Интермедия Дух Сальмора

Глава 15 ИНТЕРМЕДИЯ: СТАЛЬНОЙ ДУХ САЛЬМОРА

Неррум Сальмор. Имя, что гремело по всей Империи, от заснеженных северных хребтов до знойных южных архипелагов. В тавернах его историю передавали шепотом, при свечах, боясь сглазить саму легенду. В военных академиях юные рекруты, с трудом удерживая тяжелые учебные мечи, повторяли его стойку — «Стойку Анархиса» — словно священную молитву, веря, что частица гения Сальмора перейдет к ним через отточенные движения.

Он был старшим сыном и наследником баронства Сальмор — суровой земли, где клинок всегда был важнее крови, а честь — ценнее всего золота в имперской казне. Там, среди ветров и скал, детей с пеленок учили трем добродетелям: не говорить лишнего, не бояться смерти и никогда не отводить взгляд от острия меча, направленного в твою сторону.

Каждое его утро начиналось одинаково, как отлаженный ритуал. Еще до рассвета, когда последние звезды цеплялись за черное небо, он уже стоял во внутреннем дворе родового замка. Запах льняного масла для стали смешивался с ароматом влажного камня и полыни. Ритмичный, гипнотизирующий звук точильного круга о сталь был его утренней молитвой. Затем следовали часы бесконечных упражнений — до тех пор, пока мышцы на руках не сводила судорога, пока дыхание не превращалось в густой пар в ледяном воздухе, а сознание не растворялось в медитативном ритме выпадов, парирований и ударов. В эти часы Неррум переставал быть человеком. Он становился сталью. Острием. Живым, дышащим оружием.

«Меч — это не просто кусок заточенного металла, Неррум, — говорил ему отец, старый барон Каэлен Сальмор, наблюдая за тренировками. Его собственный шрамчатый палец провел по клинку сына. — Это продолжение твоей воли. Твоих принципов. Ты либо достоин его, либо он сломает тебя. Третьего не дано».

Баронство Сальмор славилось своими рыцарями, равных которым не знала Империя. Их клятвы были крепче кованых цепей, а верность — незыблемее горных пиков. Сальморы не склоняли головы ни перед кем, и за эту гордость Империя платила им славой на площадях и кровью на полях сражений. Неррум же, первенец, был их лебединой песней — живой легендой, гордостью рода, мечом, которому уже при рождении прочили место в почетной страже при самом Императоре.

Он не знал страха. Вернее, он научился отсекать его, как садовник отсекает сорняк. Он не знал сомнений. Они были для него роскошью, которую воин не мог себе позволить. Только долг. И сталь. Но Судьба, коварная ткачиха, всегда отыщет мельчайшую трещину даже в броне богов.

Когда началась Великая Война, мир, который Неррум знал, обратился в пепел. Небо дрожало от грохота титанов-машиан, разрывавших землю, как гнилую ткань. Воздух пропитался сладковато-приторным запахом гниющей плоти и гари, который вскоре стал обычным, как собственное дыхание. Ветер, несущий гарь и смерть, стал единственным ветром, а Неррум шел против него, как корабль против шторма, словно шагая по собственным венам — туда, где сталь решала все.

Он командовали армиями, ломал строй вражеских полков, оставляя за собой лишь выжженные пустоши, где ни одно живое существо не смело поднять голову. Каждый день был боем. Каждый закат — хором умирающих. Пламя походных костров, гул боевых барабанов, вечный звон клинков… все это слилось для него в один сплошной, оглушающий гул, без начала и конца, симфония апокалипсиса.

Глаза его солдат, некогда полные огня и надежды, давно потухли, став плоскими и пустыми, как у рыб. Он же шел вперед, не оглядываясь, будто не замечая, как мир сгорает дотла вместе с его душой. Боль, усталость, человеческая жалость — все это осталось где-то там, далеко, под наслоениями застывшей крови и прокопченной стали. В конце концов, он и сам стал частью войны. Он был не на войне, он был Войной.

Роковая засада случилась в один из тех бесконечных, серых дней, что ничем не отличались друг от друга. Запах гари был привычным, слякоть под ногами — обыденной. Смерть шла рядом, а он принял ее шаги за эхо собственных. Слишком поздно.

