняную миску, до краёв наполненную бульоном. — Выпей. Тебе нужны силы. Ты не ел три дня — Инденуэль резко сел и выхватил миску, жадно припав к ней. — …не считая недель, проведённых в нищете, — медленнее закончил Мартин, наблюдая за ним с любопытством.

Какое же это было блаженство — впервые за столько времени почувствовать что-то в желудке. Он даже не заметил, как Мартин попытался забрать миску обратно. Пальцы только крепче сомкнулись вокруг неё. Там ещё оставалось.

— Нужно убедиться, что бульон удержится внутри, прежде чем ты выпьешь ещё, — мягко сказал Мартин.

Он был прав, но Инденуэлю всё равно пришлось заставлять себя разжать пальцы.

Мартин устроил миску у него на коленях.

— Мне сказали, тебя зовут Инденуэль, сын Люсии.

— Да, господин.

Он приготовился к осуждению со стороны Верховного Старейшины — к очередной проповеди о грехе рождения без отца, — но Мартин ничего не сказал. И когда тишина затянулась, Инденуэль сам поспешил её заполнить.

— У моей матери был дед из Орамин. Она его очень любила. Иногда, когда я делаю что-нибудь, что напоминает ей о нём, она зовёт меня его именем. Эскменмар. Правда, называла она меня так только тогда, когда я творил что-то не то, так что мой прадед, наверное, был тем ещё упрямым дураком.

Инденуэль болтал без умолку. От смущения пальцы снова стали ледяными.

— Да, имя и впрямь звучит по-орамински, — заметил Мартин. — Только вот голубых глаз Орамин Люсия, похоже, не унаследовала.

За те три дня, что Инденуэль пролежал без сознания, Мартин явно успел расспросить деревню. Оставалось надеяться, что он не слишком верил сплетням.

— Было бы куда хуже, если бы у неё были голубые глаза.

Слова сорвались прежде, чем он успел удержать их.

Мартин посмотрел на него с грустью — и каким-то странным пониманием.

— Да уж. Похоже, твоя деревня не слишком терпима к тем, кто отличается.

Может быть, Мартин всё-таки выше деревенских слухов.

— Можно мне ещё бульона?

— Конечно. Только пей понемногу.

Инденуэль снова взял миску, отвлекаясь на вкус бульона.

Мяса в его жизни почти не было — всё-таки беднейшая семья беднейшей деревни Сантолии. Но этот простой бульон с лёгким привкусом мяса казался величайшей роскошью, которую он когда-либо пробовал.

— А твой отец? — спросил Мартин.

Инденуэль сглотнул бульон. Горло болезненно сжалось.

Значит, избежать разговора всё-таки не выйдет.

— Мама всегда говорила, что я — дар Божий. Остальные жители решили, что это означает только одно: я ублюдок.

Только договорив, он осознал, какое слово произнёс при Верховном Старейшине. Пальцы вновь похолодели, и он поспешил спрятаться за глотком бульона.

Похоже, Мартин не придал этому значения.

— Твоя мать хоть чем-нибудь намекала, кем мог быть твой отец?

— Нет. Она берегла этот секрет. — Инденуэль уставился на дно миски. — И, боюсь, унесла его с собой в могилу.

Некоторое время Мартин молчал.

Инденуэль заставил себя не заполнять тишину снова.

Он допил бульон до конца, но голод никуда не исчез.

— Сколько лет Господь даровал тебе прожить в этом мире? — спросил Мартин.

Инденуэль протянул ему пустую миску.

— Девятнадцать, господин. Двадцать исполнится на пятый день первого месяца.

Пальцы Мартина чуть дрогнули, словно он что-то подсчитывал, а затем на лице появилась улыбка.

— Значит, день рождения у тебя приходится на первые дни весны?

— Да, господин.

Улыбка Мартина стала шире. Инденуэль невольно нахмурился. Обычно люди не улыбались, услышав, что его мать отказалась назвать отца.

— Сколькими дарами Божьими обладала твоя мать? — спросил Мартин.

— Одним. Она говорила с деревьями.

Мартин откинулся на спинку стула.

— Я пробыл в этой деревне три дня, Инденуэль. И уже успел наслушаться сплетен о твоей матери. Теперь хочу услышать правду от тебя. Либо у Люсии было больше одной силы, либо у тебя.

Инденуэль почувствовал себя загнанным зверем.

До сих пор Мартин никак не выказывал отвращения к его происхождению. Но здесь всё было иначе. Иметь больше одной силы невозможно — даже Верховным Старейшинам. Такое случается только после сделки с дьяволом.