Враг был готов. Их были сотни. Они выросли из-под земли, из тумана, сомкнув железное кольцо вокруг него. Каждый из них жаждал славы — стать тем, кто положит конец легенде. И Неррум сражался. Так, как может сражаться только прирожденный воин, загнанный в угол. Каждый его удар отзывался глухим гулом в костях противников, воздух звенел, разрываемый молниеносными взмахами его клинка. Он чувствовал, как под латами рвется кожа, как теплая кровь медленно стекает по ребру.

Но даже легенды смертны. Когда зазубренный клинок одного из наемников пробил сочленение его лат и вошел глубоко в грудь, сквозь легкое и сердце, боли не последовало. Лишь странная, непривычная легкость. Он выдохнул — и впервые за много лет ощутил настоящую тишину. Не ту, что наступает после битвы, полную стонов и хрипов, а бездонную, абсолютную.

Перед глазами, как на древнем витраже, мелькнула картина из детства: он, семилетний, стоит на коленях в замковом саду, солнце золотит верхушки трав, а его отец, еще не седой, еще не изможденный войнами, кладет ему на плечо тяжелую, твердую руку.

«Меч — не ради славы, сын мой, — говорит барон. — И не ради смерти. Он — ради смысла. Чтобы тот, кто слабее, мог спать спокойно».

«А где же смысл, если все мечи в мире погрязли в грязи, а слабые давно сгорели в своих домах?»— пронеслось в его угасающем сознании. И он закрыл глаза, ожидая покоя.

Но покой не пришел. Пришла тьма. Густая, тягучая, липкая. Но не небытие.

Его тело — изуродованное, истекавшее кровью — нашли те, кого в Империи звали лишь шепотом. Не священники с их молитвами. Не братья-рыцари с почестями. Сектанты. Люди в черных, неподобающе длинных плащах, от которых пахло серой, высохшей кровью и пылью древних склепов. Они несли с собой фонари, свет в которых был холоднее самого лютого зимнего ветра.

Его останки перенесли в подземное святилище и возложили на массивный каменный круг, испещренный рунами, чей возраст был старше самой Империи. Неррум, даже пребывая в объятиях смерти, слышал их. Слышал, как их монотонные, гортанные голоса рвут саму ткань реальности, как воздух в пещере становится густым и вязким, как сироп. Что-то шевелилось в его развороченной груди. Ледяной осколок вечности впивался в то, что когда-то было его сердцем. Лед с хрустом сменялся адским жаром, кровь в его жилах вскипала.

И когда он открыл глаза — он понял. Понял все, без слов. Сердца в его груди больше не было. Теперь там, за ребрами, пульсировал неестественным, фиолетовым светом осколок камня — темный кристалл, в котором билась и корчилась вмурованная тень. Он не мог дышать, не мог говорить, но видел — мир изменился. Краски потускне, звуки стали приглушенными. Его кожа побледнела до цвета старого пергамента, а в глазах, которые когда-то сравнивали с пламенем, теперь жила лишь бездонная пустота. Его душа, его «я», была заточена в этой кристаллической темнице, вечным узником. Он стал Дуллаханом. Нежитью. Орудием, чье существование больше не принадлежало ему самому.

Время потекло иначе. Оно измерялось не днями и ночами, не годами, а приказами, что отдавались прямо в его сознание, жгучими клеймами на его воле.

«Убей воеводу Тракана. Не оставь свидетелей».

«Приведи нам Артефакт Лунных Морей. Ценой твоей или чужой жизни — неважно».

«Исчезни. Ты никогда не был здесь».

Он убивал. День за днем, год за годом. Он убивал, пока его руки, некогда дрожавшие от усталости после тренировок, не забыли, что такое дрожь. Он слышал чужие мысли, страхи, последние молитвы своих жертв — они заменили ему его собственные. Когда культ сектантов эволюционировал, превратившись в могущественную и таинственную организацию «Некса», он стал для них не просто орудием, но и учителем. Тенью, обучающей новых агентов.

Его приводили в залы, где тренировались сироты, собранные после войн, что он когда-то вел. Дети с пустыми глазами, в которых он с ужасом узнавал отражение собственной пустоты. Зал для тренировок пах тем же, чем и его юность — металлом, потом и напряжением. Но теперь к этому триединству добавился запах старой крови, въевшейся в каменные плиты.

Он двигался среди них беззвучно, как призрак, и лишь скупой блеск его клинка выдавал, что перед ними не иллюзия. Новобранцы боялись его. Для них он был не человеком, а ожившей легендой, обернувшейся проклятьем. Он учил их тому, чему учили его: убивать без колебаний, смотреть в глаза смерти так же спокойно, как он сам смотрел в ничто.

«Боль — это шум, — звучал его механический, лишенный тембра голос на тренировках. — Отсеки его. Страх — это яд. Выведи его. Противник — это задача. Реши ее».

Иногда, в редкие мгновения бездействия, когда магия Нексы ненадолго ослабевала, к нему пробивались сны. Обрывки прошлой жизни. Искрящийся снег в родовом поместье. Белое платье женщины с волосами цвета воронова крыла, которую он когда-то любил и которой так и не сделал предложение. Ее смех. Голос несуществующего сына, каким он мог бы быть… и его собственный, детский голос, дававший клятву перед отцом: «Я стану героем, отец! Настоящим!»

Он пытался крикнуть тому мальчику,предупредить его, но его губы, как и тогда, в момент смерти, не слушались.

Прошли десятилетия. Империи, которые он защищал, рушились и перерождались в новые деспотии. Города, которые он освобождал, ветшали и начинали гнить изнутри. А он все стоял. Не старея. Не умирая. Не живя. Кровь бесчисленных жертв давно смылась с его лат, но ее запах, смешавшись с запахом металла, тлена и серы, навсегда впитался в его сущность. Он не знал сна. Не знал утешения. Он просто был. Как клинок, забытый на алтаре вечности, ржавеющий от времени, но все еще смертельно острый.

Но однажды — что-то изменилось. Воздух в каменных залах Нексы, всегда неподвижный и спертый, дрогнул. Даже древние руны на стенах, века излучавшие однообразную магию, вспыхнули тревожным, нервным светом. Он почувствовал это раньше всех — не умом, не магическим чутьем, а тем, что осталось от его боевого инстинкта. Воздух стал плотным, почти вязким. Тишина обрела вес и форму.

В главном зале гильдии, где обычно царили лишь шаги агентов и шепот отчетов, вспыхнули все светящиеся кристаллы разом, ослепляя и вызывая панику. И в арочном проеме главного входа, в обрамлении внезапно налетевшего ветра, застыла тень.

Это было существо, не похожее ни на что, что он видел за свою долгую жизнь и долгую смерть. Оно не источало ни магию, ни ауру живого существа. Оно было источником энергии, чистой, нефильтрованной силы. От него исходила вспышка такого масштаба, что казалось — сам мир, затаив дыхание, вдруг вдохнул заново.

Неррум, стоявший в тени у колонны, замер. И тогда камень в его груди — мертвый, холодный артефакт, десятилетия лишь послушно выполнявший команды, — отозвался. Не болью, не зовом хозяина. Слабый, но настойчивый толчок. Глухой удар. Ритм. Тот самый ритм, что он когда-то чувствовал в своем живом сердце, заливаясь потом на тренировках, предвкушая встречу с той, что в белом платье.

Медленно, словно преодолевая веками копившуюся ржавчину, он поднял взгляд. Существо стояло прямо перед ним, и в его присутствии даже мёртвые, как он, казались по-настоящему живыми. Оно смотрело на него. Не сквозь него, как все остальные, а прямо в него. В ту самую кристаллическую тюрьму, где тлели остатки его души.

И тогда, впервые за столетия, сквозь шепот приказов, сквозь гул войны в памяти, сквозь тишину небытия, в его сознании вспыхнуло нечто иное. Не приказ. Не долг. Не клятва. Не тактика. Всего одно слово. Простое и самое важное. Имя.

Его имя.

Зал для тренировок в недрах Нексы был его личным адом, выкованным из привычки и долга. Здесь, в колеблющемся свете смоляных факелов, бросавших на стены гигантские, пляшущие тени, пахло потом, страхом, сталью и дымом. Воздух гудел от приглушенных звуков ударов и сдержанных стонов. Неррум, словно мрачный метроном, перемещался между парами новобранцев.

Он был тенью, уроком, воплощенным предупреждением. Его броня, некогда сиявшая на солдатах Сальмора, теперь была матовой, поглощающей свет. Лицо, скрытое за глухим шлемом, не выражало ничего. Только голос — низкий, без тембра, словно скрежет камня по камню — доносился из-под стали.

«Ты умерла», — раздался его голос над ухом юной послушницы с рыжими волосами, которая слишком поздно среагировала на выпад товарища. Деревянный тренировочный меч больно впился ей в ребро. — «На полсекунды ты отвела взгляд. Этого достаточно. Смерть не ждет, пока ты соберешься с мыслями».