Люсия всегда велела брать вину на себя. Ради его безопасности. Но теперь, после её смерти, он не мог очернить её память.

— Вы же видите, что я не продавал душу, — тихо сказал Инденуэль.

Старое суеверие. Продай душу — получи дьявольскую метку на груди и вторую, осквернённую силу.

— Я спрашивал не об этом, — спокойно ответил Мартин.

Мартин продолжал ждать, пока Инденуэль молчал.

Эта тишина была столь же обвинительной, как если бы он сам сейчас встал посреди деревни и объявил, сколько именно сил у него есть. Но он всё равно не мог этого сделать. Он не мог солгать Верховному Старейшине — и не мог заставить себя раскрыться.

— Я видел людей, доведённых до полного истощения, Инденуэль. Таких, у которых сквозь кожу проступали очертания костей. Именно так должна была выглядеть твоя деревня, — сказал Мартин. — Но многие жители сразу же набросились на сушёное мясо, и с ними ничего не случилось.

Желудок Инденуэля болезненно сжался при мысли о чём-то кроме бульона. Он был ужасно голоден.

— Благодарение Богу, — прошептал он, потому что больше ничего не смог придумать.

Он сидел, кутаясь в одеяла, стараясь не опускать взгляд. Если опустит — будет выглядеть виноватым. Хотя вина и без того уже читалась у него на лице.

Мартин никак не отреагировал на этот шёпот.

— И ещё есть свидетельства всей деревни: они видели, как ты вернул солнце. Один. После той бури, что застал я, понадобилось бы не меньше пятидесяти погодников, чтобы её рассеять. А уж вернуть летнее солнце…

Инденуэль всё-таки отвёл глаза.

— Можно мне ещё еды? — тихо спросил он. — Я всё ещё голоден.

Мартин ещё мгновение смотрел на него, а затем взял миску.

— Конечно. Я буду в соседней комнате. И когда вернусь, хочу услышать твой ответ. И подчёркиваю: ты не в беде.

Инденуэль проводил его взглядом.

Люсия всегда говорила почти то же самое перед тем, как отвесить ему хорошую затрещину за очередную глупость.

Нужно признаться. Выпустить это наружу.

Даже после того, как Люсия позволила ему использовать силы при всех, он всё равно колебался. Она слишком глубоко вбила ему в голову необходимость скрываться. Если деревня узнает правду — его попытаются убить. И всё же её совет оставался прежним: продолжай быть добрым.

Когда ему было десять и один из мальчишек плюнул ему в лицо, обозвав ублюдком, Инденуэль мечтал только об одном — чтобы деревья схватили обидчика за ноги и подвесили вниз головой. Но деревья не откликнулись.

— Не корми деревья своей злостью. Однажды они ответят — и тебе не понравится то, что они сделают, — сказала Люсия, когда они остались одни. — Мы должны помнить это. Никогда не делай ничего из гнева.

— Но это не значит, что мы должны позволять им издеваться над нами.

— Да, они жестоки. Но не отвечай жестокостью. Бог не желает этого от тебя, — сказала Люсия.

Её советы были бесполезны.

Она искренне верила, что если они будут достаточно добры, люди однажды изменят своё мнение о женщине, воспитавшей ублюдка. Но это не сработало. У деревни было почти двадцать лет, чтобы измениться. И даже теперь, после смерти Люсии, Андрес продолжал считать её ведьмой.

Если Мартин решит, что Инденуэль продал душу дьяволу, пусть даже без метки на груди, жители не успокоятся, пока не выгонят его из Горного Перевала. Или не сделают чего похуже. Инденуэль не мог остаться и ждать такого приговора. Но мог ли он уйти, бросив Маттео, Эмилию и Айлу? Они нуждались в нём так же сильно, как он в них. Исчезнуть, ничего не сказав, он тоже не мог. Где они вообще?

Молча одевшись, Инденуэль чуть приоткрыл дверь.

В доме стояла непривычная тишина. Из соседней комнаты доносилось негромкое напевание Мартина. Был день, но снаружи не слышалось детских голосов.

Инденуэль скользнул к комнате Эмилии и Айлы и распахнул дверь.

Пусто.

— Остальные жители присматривают за ними, пока ты восстанавливаешься, — раздался слишком близкий голос Мартина.

Инденуэль вздрогнул и резко обернулся, уже выбрасывая руку вперёд, готовый ударить Мартина, прежде чем разум успел остановить тело. Ударить Верховного Старейшину — пусть даже случайно — было бы кощунством.