Девушка, по имени Лира, сдавленно кряхтела, пытаясь отдышаться. В ее глазах стояли слезы боли и унижения. Раньше Неррум видел бы лишь слабость, которую нужно выжечь. Сейчас он лишь констатировал факт. Он повернулся к спарринг-партнеру Лиры.

«А ты доволен? Убил испуганного ребенка. Настоящий воин. Ее крик на поле боя призвал бы стражу из соседнего гарнизона».

В глазах парня вспыхнуло неподобающее раздражение. Частица эмоции. Неррум отметил это и двинулся дальше.

Именно в эти моменты он впервые почувствовал перемену. Сначала — едва уловимо, как самое слабое дуновение в застоявшемся воздухе подземелий. После появления Существа, этого сгустка чужеродной энергии, камень в его груди не просто пульсировал раз в столетие. Он... вибрировал. Тихо, на грани восприятия. Это был не приказ, а фантомный шум, отдаленное эхо.

Но перемены пришли не в нем. Они пришли в самой Нексе.

Раньше задания были просты и кровавы: «Убить», «Устранить», «Доставить голову». Оснащение состояло из клинков, веревок и ядов. Выживание было личной проблемой агента. Теперь же, спустя несколько недель после появления Существа, все изменилось.

Одним утром, перед построением, к группе новобранцев вышел не только Неррум, но и тщедушный алхимик в запачканном плаще. Его дрожащие руки раздавали маленькие кожаные мешочки.

«По приказу Совета, — просипел алхимик, — вам выдаются вспомогательные снадобья. «Слеза стали» — три капли на рану заглушат боль острее самого крепкого виски. «Пламя саламандры» — выпейте, если вас подожгут, на час вы станете нечувствительны к жару. «Пыль глухого червя» — бросьте в огонь, и дым на час лишит чужаков обоняния».

Новобранцы перешептывались, с любопытством разглядывая флаконы. Неррум наблюдал молча. Для него, привыкшего полагаться только на сталь и выносливость, это было... слабостью. Костылем. Но эффективным.

Задания, которые он теперь получал, тоже изменились. Вместо сухого «Убить капитана стражи» теперь приходили свитки с пометками: «Капитан стражи. Ночной дозор усилили гончими псарнями лорда Вертага. Использовать «Благовоние пустоты», чтобы стереть свой запах. Обойти собак, проникнуть через восточный пост».

Он все так же выполнял их безупречно. Но теперь это напоминало не рыцарский поход, а работу лавочника, следующего инструкции. Вместо того, чтобы пробиваться с мечом наперевес, он и его группа новобранцев, включая Лиру, окуривали себя едким дымком «Благовония пустоты». Запах пота, кожи, страха — всего, что могла учуять гончая, — исчезал, будто их и не было. Они прошли в двадцати шагах от свирепых псов, те лишь беспокойно ворочались во сне, не чуя двуногой добычи. Охранники на посту полагались на нюх своих зверей и были зарезаны тихо и быстро. Цель была устранена в собственной спальне, даже не успев вскрикнуть.

И все это время камень в груди Неррума ныл тихой, необъяснимой тоской. Где был вызов? Где был честный бой, звон стали, где возможность посмотреть в глаза своей смерти? Это была не победа. Это была... процедура.

Однажды Лира, на одной из спарринговых схваток, сильно рассекла ладонь. Раньше она бы стиснула зубы и пыталась скрыть слабость. Теперь же она, бледнея, достала свой мешочек и дрожащими пальцами вылила на рану несколько капель «Слезы стали». Боль утихла, кровь свернулась почти мгновенно. Она с облегчением выдохнула и подняла взгляд на Неррума — не с благодарностью, а с вызовом.

«Снадобье сработало. Я могу продолжать», — сказала она.

Он смотрел на нее, на эту девочку, уже научившуюся полагаться не только на свои силы. Раньше он увидел бы в этом падение духа. Сейчас же он видел... адаптацию. Иную, чем та, к которой привык он. Некса менялась. Становилась не просто организацией убийц, а чем-то более изощренным, более холодным и расчетливым.

В коридорах цитадели теперь витал горьковатый запах сушеных трав и химикатов, перебивая знакомый запах крови и камня. Мастера-оружейники ворчали, что алхимики отвлекают новобранцев от истинного пути воина. Но Совет Нексы благоволил к новым методам. Эффективность выросла, потери снизились.

Неррум стоял в своей келье, глядя на стену. В его задании на завтра был пункт: «Применить «Благовоние пустоты» для нейтрализации обоняния сторожевых грифонов». Он смотрел на свой меч. Сталь, верная, простая, понятная. Мир вокруг становился другим. Более легким? Возможно. Но в этой легкости таилась своя опасность. И он, мертвый, чувствовал ее острее всех живых. Перемены витали в воздухе, густые, как дым от алхимического костра, и так же едки.

Воздух в главном тренировочном зале Цитадели Нексы был густым, как бульон, сваренный из пота, боли и решимости. Здесь были лишь ученики. Смертельно бледный юноша, чьи пальцы уже сейчас непроизвольно складывались в зачатки магических жестов, стоял плечом к плечу с коренастым парнем, от которого пахло серой и сушеными травами, и рядом с девушкой, чей взгляд выдавал врожденную жестокость будущего бойца.

Над всем этим царил он. Неррум. Неподвижный черный монолит в центре хаоса. Его шлем был повернут к группе, отрабатывающей базовый блок.

«Шаг в сторону. Не встречай силу силой, отведи ее. Твое тело — твой первый и последний щит. Магия не срастет перерубленную голову, а зелье не успеет подействовать, если клинок уже в твоем сердце».

Его голос, лишенный тембра, был похож на скрежет надгробия по камню. Универсальный и безжалостный. Это был самый важный урок, который Некса давала своим новым рекрутам: прежде чем учиться убивать, научись не умирать.

Структура Нексы стала стройной и безжалостной, как отточенный кинжал. Во главе всего стоял Триархат — три таинственные фигуры, чьи имена не произносились вслух. Их воля была законом, их видение определяло развитие всей организации. Именно они когда-то отдали приказ сектантам вырвать душу Неррума из объятий смерти и вмуровать ее в камень. Он принадлежал им в самой своей сути, и приказы, что жгли его разум, исходили именно от них.

Под Триархатом стоял Совет Девяти — три куратора от каждого крыла. От Боевого Крыла — сам Неррум и двое других: Локарт, бывший гладиатор-изгой, чье тело было картой из шрамов, и Орбальт, холодный тактик, предпочитавший добиваться побед расчетом, а не яростью. От Алхимического Крыла и Крыла Теней также было по три куратора, чьи имена ученики узнавали лишь в шепоте. Все они, включая Неррума, были подчинены воле Триархата.

Именно Триархат санкционировал создание новых крыльев, видя в унификации и специализации путь к абсолютной власти. И именно их незримое присутствие Неррум чувствовал острее всех — ледяное прикосновение к камню в его груди, когда исходила новая воля Владык.

После месяцев изнурительных тренировок под началом Неррума и его подчиненных, ученики проходили церемонию Выбора. Их оценивали, тестировали, и в конце концов они присягали одному из трех путей. Неррум наблюдал, как его «птенцы» разлетаются по разным гнездам. Он видел, как тот самый тщедушный юноша, которого он когда-то учил правильно падать, теперь с гордым видом носил серые робы мага-теневика. Видел, как коренастый парень, мастерски орудовавший кинжалом, предпочел ему ремесло алхимика.

Однажды, после тренировки, камень в его груди сжался знакомым ледяным ожогом. В его сознании прорвался не голос, а сама концепция приказа, исходящая от Триархата. Он развернулся и прошел в Зал Совета, где уже собрались остальные восемь кураторов.

В центре зала на трех каменных тронах, остававшихся пустыми, теперь висели три проекции — искаженные тени, в которых угадывались силуэты. Голос, прозвучавший в сознании всех присутствующих, был сборным — мужским, женским и чем-то третьим, нечеловеческим.

«Рост Нексы требует новых методов. Кураторы Алхимического Крыла и Крыла Теней, ваши отделы показали высочайшую эффективность. Продолжайте в том же духе. Кураторы Боевого Крыла… Ваша сила остается нашим Молотом. Но даже молот должен бить с хирургической точкой. Орбальт, твои тактические разработки получают высшее одобрение. Внедряй их».

Неррум стоял, ощущая, как воля Триархата давит на его сущность. Они не упомянули его напрямую. Но их обращение к Орбальту было посланием и ему: эпоха слепой ярости подходила к концу. Даже он, вечное оружие, должен был эволюционировать.

Выйдя из зала, он столкнулся с Локартом. Тот хрипло усмехнулся, проводя ладонью по шраму на шее.

«Слышал, «Стальной Дух»? Похоже, твои дни простых рубок сочтены. Теперь мы все — хирурги с топорами».