— Прости меня, — сказал Мартин, накрывая ладонью его руку. — Я не хотел тебя пугать.

Инденуэль попытался выровнять дыхание.

— Нет-нет. Это моя вина. Я просто не ожидал…

— Ничего страшного. В вашей деревне живут хорошие, богобоязненные люди. С Маттео, Эмилией и Айлой всё будет хорошо.

Для Мартина — возможно. Но покажут ли жители ту же доброту детям?

Мартин вложил ему в руки небольшой мешок с едой. Там были фрукты, овощи и сушёное мясо. Инденуэль тут же схватил морковь и начал есть. Ему было всё равно, что Мартин смотрит.

Где-то на задворках сознания всплывали наставления Люсии — сначала помолись и поблагодари Бога за пищу. Но сейчас ему хотелось только есть.

— Идём, присядем. — Мартин указал на два табурета.

Продолжая грызть морковь, Инденуэль подошёл к столу. Мешок с едой он прижимал к груди так, словно это был младенец.

— Ты готов ответить?

Инденуэль перестал жевать.

— Меня арестуют? Будет суд?

Мартин удивлённо моргнул.

— За что, дорогой мальчик?

— За то, что я использовал погодную силу дьявола?

Почему-то признать это оказалось легче, чем признаться в обладании всеми четырьмя дарами. Мартин внимательно изучал его, не выдавая собственных мыслей.

— Сколькими силами ты владеешь?

Инденуэль доел морковь и взял помидор.

— У моей матери был только один дар.

— И снова это не ответ на мой вопрос.

Он стал есть медленнее. Коротко взглянул на Мартина — на его сострадательное, хоть и встревоженное лицо — и снова уставился на помидор.

— Я управляю погодой.

Мартин молчал, продолжая ждать.

— Простите, что вернул летнее солнце. Я знаю, такое возможно только через дьявольскую силу. Но деревня погибала. Простите.

Мартин улыбнулся. И эта улыбка почему-то пугала сильнее, чем если бы он рассердился. Он наклонился вперёд, жестом предлагая Инденуэлю продолжать есть. Тот подчинился, хоть и медленнее.

— Когда погодник теряет близкого человека, ливни — обычное дело. Скорбь часто вызывает дождь. Но снежные бури — нет. — Инденуэль упрямо избегал его взгляда. — Последний раз такие бури упоминались ещё до Великого Потопа пять столетий назад, когда люди владели всеми четырьмя дарами.

Инденуэль продолжал смотреть на помидор, заставляя себя жевать.

— Поэтому я снова спрашиваю: сколько у тебя сил?

Он сглотнул и наконец поднял глаза.

— Я не хотел, чтобы деревня страдала. Простите меня, господин. Я… я владею всеми. Всеми четырьмя. Простите.

Он поспешно вытер подбородок, пытаясь скрыть дрожь в руках. Мартин посмотрел на него с искренним недоумением.

— Ты и правда думаешь, что виноват?

— Разве нет? Это противоестественно. Ни у кого нет больше одной силы. Если только… — начал Инденуэль.

Мартин откинулся назад, и на его губах появилась улыбка.

— Так ты действительно ничего не знаешь.

Инденуэль уставился на него.

Быть в неведении — чувство, к которому он привык с детства. Жители деревни никогда не подпускали его к себе, и ему приходилось лишь догадываться, что происходит вокруг.

— Прости за этот допрос, Инденуэль, но мне нужно было понять, насколько ты осведомлён. У вас здесь есть служитель? Кто-нибудь, кто проповедует вам слово Божье? — спросил Мартин.

— Иногда сюда приезжает странствующий священник. Он обходит все деревни Горного Перевала и дальше. Службы бывают примерно раз в месяц.

— Слышал когда-нибудь о Воителе?

— Да. Один из священников рассказывал о нём, когда я был маленьким. Легендарный герой времён до Великого Потопа. Его победа в великой битве принесла единство всей Сантолии.

Лицо Мартина оставалось спокойным, но в глазах вспыхнул свет.

— Мальчик мой, он не историческая фигура.

Инденуэль перестал жевать.

— Это тот, чьё пришествие было предсказано. Тот, кто изменит ход нынешней войны с киамцами. Мальчик, рождённый отчаявшейся женщиной, которая будет растить его одна. Настолько отчаявшейся, что он вырастет, так и не узнав пророчества о самом себе. Мальчик, которому будут дарованы все четыре силы Божьи — в эпоху, когда подобное уже давно считалось невозможным.

Мешок выскользнул из пальцев Инденуэля, и еда рассыпалась по земляному полу.