Неррум не удостоил его ответом. Он вернулся в тренировочный зал, где его ждала Лира — та самая рыжая девушка, теперь уже сделавшая Выбор в пользу Боевого Крыла.

«Мастер, — сказала она, глядя на него с тем же вызовом. — Орбальт говорит, что нам предстоит штурм особняка Грейспиров. Нужно будет использовать новые тактические схемы. С вашего разрешения, я хочу возглавить один из малых отрядов».

Он смотрел на нее. На эту девочку, выкованную в его аду, но которую теперь перековывали по лекалам Орбальта и воле Триархата. Камень в его груди холодно пульсировал.

«Ты получишь свою команду, ученица Лира, — прозвучал его безжизненный голос. — Покажи, на что способна новая Некса».

Он был оружием Триархата. Он был куратором. Он был учителем. И по мере того как Некса росла и усложнялась, он чувствовал, как эти роли вступают в противоречие, разрывая его изнутри. Но воля Владык была едина. И пока она направляла их общую мощь, ничто в этом мире не могло им противостоять.

Веками камень в его груди был абсолютом. Незыблемым, непостижимым якорем, приковывавшим его душу к воле Триархата. Неррум изучил его вдоль и поперёк в пределах доступного ему восприятия. Он чувствовал его холодную пульсацию, откликающуюся на каждый приказ. Он знал, как его магия сковывает его члены и заглушает его волю. Но он не понимал как.

Для Триархата, как и для него самого, камень был магическим «чёрным ящиком». Технология его создания была утрачена в тумане времён. Они могли его использовать, но не могли воспроизвести, починить или изменить. Это знание делало его рабство совершенным и безысходным. Он был вечным пленником в клетке, ключ от которой был не просто потерян — он был забыт, а сама конструкция замка считалась непознаваемой.

Все его мысли, вся ярость и отчаяние, упирались в этот непробиваемый барьер. Нельзя сражаться с тем, что ты не можешь постичь. Можно лишь подчиниться.

Всё изменилось с появлением алхимика Гина и его недавней активностью, после годов простоя.

Сначала Неррум отметил его как ещё одного странного фанатика или наёмника, коих Некса повидала немало. Но затем со временем до него стали доходить слухи, а потом и подтверждённые данные. Гин создал камень который по технологии был схож с тем что был у него в груди.

Не древний артефакт, не случайную находку. Он смешал реагенты и магию в тигле своего интеллекта и воссоздал утраченную технологию. Он не пользовался «чёрным ящиком» — он заглянул внутрь и собрал свой собственный.

В тот момент для Неррума рухнула догма веков. Если камень можно создать, значит, его можно и понять. Если его можно понять, значит, им можно управлять. А если можно управлять… значит, его можно и отключить.

Гин перестал быть просто человеком. В глазах Неррума он стал единственным в мире инженером-камнеделом. Ходячей библиотекой знаний, единственным ключом к замку его клетки.

Спасение Гина в лесу у Старой библиотеки не было для Неррума актом милосердия или верности Нексе. Это была стратегическая необходимость. Он не спасал человека — он защищал единственный актив, имеющий ценность для его личного проекта под названием «Свобода».

Гин был жив. Он вернулся в свою лабораторию и продолжил работу. И теперь, стоя в пустом тренировочном зале, Неррум впервые за столетия чувствовал не безысходность, а фокус.

Его план был прост и циничен:

1. Обеспечить выживание. Любая угроза Гину должна быть нейтрализована с максимальной эффективностью. Гибель инженера равносильна отказу от свободы.

2. Обеспечить прогресс. Любым путём способствовать исследованиям Гина. Чем больше тот знает о камнях, тем ближе момент, когда его знания можно будет применить к «первоисточнику» — к камню Неррума.

3. Стать незаменимым. Превратиться из простого охранника в ценного союзника и источник данных. Чтобы в день, когда Гин будет готов, его первым «клиентом» стал сам Неррум.

Вот только для реализации и поддерживания сего плана мешал ряд фактов, если бы Неррум стал активно интересоватся Гином то его могли начать подозревать в измене.

Пусть Триархат считает его своим верным «Молотом». Они видят лишь слугу. Они не видят, что их орудие теперь имеет свою собственную, чёткую цель. Острие меча потихоньку разворачивается в сторону тех, кто держит его рукоять.

Неррум посмотрел на свою стальную перчатку. Он был камнем, вечным пленником. Но теперь у него был инженер. А у инженера, рано или поздно, всегда находится инструмент, чтобы расколоть даже самый прочный камень.